Чудовища Мэшвилла

День с самого утра начался не самым приятным образом. За окном внезапно начался настоящий шторм: бушевал ливень вместе с градом, а ветер лишь усиливал его, и вместе они будто пытались выбить все стёкла. В какой-то момент, Оливии показалось, что она увидела силуэт в окне, до смерти напугавший её. Вскрикнув, Оливия выронила стакан, расплёскивая воду, тут же паникуя ещё больше. На её крик выбежал Говард. — Милая, что такое? Ты чего стакан уронила? — с этими словами, он отвёл её подальше от осколков и разлитой жидкости, пока Оливия всё ещё глядела в окно, в попытках узнать, действительно ли там кто-то был, или ей лишь показалось? — Вот так, — мягко сказал Говард. — Оставайся тут. Мы же не хотим, чтобы ты поранилась, верно? — …Спасибо, — с выдохом произнесла Оливия, глядя на избранника. Он всегда был очень заботливым, таким внимательным и осторожным — таким, каким и должен быть мужчина. Она чувствовала себя особенной рядом с ним… Такое счастье для неё, и Оливия не понимала, за что ей это досталось, поэтому только и могла благодарить судьбу за то, что свела их.        А сейчас, она была рада, что Говард больше не расспрашивал её, почему же она разбила стакан. Ей не хотелось тревожить его сильнее, зачем?        Готовя завтрак, Оливия заметила, как странно крутится Офелия возле её ног. Обычно проводившая время с отцом кошка вдруг стала прибегать к ней, высматривать, что же она делает, иногда даже, будто специально пробегала перед ней, чтобы она споткнулась. Оливия уже хотела на неё ругаться, но сдержалась, ведь это их любимая Офелия, член семьи. Да и разве плохо, если животное требует внимания? Отдав ей кусочек колбаски и погладив по мягкой, пушистой шёрстке, Оливия уже думала, что Офелия успокоится. Но за завтраком она начала ужасно громко мяукать, причём не на Оливию и не на Говарда, совершенно незнакомого ей до этого, а на окно. Вспомнив силуэт, что Оливия видела утром, она почувствовала, как ей становится не по себе, и, чем ближе был важный разговор с Говардом, тем сильнее было это ощущение. После завтрака, Оливия прибралась, накормила Офелию, и села же обратно за стол, ужасно волнуясь перед тем, что ей предстоит услышать. Перед решением, которое нужно принять. — Оливия, — Говард аккуратно приблизился к ней, галантно взял её ладонь в свои крупные, шершавые от мозолей руки, и так и держал, готовя её к тому, что он скажет дальше. Он не хотел её ранить, Оливия это знала, он желал только помочь. — Я хочу тебе только добра. Всего самого наилучшего. Так же, как и ты мне. — Это так, — отозвалась она. — Я знаю, милый, я тебе верю. — Тогда, пожалуйста, послушай, — и, вздохнув, он продолжил: — Твой отец, он хороший человек. Я знаю, что он старается. Я помню все те истории с ним, что ты рассказывала. Но я вижу, что сейчас, по крайней мере… В его положении, он не способен больше заботиться, ни о тебе, ни о себе… — А Офелия? — уточнила Оливия. — М? — Говард, наверное, сначала не понял вопроса, а, вдруг осознав, чуть усмехнулся. — Да, и о кошке тоже. Он больной человек. Все эти истории, о монстрах, об обращении… Что он сам обращался… И эта странная машина его отца… Он это выдумал, и всё то, что он делает, это только попытка привлечения внимания. Видишь, ты выросла, и теперь он не знает, что с собой делать. Приехал в эту дыру… М-местность. Ходит по кладбищам в страшный мороз, рассказывает сказки… Он же просто бредит, Оливия! — Но… — она вздохнула. Всё это было ужасно слышать, она совсем не хотела верить в это. История, которую Финн не смог завершить, казалась бы обычной страшилкой, если бы не подробные описания деталей, какие-то непонятные скачки во времени, избегание других тем, либо не самых приятных, либо совсем непонятных для него. Он рассказывал так, словно верил в то, что он говорит, а Финн никогда не был хорошим сказочником… Но монстры нереальны. Люди, превращающиеся в чудовища, нереальны, и отец не был одним из них. Он же никогда не обращался при Оливии, иначе, она бы это знала, запомнила это в деталях, смогла бы описать его с точностью и без увиливаний. К сожалению, напрашивался только один вывод, и Оливия, с тяжёлым сердцем, уже была готова принять его. — Мы всё ещё можем помочь ему, — проговорил воодушевляюще Говард. — Но не своими силами. Мы должны обратиться с этим к специалистам. Это именно то, что Оливия ожидала, но, вместе с тем, боялась услышать. Однако, когда её уже поставили перед фактом, она совсем не боялась. Наоборот: она была чересчур спокойной, что её отца нужно будет отправить в лечебницу. Оливия объяснила себе это тем, что она лишь абстрагировалась эмоционально, чему её учил и сам Финн. Но она знала, что это ненадолго, пусть сейчас и поможет справиться с принятием факта необходимости такого. — Я понимаю, — кивнула Оливия. — Но и ты должен помочь в этом. Нам нужно вернуться в Эшфилд… — Мы не можем сдать его здесь? — его вопрос вогнал девушку в ступор. Он действительно не знает, совсем ничего? — Нет, больницы давным-давно нет, — объяснила терпеливо Оливия, а Говард виновато произнёс: — Прости, милая… Я подзабыл. — Всё хорошо, — Оливия улыбнулась, на пару секунд, а затем стала серьёзнее, и тут же спросила: — Так ты поможешь?.. — Конечно, — Говард мягко и очень красиво улыбнулся: так, как может лишь он, с блеском его любящих глаз и ямочках на щеках. Когда бы ни выпадал шанс помочь Оливии, он всегда выглядел именно таким, счастливым. — Вы можете остаться у меня… И ты, если захочешь, сможешь. Настолько долго, насколько захочешь… Это предложение вызвало искреннее удивление, но при этом и настоящее смущение у девушки. Это очень показательный для неё поступок: они не женаты, почти что не целовались, и он предлагает пожить у него. Конечно же, Оливия понимала, к чему это ведёт, но, чем больше она об этом размышляла, тем сильнее она убеждалась в том, что так было бы правильно. Несмотря на предстоящие трудности, в душе Оливии поселилась надежда, что всё наладится, и отец получит необходимое лечение, обретёт вновь самого себя, а у Оливии теперь будет шанс на хорошую, спокойную жизнь, такую, о которой можно лишь мечтать. — Говард… — она смущённо захихикала, заправляя тёмные, кудрявые волосы за ухо. — Это было бы славно, но я думаю, что папа не захочет… У нас ведь есть дом в Эшфилде. — Конечно, — произнёс Говард с мягкой улыбкой, пусть и выглядел он очень расстроенным, а потому Оливия поспешила прервать его печальные мысли: — Но… — она. — Я была бы рада оставаться у тебя, когда всё закончится… Это, казалось, обрадовало Говарда, и он аккуратно поцеловал тыльную сторону ладони девушки. — Я так рад это слышать… Но, что бы ты ни решила, я всегда буду рядом. Подобные слова она часто слышала от отца. — Спасибо… — вновь вздохнула девушка, поправляя волосы. — Большое спасибо, Говард… Ты так помогаешь… Её благодарность прервал глухой стук из комнаты Финна, будто он ударился о стену. Офелия, что вновь уставилась на окно, внезапно вышла из своего ступора и понеслась к комнате, сметая на своём пути даже стулья. От Говарда же послышалось громкое цоканье и тяжёлый вздох. — О чём я и говорю. Даже встать не может, — бурчал он. Оливия же, порядком задетая его словами, резко пресекла это: — Прекрати. Только она встала, как тут же, ладони Говарда вернули её к себе, заставили обернуться. Это было резко, неожиданно, настолько, что Оливия даже немного испугалась, но, видя лицо избранника, она тут же смягчилась. На нём она видела сожаление, вину и огромный стыд. — Прости меня… Прошу, пожалуйста. Я правда сглупил… — Не говори так больше о нём, — попросила Оливия. — Конечно, конечно не буду… Прости… — Всё хорошо, — вздохнула она и аккуратно убрала руку. — Я посмотрю, что случилось. — Конечно, милая, иди… Сжалившись, Оливия мягко улыбнулась ему и погладила его по тёмным, густым волосам. Набравшись смелости, девушка медленно зашагала в комнату, где всё ещё был её больной отец. Осторожно, она медленно, почти не дыша, открыла дверь. Зайдя после в комнату, она поспешно и очень тихо закрыла её. А там, на кровати, сидел проснувшийся Финн с успевшей запрыгнуть на его колени кошкой. Он гладил её, не отрываясь, говорил самым сладким голосом. — Офелия, ну что ты сегодня такая? Кто распереживался, хм? Кто же? Он говорил, а Оливия не могла выбросить из головы мысли о его сумасшествии. В каждом его движении, в каждом тоне его голоса, в каждом слове она видела подтверждение того, что он был нездоров. Оливия попробовала сконцентрироваться, на этой его фразе, она безобидная и вполне нормальная, к тому же, папа и раньше так ласково разговаривал с Офелией. Но всё это было будто подтверждением его болезни. Каждое его неосторожное движение, что замечала Оливия, лишь сильнее убеждало её в этом, что нужна, просто необходима помощь. Постаравшись привлечь к себе внимание, Оливия прокашлялась, а Финн в это время уже безудержно расцеловывал макушку терпеливой Офелии. — Ты же мой нервный комок шерсти, — сказал Финн напоследок и отпустил кошку на пол. Когда же он, наконец, перевёл взгляд на Оливию, та увидела в его глазах такую печаль и такую боль, при этом слепоту к своему же собственному состоянию. Финн, тем не менее, улыбался ей, и так радостно, что она не могла не сочувствовать ему. Каким бы он ни был, он любил её… И от этого, осознание, что его придётся сдать в место, куда он даже психиатром не захотел бы возвращаться, вдруг обрушилось на неё волной, сбивая с ног и лишая возможности вздохнуть. — Доброе утро, Оливия, — сказал мягко папа. — …Доброе, — выдавила из себя она. — Как… как тебе спалось? — Крепко, — задумчиво и со слабой улыбкой произнёс Финн. — Не сказал бы, что очень спокойно, но я выспался. А ещё ударился о кровать головой, но всё хорошо. А ты как, дорогая? Оливия не знала, что сказать. Ночь была сложной, она очень долго не могла позабыть о рассказах отца, созданных его помутневшим рассудком. В голове её был какой-то безумный ураган отрывков слов, которые смогли успокоиться лишь к утру. И то, они вернулись, вновь затягивая Оливию в вихрь тревожных мыслей, и от этого уже не получится абстрагироваться… — Было тяжело, — честно призналась она с колотящимся сердцем. Ей было ужасно стыдно тревожить его, ведь он сам не мог справиться со своими же кошмарами прошлого, превратившиеся в рассказ о чудовищных пациентах лечебницы Мэшвилла. Это было тяжело для него, а нагружать его сильнее Оливии совсем не хотелось. — Ох, Оливия… Прошу, прости, что нагрузил тебя всем этим. Ты, должно быть, ничего не помнишь, и это хорошо, но… — Папа, не надо, — Оливия держалась изо всех сил, чтоб не всхлипнуть от переполняющего её страха, за его прогрессирующее сумасшествие, вины, за то, что он теперь жалеет о том, что лишь поделился своими проблемами, терзающие его так долго, и тревожного ожидания того, что будет дальше. Заметив удивлённый взгляд отца, она тут же попробовала спрятать все эти чувства. Снова его тревожить? А если ему станет хуже? И как ему рассказать о всех новостях? — Просто… Может, пойдёшь завтракать? Я могу тебя… познакомить… Финн вновь улыбнулся, как казалось Оливии, через силу. Он явно пытался показать, что всё хорошо, но это просто было не так… — Конечно, я был бы рад, — сказал он мягко и встал. — Всё в порядке? Может, тебе помочь? — спрашивала обеспокоенная Оливия, стараясь помочь ему встать. На это Финн, не выдержав, рассмеялся, чуть ли не кашляя. Девушка уже испугалась, что у него, возможно, припадок, но папа вдруг сказал: — Оливия, дорогая, тебе не нужно вот так беспокоиться обо мне. И преспокойно вышел, без чьей-либо помощи. Оливия же поспешно вышла за ним, стараясь сделать так, чтобы Финн ни о чём не беспокоился, и даже ничего самостоятельно не делал. Она и положила еду ему на тарелку, и сама налила воды, чуть ли не пододвинула стул, но вовремя остановилась. За этим же очень пристально наблюдал Говард. Он глядел внимательно, не на Оливию, а на Финна, казалось, слишком уж долго. Но Оливия ничего об этом не думала, не думала и о том, что Финн под его взглядом стал очень уж тихим. — Я бы хотела вас познакомить получше, — смущённо улыбнулась Оливия. — Говард, это Финн, мой отец… Обращаясь к нему, Оливия указала раскрытой ладонью на Финна. — Папа, это Говард… — она даже не знала, как ей представить его. Жених? Скорее всего, но такое смущение одолело её, что она даже не могла сказать этого вслух. Финн, понимая это, произнёс: — Приятно познакомиться, Говард. — Мгм, — промычал он в ответ, стараясь улыбнуться. Оливия, наконец, увидела это напряжение между ними, и смущение отошло на второй план. Что же ей делать? Как разбавить эту обстановку, да и можно ли? Из размышлений её вывел Говард: — Ты расскажешь ему? Оливия вздохнула. Стоило бы, да, но как сказать ему? Как убедить отца поехать? А вдруг он начнёт возмущаться, вдруг он обидится? И, самое главное, перестанет ей верить? Как ей сказать это помягче? Решив, что лучше всего будет сказать ему лично, с глазу на глаз, Оливия повернулась к Говарду и произнесла: — Да, только, не мог бы ты выйти, пожалуйста? — она не хотела выгонять его, но понимала, что такой разговор не должен происходить при человеке, с которым отцу было бы неприятно находиться. — Зачем? — возмущённо спросил Говард, явно задетый этим, но Оливии сейчас было не совсем до этого. Не до того, чтобы объяснять ему, что этот разговор должен быть личным. — Говард, — твёрдо сказала она. — Выйди. Говард помолчал пару секунд, затем он отодвинул стул и без слов вышел, и не просто в прихожую, но и на крыльцо дома, на улицу, где бушевал шторм. Он даже не взял плащ, совсем ничего, чтобы укрыться, и Оливия этого испугалась, однако решила попозже поговорить с ним об этом. Она повернулась к отцу и произнесла: — Папа… Нам нужно поговорить… — Я знаю, — с выдохом произнёс Финн. Оливия заметила, что он ни разу за это время не притронулся к еде. — Может, сначала поешь? — предложила обеспокоенно она, стараясь как можно сильнее оттянуть этот разговор. К ней вновь вернулась тревога, дрожали пальцы на холодных, нежных руках, пересохло в горле, а сердце стучало с бешеной скоростью. — Пожалуй… я не голоден, — Финн попробовал улыбнуться, но Оливия знала, что ему это даётся ужасно тяжело. — Я бы хотела, чтобы ты поел. Пожалуйста, — почти шёпотом произнесла девушка. — Оливия, — сказал он. — Ты хотела поговорить со мной. — Да… — она сглотнула. — Да, верно… И она задумалась. Как ему рассказать такое? Что вообще говорят в таких ситуациях? А если он не захочет, его придётся затолкать силой? Оливия понимала, что напрямую нельзя сказать. Нет. Она решила сказать лишь половину правды. И это всё было нелегко: папа учил её не врать, и до сих пор она всегда была честна и с ним, и с другими. Но сейчас, ради его же блага, нужно было врать. Для того, чтобы помочь ему, чтобы его кошмары закончились. Чтобы он зажил снова, самим собой, каким она знала его все двадцать лет. Он стал бы вновь заботиться о себе, забыл бы о бреднях с чудовищами, пережил бы, наконец, свои трагедии, в целом, зажил по-старому, своим здоровым собой. Врать было неправильно, но по-другому просто не выходило. — Я думаю, что тебе нужно к врачу… В Эшфилд, — выговорила Оливия дрожащим голосом. — Ты явно… нездоров… Тебе нужно хорошее лечение, а доктор не всегда сможет приезжать на дом… Тем более, сюда… Финн молчал, а его дочь чуть ли не тряслась от страха. Он понимает, что она имеет ввиду? Знает ли? Что, если он действительно раскусил этот план? А если нет, то, когда узнает, перестанет ей верить? Уж точно перестанет. Да, в этом не было никаких сомнений, но, пожалуй, если ему станет легче от этого, Оливия была бы только рада. Возможно, отец сам бы поблагодарил её после этого… Возможно, возможно… — Оливия, я думаю, без доктора можно и обойтись, — произнёс он спокойно, и Оливия, вздохнув, решила, что он ничего не понял. — Нет, я боюсь, что тебе может стать хуже… Я не хочу… Вновь тишина, неловкая, дискомфортная. Так неприятно, так неудобно сидеть, и Оливия не знала, как найти себе место, чтобы она могла справиться с этим. — Я хочу, чтобы мы хотя бы… проверили тебя… — выговорила вновь она, стараясь скрыть дрожь в своём голосе. — Я очень боюсь, папа… Финн выдохнул, а, когда Оливия посмотрела на него, она увидела на его уставшем лице лёгкую улыбку. — Дорогая, если тебе так станет легче, то хорошо. Если у меня что-то найдут, я могу остаться в больнице. Не переживай только, ладно? Оливия готова была расплакаться. Это был он, старый-добрый Финн Кальтенбреннер, её папа, одураченный ею же, но совсем не подозревающий этого. Он доверял ей, всецело, и у него явно было какое-то просветление в сознании. Но каким же уставшим он выглядел, каким больным… Оливия чувствовала себя самым ужасным человеком на свете. Она обманула папу, того, кто, не зная её, приютил, дал крышу над головой, любящий дом, и, несмотря на всё, вырастил её, как родную. Она иногда даже забывала, что он только приёмный отец. И она вот так предаёт его, пусть и в благих намерениях, но это всё равно предательство. Это очень плохо, несправедливо, но так просто должно быть. Ради него же. Ради них, ради Оливии… — Спасибо… — проговорила она, сдерживая слёзы. — Я очень рада, правда… Спасибо… — Оливия, — ласково позвал её Финн, и она, встав со своего места, прошла к нему, и оба они обнялись, как и раньше: тепло, по-семейному, очень любяще. — Что бы ни случилось, я буду в порядке. Я всегда буду за тебя, слышишь? Это звучало так, словно он понимал, что будет. Оливия уже была в этом уверена, он будто прощался, если не навсегда, то на очень, очень долгий период, и Оливия только чувствовала себя хуже с каждой секундой. — Слышу, — тихонько сказала она. — Спасибо, папа… Большое спасибо… Они так обнимались ещё очень долго, пока Финн, усмехнувшись, не произнёс: — Твой друг, наверное, уже весь замёрз. Может, и ему стоит сходить в больницу? Оливия посмеялась, и горько, и весело. — Я его позову, — сказала она, и они выпустили друг друга из объятий. Оливия прошла, через прихожую к двери и чуть приоткрыла её. За ней показалась спина курящего Говарда, и Оливия подозвала его: — Ты можешь зайти. — Правда? — удивился он, выкидывая недокуренную сигарету. — А я-то думал, я пёс, меня можно выкинуть на улицу, на целый день. — Прости, пожалуйста, — Оливия шире открыла дверь. — Заходи, не мёрзни. — Нет, вдруг я папашу твоего оскорблю? — Говард, перестань, я не хочу с тобой ссориться! — воскликнула с сожалением Оливия. — Пожалуйста, зайди, мы уже всё обговорили. — И, что, он согласен? — спросил он, оглянувшись на Оливию через плечо, на что та кивнула. — Отлично, мы отправимся завтра. — Уже завтра? — ахнула Оливия, пропуская Говарда внутрь. — Но это так скоро… — Милая, с этим нельзя медлить, ты же понимаешь. Завтра единственный поезд в Эшфилд… — Говард перешёл на шёпот, чтобы Финн наверняка не услышал. — Его не будет потом целую неделю, а, может, и дольше. — Хорошо, я понимаю, — вздохнула Оливия. — Спасибо, что позаботился об этом… — Я рад помогать, милая, — Говард поправил свои слегка влажные волосы и улыбнулся, смягчившись. — Пойдём, нужно собираться. — Хорошо, — согласилась она, и оба они вышли из прихожей. Говард отправился собирать всё необходимое, а Оливия решила вновь обратиться к Финну, чтобы предупредить его. — Папа, нам придётся поехать уже завтра, — сказала она, поджимая свои губы, а отец, закончивший уже свой завтрак и помывший посуду, спросил: — Хорошо, но к чему такая спешка? — Поезда долго не будут ходить… — вздохнула Оливия. — Говард сказал, что из-за этого не стоит медлить. — Так и быть, — напряжённо ответил Финн. — Послушаем твоего Говарда. — Прости, пожалуйста, — снова извинилась Оливия. — Прекрати, — отец повернулся к ней. — Ты слишком много извиняешься, но всё в порядке. Я всё понимаю. Оливия затихла. Тревога её никуда не ушла, она говорила ей рассказать теперь всё, и быть честной, но она не решалась. Финн, пусть и был сейчас в адекватном состоянии, мог с лёгкостью выйти из него, а это — последнее, что ей хотелось. Нервничать тут уже ни к чему, уже всё решено. И Оливия решила, что расскажет, но уже в дороге, или, по крайней мере, на пути к лечебнице. Так или иначе, он всё узнает. Сборы были недолгими. Говард помог собрать вещи, всё, что было необходимо всем им, в их новой жизни. Финну, конечно, не нравилось, что Говард ковыряется в его вещах, и уже хотел отчитать его, но Оливия вовремя остановила отца, сказав, что она проследит за всем, а Финн сможет отдохнуть. Он хотел ещё поспорить, но Оливия успокоила его, попросив не нервничать. Ночью же, Оливия вдруг проснулась в холодном поту. Она не знала, что произошло, и что так сильно её напугало, но она вскочила, тут же бросилась к выключателю. Было невероятно странное чувство, что за ней следят, или, возможно, в комнате кто-то был… Краем глаза, она увидела какое-то движение в окне. Оливия застыла на месте, стараясь разглядеть, не поворачиваясь при этом, что же там такое могло быть? Ей мерещится? Она только устала, и от этого ей кажется, что здесь кто-то есть? Она ничего не понимала, но знала, что ей было страшно даже шевельнуться… Спустя пару секунд, Оливия, всё же, решилась. На счёт три, она резко развернулась к окну, но за ним она увидела лишь темноту. Никто не стоял у окна, не было никаких посторонних звуков, кроме завывания ветра на улице. Стараясь успокоиться, она стала медленно и размеренно дышать, затем и считать до десяти, как это и делал отец. Только, его тревожность была гораздо сильнее, чем её, и он считал гораздо дальше десяти, буквально каждую секунду он проговаривал, и в уме, и, иногда, вслух. Так что привычку считать для успокоения она переняла именно у него, и сейчас это было как раз кстати. Чуть успокоившись, Оливия громко вздохнула, стараясь выпустить этот страх. Она решила, что ей показалось, что, возможно, ей приснилось что-то страшное, и из-за этого-то она и проснулась, а видения в окне были лишь остатками того самого страшного сна. Но, на всякий случай, она решила оставить свет, просто на какое-то время, до того, как снова захочет спать. Она прошла обратно к своей кровати, думая о завтрашнем дне. Всё разворачивается очень быстро, даже слишком. Ей придётся так рано проститься с папой, так рано уехать, оставить всё, очень резко поменять свою жизнь. Она даже не сразу задумалась об этом, но сейчас, когда есть время, она могла немного поразмышлять. Ведь это всё очень резко, неожиданно. Да, это относительно положительные изменения, и, всё же, не поторопилась ли она? И не слишком ли торопится Говард со всем этим? Это, с одной стороны, было хорошо. Ведь они и так достаточно давно общались, но разве бывает дружба между мужчиной и женщиной? По идее, к этому всё и шло, к тому, что они в итоге съедутся, поженятся… Но это было теперь так близко, и от этого было немного страшно. Оливия, всё же, доверяла Говарду. И, если нашёлся такой мужчина, думала она, то лучше не упускать его. Успокоившись, она подумала об отце. Они ведь очень долго не смогут увидеться, пока его не выпустят. Да, она сможет посещать его, но как часто? И захочет ли папа видеть её после такого? «Ну, нет, конечно захочет…» — думала про себя Оливия, прикрыв глаза. Ведь так и есть, он будет рад ей точно. Насчёт этого не стоило переживать… И, всё же, она не могла не чувствовать себя самым худшим человеком на Земле. Оливия сама не заметила, как заснула. Сон этот показался ей каким-то слишком быстрым, он очень скоро закончился, и при этом всё ещё оставалось какое-то неприятное чувство… Разбудил её Говард, вышедший из гостиной, где он и спал. — Доброе утро, милая, — очаровательно будил он её, и Оливия не могла не улыбнуться. — Доброе, — ответила она, приподнявшись на кровати. — Почему у тебя горит свет? Разве так удобно? — спросил обеспокоенно Говард. — Ты как себя чувствуешь? — Нормально, — вздохнула Оливия с улыбкой. — Только волнуюсь. — Милая, не волнуйся. Совсем скоро всё изменится, — говорил он, и Оливия не могла не согласиться. Конечно, всё изменится, но именно это и волновало её. Вскоре, они вышли, подготовились ко дню и окончательно собрали все вещи. Финн посмотрел, всё ли на месте, сначала самостоятельно, но затем Говард вмешался и несколько раз подряд проверил все вещи, от и до. — Я ведь уже всё проверил, — нахмурившись сказал он, но Говард притворился, что не слышал. Оливия, глядя на это, чувствовала себя невероятно неуютно, совсем не знала, что делать. Поэтому, отведя отца в сторону, она спросила, стараясь отвлечь его: — Ты подготовил коробку Офелии? — Конечно же, — улыбнулся он. — Как я мог забыть? Самая лучшая коробка для самой лучшей кошки. Оливия улыбнулась: она была рада видеть жизнь в нём, возможно, то немногое, что осталось в нём из его здравого рассудка. Девушка пыталась успокоить себя тем, что ему станет легче после лечения, но в голову закрадывалась другая мысль, что, если его лишь сильнее искалечат? В итоге, все вещи были собраны. Большинство из них взял на себя Говард, как самый дееспособный. Оливия взяла на себя чуть меньше, но таким образом, что папе оставалось только взять коробку с высунутой головой Офелии. — Может, лучше я понесу, дорогая? — спрашивал Финн, на что Оливия только мотала головой. — Папа, не стоит. Мне совсем не тяжело, — улыбалась она. Отец пытался ещё спорить, но попытки его не увенчались успехом. В конце концов, они дошли до станции и, дождавшись поезда, забрались туда. Поздоровавшись с немолодым проводником, показав ему билеты, они уселись. Оливия заметила, что Финн как-то странно задержал взгляд на нём, будто это был его старый знакомый. Они улыбнулись друг другу, кивнули, и проводник сразу же убежал по своим делам. — Ты его знаешь? — спросила Оливия, когда папа сел напротив них. — Да, мы с ним виделись… несколько раз, — объяснил Финн. — У Вас так много знакомых, — прокомментировал Говард с неясной интонацией: это была либо усмешка, либо сарказм, либо простая безобидная шутка, и Оливия не поняла, чем именно являлось его высказывание. — Ну, да, — только улыбнулся Финн и, отставив коробку на сидение, достал оттуда Офелию и посадил себе на колени. Та вела себя невероятно спокойно, сначала глядя из окна, а затем и вовсе заснув. Её примеру последовала и Оливия, нечаянно уронив голову на плечо Говарда. В этот раз сон тоже прошёл быстро, достаточно легко, но Оливия проснулась с ужасным чувством внутри, будто ей снился самый отвратительный сон, который она и не помнила, отчего становилось лишь хуже. Спал и Говард, вот только, кажется, ему ничего такого не снилось. Просто обычная дрёма, после которой он будет чувствовать себя в порядке. Оливия слегка улыбнулась, глядя на него. Обычно ухоженные тёмные волосы были сейчас немного растрёпанными, закрытые веки подрагивали вместе с длинными ресницами, длинный нос выделял его профиль, подчёркивая некую «породу», которая и чувствовалась в нём. Оливия перевела взгляд на отца. Он смотрел в окно и, как казалось, сна не было ни в одном глазу. Офелия спала на его коленях, а Финн в это время не мог сомкнуть глаз. Девушка осторожно поднялась и тихонько пересела к отцу, стараясь не будить ни Говарда, ни Офелию. Они улыбнулись друг другу, слабо, уставше и как-то грустно. Оливия набиралась смелости, чтобы сказать ему. Это было нужно, это было правильно. Но страх сковал её, буквально лишил её возможности говорить. Всё внутри кричало: «Скажи, скажи! Скорее! Потом будет поздно!» Оливия, отвернувшись, ещё попробовала дать себе несколько секунд, если точнее, три, чтобы, наконец, сказать, но даже так, у неё не вышло. — Как ты, Оливия? — этот вопрос почему-то очень напугал её, скорее, своей неожиданностью. Она резко вздрогнула и вновь взглянула на отца, после тяжело вздохнула и произнесла дрожащим голосом: — Мне нужно сказать кое-что. — Что такое? — спросил спокойно Финн, но Оливия просто не могла уже выдержать. Странно, но в этот же момент проснулась Офелия, потянулась и пересела, мяукнув, на колени Оливии. Она знала, что её юбка после этого покроется слоем шерсти, но сейчас её волновало другое: то, что у неё безудержно полились слёзы из глаз. — Мне страшно… Очень страшно… — шептала, всхлипывая, она. — Мы не везём тебя в обычную больницу… Ты… опять будешь в этом ужасе… Но… Я не знаю, как по-другому… помочь, я очень хочу помочь… пожалуйста, прости… Оливия закрыла лицо руками, скрывая свои слёзы. Прошло совсем немного времени, прежде, чем она почувствовала, как папа мягко притягивает её к себе и успокаивающе обнимает. — Оливия, дорогая моя, — говорил он тихо, так успокаивающе, будто убаюкивая, как тогда, когда они впервые встретились: двадцать лет назад, когда разрушился её дом, и было некуда пойти. Он успокаивал её, а затем начал петь какую-то колыбельную. И, пусть Финн не был прекрасным певцом, она, всё же, смогла уснуть, несмотря на пережитый ужас. Ведь оба они были там, и он тоже потерял всё, что только мог. И тогда справиться с этим смогла лишь Оливия. Сможет ли она помочь ему теперь, как он ей? Не ведёт ли она его на ещё большую пытку? — Пожалуйста, не плачь, — тихо попросил он, вздохнув. — Я всё понимаю. Я и так это знал. И, если доктор найдёт что-то, я там останусь. Так будет лучше, ты будешь вдали от Мэшвилла… И я буду спокоен. Я знаю, что ты желаешь мне только добра. Спасибо тебе, дорогая… Эти слова, несмотря на попытку Финна успокоить её, лишь заставили её плакать сильнее: от безысходности, вины и отчаяния, в котором застряли они оба. — Но, если… если заберут, то мы так долго не увидимся… — всхлипнула Оливия вновь, пока он мягко гладил её по волосам. — Ты ведь можешь навещать меня, — Финн улыбался, а у Оливии назревал вопрос: как папа может быть сейчас так спокоен? Ведь она его обманула, теперь собирается оставить в клинике, и, неизвестно, станет ли ему лучше, хуже, выйдет ли он вообще? — Папа… — Оливия вздохнула. — Ты разве не злишься? Не грустишь? Совсем?.. — Дорогая, не волнуйся об этом, — он поправил её волосы. — Прошу, не нужно. Финн вскоре выпустил дочку из объятий и достал из грудного кармана небольшой носовой платочек, аккуратно сложенный квадратиком. Протянув его Оливии, он сказал: — Скорее, вытри слёзы. Оливия, дрожащими руками, взяла платок, аккуратно вытерла слёзы и высморкалась. — Я очень боюсь потерять тебя… — шептала она, немного подуспокоившись. — И я боюсь, — произнёс Финн, и Оливия, убрав платок, заметила, как он перевёл взгляд со спящего Говарда обратно на неё. Не обратив на это внимания, она снова сконцентрировалась на разговоре. — Но я буду в порядке, — она уже улыбнулась, стараясь подбодрить отца. — Это точно. — Раз ты уверена, — Финн усмехнулся. — Пожалуйста, помни, что я всегда на твоей стороне. Что бы ни случилось. — Помню… — Оливия выдохнула. — Спасибо большое, папа… Ей не стало легче, совсем нет. Оливия только хотела, чтобы папа больше не беспокоился, чтобы он не утешал её, пока она едет сдавать его в сумасшедший дом, ведь это так неправильно, так гадко с её стороны, так просто нельзя… Поезд дрогнул, внезапно для всех, и вдруг остановился, заставив Говарда проснуться. — Гм… — мычал он, открывая глаза. — Что это? — Похоже, остановка, — усмехнулся Финн, а вместе с ним хихикнула и Оливия, но Говард сделал вид, что не услышал этого. Тут же из соседнего вагона вышел тот же самый проводник с выпученными глазами. — Оставайтесь на местах! — выпалил он и направился в следующий вагон. Финн и Оливия переглянулись, а вместе с ними и Говард. — Что ж там такого? — фыркнул последний, скрестив руки. — Что-то серьёзное, похоже, — вздохнула Оливия. — Значит, подождём, — Финн чуть улыбнулся. И все трое стали ждать. Мучительное, долгое ощущение, и ведь делать даже нечего. О чём здесь разговаривать? Достать книжку, почитать? Посмотреть на плотную стену деревьев густого леса, окружившую железную дорогу? Это статично, очень медленно, очень скучно, и просто невыносимо. Оливии было очень неудобно сидеть. Она старалась устроиться, как можно лучше, но она просто не могла найти положение, в котором ей было бы удобно. Это невыносимо… — Всё в порядке? — спросил у неё отец, и она кивнула. — Да, всё в порядке, только устроиться не могу, — посмеялась Оливия. — Может, тогда пересядешь ко мне? — предложил Говард. Оливия улыбнулась ему, но не была уверена, пересаживаться ли обратно. По её лицу, они, кажется, увидели её неуверенность, особенно Финн. — Дорогая, если ты хочешь, пересядь, — мягко сказал он. — Я просто не знаю, — Оливия неловко усмехнулась. — И тут вроде нормально… И снова они сидели молча. Это ужасное чувство незнания того, что будет дальше, сильное напряжение, что вокруг, что между ними, особенно между Говардом и Финном. Оливия не знала, что делать и как помочь им поладить друг с другом, особенно перед таким большим шагом, в полную неизвестность, в неопределённость. Она бы очень хотела, чтобы они были в хороших отношениях, хотя бы сейчас, чтобы не расстраивать никого, но, к её сожалению, это казалось невозможным. Вдруг, спустя мучительно долгое время, тот же самый проводник выбежал из другого вагона, и он бы бежал и дальше, если бы Финн, к удивлению Оливии, не поднялся и не спросил: — Прошу прощения, могу я узнать, что происходит? Мужчина остановился, немного подумал, а затем произнёс: — Если Вы хотите, Вы можете посмотреть… Я думаю, Вы могли бы что-нибудь о таком знать. — Папа, — Оливия напряглась. — Ты уверен, что хочешь пойти туда? — Я бы пошёл. К тому же, за мной будут наблюдать, — Финн и проводник, переглянувшись, улыбнулись друг другу, будто стараясь сдержать смех. Оливии же не нравилось, что её отец, в таком состоянии, пошёл бы смотреть что-то настолько ужасное, что заставило поезд остановиться на такое долгое время, причём с человеком, которого она и знать не знала. Но, кажется, они были в хороших отношениях: они общались не так и формально, даже могли пошутить, и Финн ему доверял, зная его столько лет. — Хорошо, — вздохнула Оливия. — Пожалуйста, будь осторожен. — Я обещаю, — улыбнулся он, затем удалился вместе с проводником. Порядком устав, Оливия пересела к Говарду и положила голову ему на плечо, прикрывая глаза. — Ты уверена, что это правильно? — спросил он вдруг её, после нескольких секунд молчания. — Нет, — произнесла Оливия, приподняв веки. — Но я доверяю папе… И я не хочу его ограничивать перед тем, что будет… — Как знаешь, — только вздохнул Говард, и они сидели дальше, в полной тишине, лишь иногда слыша, как вздыхает стоящий поезд, желающий поскорее уже сдвинуться с места… Мучительно долгим было ожидание, и, в конце концов, в вагон вернулся Финн вместе с проводником. Теперь оба они выглядели растерянно, настороженно и невероятно напугано, а сам Финн даже удручённо. Молча, он сел обратно, напротив Оливии и Говарда, и выглядел он так несчастно, так жалко и болезненно, как не выглядел, даже будучи без сознания. — Папа, — Оливия ахнула. — Ты в порядке?.. — Да, — не поднимая взгляда, он попробовал улыбнуться, хоть это и давалось ему с трудом. — Всё в порядке, дорогая. — Папа… — Оливия собиралась спросить его, узнать, что же такое там было, но Говард вдруг крепче сжал руку Оливии, а затем прошептал ей на ухо: — Я думаю, его лучше оставить. Оливия хотела поспорить, но, видя состояние отца, она постепенно приходила к выводу, что стоит согласиться, всё убеждаясь в нужности того, что ждёт их всех дальше. Наконец, поезд отправился, и уснула, в этот раз, уже Оливия. Глаза опустились очень тяжело, а голова будто была готова взорваться — последствия переживаний за все эти дни. И даже когда её аккуратно разбудил Говард, Оливия только с трудом разлепила веки, чувствуя себя ещё хуже, чем до этого. Вставать с места — тоже невыносимо, головная боль лишь усиливалась, давя и на глаза. Со станции, по холодной улице, идти домой, с трудом переставляя ноги, они дошли-таки до домика, в котором последние полтора года Оливия жила одна, помимо выходных. И теперь, папа снова тут будет… Пускай и ненадолго. Раньше, этот домик был олицетворением всего того, что они построили, за эти долгие годы. Оливия не могла не вспоминать с теплотой время, которое она проводила здесь, когда она пришла сюда будучи малышкой, потерявшей всё, к маме, которая так и не справилась со своим горем, и, в конечном итоге, ушла, когда Оливия выросла; и, конечно, к папе, который выглядел таким разбитым вначале, но даже тогда, ради неё он был готов на всё, и даже бросить бутылку и нелюбимую работу, и сделать всё для того, чтобы она не чувствовала себя чужой, чего так и не смогла сделать мама. Отец не знает, что Оливия в курсе о его алкоголизме, но сама она никогда не скажет об этом. Она видела, в самом начале, как Финн сидел на кухне с бутылкой в руке, смотрел на неё так, будто не решался открыть. Его тянуло, но он останавливал себя. Тогда Оливия не очень понимала, что происходит, но она чувствовала, что ей нельзя на это смотреть. Тогда же она тихонько ушла в свою комнату, попыталась уснуть, но увиденное не могло покинуть её мысли. А спустя время… скрипнула дверь. Оливия слышала, как Финн тяжело вздохнул. Он опустился тогда в кресло перед кроватью и просто сидел в нём, до утра. Ей не было страшно, совсем нет: странным образом, она чувствовала себя в безопасности. До сих пор она с теплом в сердце вспоминает этот момент, хоть она так и не узнала, выпивал ли он в тот вечер или же нет. Тогда, разбитый человек по кусочкам склеил себя и жил счастливую жизнь, он очень старался. И сейчас, видеть, как клей больше не держится, а сам человек не знает, как снова собрать себя, было горько. И Оливия уже устала от этого. Как бы она хотела, чтобы папа просто был счастлив, как бы она желала, чтобы у них просто всё было хорошо. Это ощущалось, сейчас, невозможным, но девушка вроде как видела выход. Жестокий, но нужный. Ни она, ни сам Финн не знали, как помочь: зато будут знать опытные люди. И так просто будет правильно… Наступил следующий день. Оливия лежала в своей кровати, проснувшись ещё в пять утра, не способная сомкнуть и глаз до будильника. Тревожные мысли всё не отпускали её, сомнения в правильности своих поступков, что вскоре менялись на убеждения в своей правоте или, по крайней мере, попытки так сделать, и именно из-за этого уснуть снова было невозможно. В конце концов, Оливия встала, закрывая глаза, а, пройдя в ванную, провела, без какого-либо желания, уже привычные утренние гигиенические процедуры, оделась и привела себя в порядок, как только могла. Прошедшие дни дались ужасно тяжело, и, вспоминая, прокручивая в голове план действий, Оливия не могла не чувствовать себя паршиво. Видеть отца таким — невероятно больно… И то, как он так спокойно отреагировал, когда она призналась, не покидало её мысли. Почему папа так повёл себя? Действительно ли он не видит в этом ничего плохого? Он совсем не обижен, даже не огорчён? Разве не странно, всё это? Оливия прислонила руки ко лбу. Это невыносимо. Ведь совсем недавно, всё было в порядке, и не было никаких признаков, никаких предпосылок к тому, что произойдёт. Это выглядело так, словно кто-то зашёл в хорошо освещённую комнату, а потом взял и щёлкнул переключатель, и теперь вокруг не видно ничего, и особенно — выхода. — Боже… — Оливия вздохнула, сдерживая слёзы. — Я так устала… Как же я устала… Кое-как сдержавшись, девушка вздохнула и поправила юбку. Пора было готовить завтрак… Когда Финн проснулся и, приведя себя в относительный порядок, пришёл на кухню, Оливия даже не знала, о чём поговорить… — Доброе утро, — она сказала это неловко и грустно, но папа улыбнулся и ответил: — Доброе утро, дорогая. И весь завтрак прошёл в неловкой, нависающей и давящей на обоих тишине. Отец пытался завести разговор, но Оливия не знала, как продолжить его, помимо односложных высказываний, ведь ей, в данный момент, было очень трудно отвлечься даже на секунду, несмотря на все попытки папы разрядить обстановку. Даже Офелия не могла спокойно усесться, как делала это обычно, что подливало масла в огонь отвратительного предчувствия сегодняшнего дня. Оливия пыталась позвонить. Она пыталась позвонить, когда папа не слышал бы: всё для того, чтобы не видеть в его взгляде так тщательно скрываемые боль и разочарование, лишь бы снова не чувствовать эту вину, пробирающуюся под кожу… Но она не могла этого сделать, даже когда знала, что Финн не услышит. Оливия вдруг почувствовала, что не может управлять своими руками, что не может просто взять и набрать нужный номер, хотя он прямо тут, перед глазами, и в этом нет ничего сложного, но это казалось таким непреодолимым препятствием, что она, не в силах больше, стала потихоньку собираться в клинику. На не сгибающихся ногах, с тревогой на душе, Оливия шла, сквозь снег и сильный ветер, бьющий её прямо по лицу, будто пытаясь отговорить её от этого. Она и сама больше не хотела, она сама хотела повернуть назад и позаботиться о папе, но, в конечном итоге, логика взяла верх: Оливия сама не справится, она не сможет помочь отцу лишь своими силами, ведь ей и самой нужна будет помощь…        Оливия не знала, как долго она шла, но, в конце концов, оказалась у дверей в лечебницу. Даже вида закрытой двери и таблички на входе хватало, чтобы в очередной раз вызвать волну мурашек на её коже. Оливия зашла, стараясь шагать как можно тише. На первом тихо — только прямо на входе, в уголке ожидания, негромко бормотал телевизор, об искусстве прошлых веков. Приёмная была неподалёку, туда девушка и направилась. — Прошу прощения? — подозвала она дежурную. Женщина подняла на неё уставший взгляд, немного скрытый очками, поправила их, и сказала: — Говорите. Собравшись с духом, Оливия произнесла: — У моего отца… Большие проблемы… Женщина снова смерила Оливию взглядом, таким осуждающим и даже недоверчивым, что девушка почувствовала, как горит под этим взглядом её кожа. Видя это, женщина вздохнула и положила, хлопнув ладонью о поверхность, бланк для заполнения. — Здесь, — она указала пальцем на самый верх бланка. — Информация о пациенте. Внизу кратко симптомы и желаемое время приёма. Контакты напишете. — Хорошо, спасибо… — вздохнула Оливия и, подтянув к себе листок, взяла ручку.

ГОРОДСКАЯ ПСИХИАТРИЧЕСКАЯ КЛИНИКА ГОРОДА ЭШФИЛДА БЛАНК ДЛЯ ЗАПИСИ НА КОНСУЛЬТАЦИЮ

1. Информация о пациенте:             Имя и фамилия: Финн Оскар Кальтенбреннер             Возраст: 46 лет             Пол: мужской             Адрес: 360, Вторая Авеню, Эшфилд, Хоуп-Стрэнд, HS-41326             Семейное положение: женат 2. Симптомы: (Краткое описание состояния, заполняется заявителем или администратором) Внезапные изменения в поведении, галлюцинации (слуховые и визуальные), потеря сознания, бред. Слабость, апатия, перепады настроения. Спутанность сознания и речи. 3. Дата начала симптомов: 29 ноября 195X года 4. Наблюдались ли внезапные изменения в поведении? Да 5. Были ли случаи потери сознания или спутанности сознания? Да 6. Опасно ли состояние пациента для окружающих? Нет 7. Контактное лицо (если не пациент):             Имя и фамилия: Оливия Роуз Кальтенбреннер             Отношение к пациенту: дочь             Телефон: (413) GR 2-3825 8. Предпочтительная дата приёма: 4 декабря 195X года Дата подачи бланка: 3 декабря 195X года Подпись заявителя: Кальтенбреннер Оливия Заполнять бланк было сложно — не потому, что Оливия не знала, что писать, а потому, что заполнение ощущалось как подписание смертного приговора человека, что был ближе всего на свете. Заполнив и расписавшись, Оливия поднесла бланк женщине. Та же, пробежавшись взглядом, спросила: — Почему заполняет не жена?       Оливия хотела охнуть от усталости. Вопросы о жене папы, о приёмной маме, преследуют её с тех самых пор, когда Лиза и Финн разъехались. Они не разводились, не ругались, только жили, как соседи по дому, больше, как друзья. Эта ситуация неоднозначна, и Оливия понимала это, но уже больше десяти лет они живут раздельно, и она никак не могла повлиять на это. Они, в конце концов, взрослые люди, и лезть в их личную жизнь ей совсем не хотелось. Оливия только жалела, что не смогла сблизиться с Лизой так же, как с папой, несмотря на общее взаимоуважение и желание Оливии называть Лизу, по крайней мере, матерью. — У моей матери проблемы со здоровьем, — пояснила Оливия, и это действительно было так. Пять лет назад Лиза оказалась в инвалидной коляске, и, несмотря на предложения, от помощи отказывалась, лишь наняла позже сиделку, с которой, как знала Оливия, всё хорошо. — Ясно, — вздохнула женщина и поставила штамп. — Ждите звонка. — Спасибо, — с облегчением произнесла Оливия и поспешила выйти, лишь бы быстрее попасть домой, надеясь, что за время её отсутствия с отцом ничего не случилось. Попав домой, Оливия обнаружила спящего на диване Финна. На нём же лежала Офелия, тихо мурлыча, и Оливия невольно улыбнулась. Это выглядело так тихо, так мирно, так спокойно, как не было за последние несколько дней. Эти моменты спокойствия напоминали о прошлой жизни, о том, как может быть после лечения, к чему нужно стремиться. Оливия вздохнула, накрывая отца одеялом по грудь. Наклонившись, она аккуратно поцеловала его в лоб, стараясь не дышать, не плакать, не делать ничего, чтобы не побеспокоить его.        Поздним вечером поступил звонок, тот самый, которого Оливия ждала так нервно и взволнованно. В нём же спросили детали о состоянии Финна, спросили, способен ли он прийти самостоятельно, а после согласовали время приёма. Всё это время проснувшийся, по виду измученный переживаниями Финн стоял рядом и слушал весь телефонный разговор, не говоря и ни слова, заставляя Оливию нервно выдавливать из себя слова, тщательно подбирая их, стараясь не задеть и не тревожить отца, и при этом максимально подробно рассказать, в чём проблема. Он выглядел и разочарованно, пусть и пытался скрыть это: Оливия слишком хорошо его знала. Консультацию назначили на следующий день, о чём Оливия и сообщила. — Ты сможешь прийти? — спросила она. — Конечно, — Финн улыбнулся. — Конечно смогу. — Хорошо, я отведу тебя… — Оливия вздохнула, готовая расплакаться, что она и сделала, оказавшись в объятиях отца. — Спасибо, дорогая… — За что.? — прошептала Оливия, всхлипывая. — Я тебя не увижу… — Ты помогаешь, когда это больше всего нужно… — он улыбался, но Оливия слышала печаль и отчаяние в его голосе, и она чувствовала, как сильнее разбивается её сердце. — Всё будет хорошо, — обещал папа, но Оливии было всё труднее в это верить. Настал следующий день. Оказавшись в лечебнице, Оливия с нетерпением ждала и, вместе с этим, надеялась, что их никогда не позовут. Когда же из двери вышел доктор, называя фамилию, Оливия встала и тихо спросила у папы: — Ты сможешь здесь подождать?.. — Я смогу, дорогая… Иди, — ответил с прежней улыбкой Финн. Оливия же, неуверенно, прошла прямо к тому самому доктору, высокому мужчине, возрастом примерно, как Финн. — Что ж, — улыбнулся психиатр. — Проходите, мисс. — Благодарю, — выдавила Оливия и прошла внутрь кабинета. Тот был достаточно просторным, светлым, несколько кресел должны были создавать домашнюю атмосферу, но девушке никак не удавалось расслабиться. — Добро пожаловать, мисс, — поприветствовал доктор. — Я — доктор Освальд Кальт, со мной сегодня мисс Санвен, — он указал на молодую женщину в форме медсестры, что мило улыбалась Оливии. — Мы здесь для того, чтобы помочь Вам. — Здравствуйте, и… спасибо… — только могла произнести Оливия. — Вы писали в заявлении о своём отце. Не могли бы Вы рассказать подробнее о его состоянии? — Конечно… — Оливия вздохнула, прочистила горло и начала: — Очень давно… Мой отец работал психиатром в лечебнице города Мэшвилла, — девушка мельком взглянула на доктора, видя, как приподнимаются его брови, то ли от удивления, то ли от внимания к её истории. — Я сама с этого небольшого городка, и… Однажды там случилась трагедия. Мы — одни из немногих, кто остался вживых… Он забрал меня. — Значит, Финн Кальтенбреннер — Ваш приёмный отец? — спросил доктор Кальт. — Да, это так, — подтвердила Оливия. — Мы не часто разговаривали о случившемся, и у него… Были определённые проблемы, но до этого он справлялся с ними… — Что Вы имеете ввиду? — уточнил доктор. — Алкоголизм, — произнесла она. — Когда мы только-только уехали из Мэшвилла, отец употреблял по ночам и заходил ко мне в комнату… Он лишь смотрел на то, как я притворяюсь спящей. Оливия переводила дыхание в полной тишине кабинета, пока не продолжила: — Через время он ушёл с психиатрии и устроился в библиотеку, и вот, около года назад он переехал обратно в Мэшвилл по работе… Оливия, даже не глядя, слышала, как медсестра записывает что-то, отчего ей стало ещё труднее. — Первый год всё было хорошо… Я приехала к нему совсем недавно, и он вёл себя очень странно. Внезапно, среди ночи, он выбежал из дома с пистолетом, потерял сознание на кладбище и около двух дней лежал в бреду, а после, очнувшись, начал рассказывать мне о том, как работал в Мэшвилле… Что пациенты ночью обращались в чудовищ и жаждали человеческой крови, о его отношениях с одним из них. Мне было тяжело это слышать, и я… Он рассказал, что и сам обращался, и тогда я уже перестала слушать. Когда мы приезжали обратно в Эшфилд, он вёл себя очень обеспокоенно, а сейчас он апатичный и выглядит очень уставшим… Я уверена, что ему нужна помощь, и он не против получить её, и… — Вы сказали, он страдает алкоголизмом? — уточнил доктор Кальт. — Страдал, — поправила его Оливия. — Он не употребляет около восемнадцати лет. — Вот как, — произнёс он. — Как Вы оцениваете опасность своего приёмного отца для себя и окружающих? — Я думаю, что он не опасен, для других. Лишь для себя. — Однако, он убежал в ночь с пистолетом, — возразил доктор, и девушка не смогла ничего на это ответить. — Для последующих действий понадобится личная беседа с пациентом. — Ему придётся здесь остаться? — взволнованно спросила Оливия. — Важно добровольное согласие. Если нет, я советую обратиться в суд… — Нет, нет, не нужно в суд! — буквально залепетала в страхе Оливия, боясь самой возможности обращаться и поднимать больше шуму, чем до этого. — Прошу, мисс, не тревожьтесь, это лишь рекомендация. Кроме того, как я и сказал, дальнейшие действия будут зависеть от личной беседы с Вашим отцом. — Хорошо… — всё ещё встревоженно вздохнула Оливия. — Есть ли ещё что-то, чем Вы хотели бы поделиться? — Нет, вовсе нет… — Мисс Санвен, хотели бы Вы чем-либо поделиться? — доктор с улыбкой обратился к медсестре, а та сказала: — Совсем нет, доктор Кальт. — Тогда, — доктор Кальт снова обратился к Оливии. — Не могли бы Вы пригласить Вашего отца внутрь? — Конечно… Большое Вам спасибо, — произнесла Оливия, встав с кресла. — Вам спасибо, за откровенность и честность. Оливия лишь слабо улыбнулась и вышла из кабинета. Она сказала отцу, что его приглашают внутрь, они обнялись, и Оливия стала ждать, что, казалось, длилось вечность. Она ждала, когда откроется дверь, когда скажут хоть что-то, и как же было невыносимо слышать голоса за дверью и не знать, что будет дальше, не контролировать, не участвовать в этой беседе. Тревога съедала Оливию, практически заживо. Суд, согласие, несогласие, рассказы о чудовищах, отец, всё свалилось на неё разом, и не оставалось ничего, кроме как быть наедине со своим страхом перед будущим, бесконтрольно вплывать в него, никогда до этого даже не думая, куда занесёт течение лодку, когда ты не можешь грести. Наконец, дверь отворилась. Оливия вскочила и кое-как пыталась уловить слова доктора и его рекомендации, дальнейшие советы медсестры, о том, что нужно брать с собой в лечебницу, а что нет, пока та проводила их двоих. Финн выглядел ещё более уничтоженным, чем сама Оливия, и именно тем, что пытался не подавать виду. По дороге домой, Оливия снова не могла сдержать слёз. Как и обычно, папа успокаивал её, но от этого становилось лишь хуже. Она не могла поверить, что всё привело к этому, не могла поверить, что она делает это со своим собственным отцом, и даже не могла представить, как он себя чувствовал в этот момент. Оливия осталась одна. Она не заметила, как, и дни слились в один большой ком страха, сожаления и одиночества. Девушка знала, как будут смотреть знакомые семьи и соседи, она всё прекрасно понимала, и не могла выйти взглянуть на них. Она не могла ни есть, ни вставать. Она только и делала, что сидела, плакала, и изредка вставала, чтобы успокоить беснующуюся кошку, покормить её или помыть. Но как бы Оливия ни старалась быть сильной, как бы она ни пыталась, ей было тяжело смотреть на Офелию. Она была напоминанием о предыдущей жизни, о пошатнувшемся спокойствии их семьи, и, пусть девушка знала, что это невозможно, она не могла избавиться от мысли, что Офелия всё знает и осуждает её за всё, что она сделала. В комнате было тесно и душно, однако, Оливия уже ничего не могла с этим поделать. Внезапно, её одиночество прервалось одним полуднем. Оливия нехотя встала под настойчивый стук в дверь и с трудом подошла к ней, оставляя Офелию спать на кровати в своей комнате. Однако, увидев на пороге Говарда, девушка оживилась и крепко обняла его, даже не заметив букет в его руках. — Боже… Спасибо, что ты здесь… — прошептала она, не в силах повысить свой голос. — Я не мог не прийти… Как ты, милая? — спросил он, немного отстраняясь от Оливии. — Папа… — Оливия почувствовала, как слеза сама собой покатилась по её щеке. — Он… — В больнице? — закончил за неё Говард, на что она только кивнула. — Ну, слава богу. — Что?.. — не понимая, переспросила Оливия. — Милая, он болен… Так что я рад, что он получает помощь. Теперь всё будет хорошо. — Думаешь?.. — в надежде спросила Оливия, но, оглянувшись, увидела несколько заинтересованных взглядов от пожилых соседок. — М… что же мы стоим на пороге? Оба они посмеялись, а после зашли внутрь. Тогда-то Оливия и увидела букет в руке Говарда, такой пышный, яркий и красивый. — Говард… — Оливия вздохнула от неожиданности. — Боже, спасибо… — Я подумал, немного розочек не помешает, — посмеялся он, и Оливия улыбнулась, впервые за довольно долгое время. — Это очень много… Я пойду поставлю их, — сказала она и поспешила ставить их в вазу. — Ты здесь совсем одна, — заметил, вздохнув, Говард. — Как же так можно? — Ну… — отозвалась Оливия, закончив с цветами. — Уж приходится. — Тяжело, — покачал головой он. — Всё хорошо, не волнуйся… — всё так же тихо проговорила Оливия. — Ты будешь чай? — Пожалуй, — улыбнулся Говард, садясь за стол. — И, всё же, мне очень жаль наблюдать за тем, как ты со всем этим справляешься одна… Оливия же ничего не ответила на это, лишь поставила закипать чайник и села за стол, пока Говард продолжал: — Мне очень этого не хотелось бы… понимаешь?       Вдруг, Оливия будто очнулась. Говард откровенно намекал на свою компанию и напоминал о своём предложении съехаться. Догадки девушки подтвердились, когда Говард добавил: — Ох, наверное, это слишком резко… Прости. — Нет, всё в порядке… — Оливия слабо улыбнулась. — Столько всего навалилось, и… Я даже не знаю… — В любом случае… Знай, что я рядом, — Говард очаровательно улыбнулся ей в ответ, смягчая ноющее сердце Оливии. По этой причине мужчина и был ей симпатичен: он был внимательным, заботливым, а одна его улыбка могла облегчить весь её день. Говард казался единственным человеком, на которого Оливия могла положиться в данный момент, с кем могла бы поплакать, наконец, без съедающего заживо чувства вины, без переживаний, и, наконец, не в одиночку… Чайник вскипел.