Чудовища Мэшвилла

      Шло время. С тех пор, как Оливия переехала к Говарду, девушка старалась оставить свои страхи позади. Теперь, казалось, она наконец могла успокоиться, позволить себе расслабиться рядом с ним, забыть о своих страхах, с трудом, но жить дальше. И, всё же, мысли Оливии не могли не возвращаться к папе, к тому, как его дела в лечебнице. Она просто не могла забыть, пусть Говард и настаивал на обратном, каждый раз отговаривая её от посещения лечебницы.       — Это только сильнее расстроит тебя, милая, — говорил он каждый раз, когда Оливия советовалась с ним. — Лучше бы тебе подождать, пока ты будешь готова, давай?       И Оливия соглашалась, поскольку она действительно чувствовала, что не готова вновь видеть Финна, в Бог знает каком состоянии… Она не хотела вновь разбивать себе сердце при виде страданий своего отца.       В скором времени наступило бы Рождество. Оливия тщательно готовилась к празднику, и на работе, и дома, украшая свой класс, радуя детишек, и украшая весь дом с помощью Говарда. Их дом уже сам напоминал Рождественскую ёлку, но Оливии это невероятно нравилось.       Они долго обсуждали и подарки, и празднества… И, вроде как, всё хорошо. Жизнь продолжается, и скоро такой чудесный праздник, а после него и новый год — возможно, начало чего-то нового… Оливия старалась не унывать в эти дни, но ей становилось всё труднее сдерживать свою тоску. Она просилась наружу, просилась выговориться, возможно, поплакать, получить поддержку, и, в конце концов, девушка не выдержала…       Оливия была с ним в этот момент, поправляя маленькие детали. Свет в их доме был мягким, таким уютным и тёплым… Но совсем не похожим на то, как было раньше. Оливия тяжело опустилась на стул, закрывая лицо рукой. Она больше не могла сдерживать своей печали.       — Милая, — позвал её Говард, садясь рядом. — Что с тобой вдруг случилось, м?       Оливия вздохнула, сдерживая внутри свои слёзы. Ей хотелось расплакаться тут же, но, с трудом, она проговорила:       — Я никогда не праздновала Рождество без папы… — она сдержалась, чтобы не всхлипнуть. Она сама слышала, насколько её голос наполнен болью. — Он даже не сможет… Не сможет провести его нормально…       Оливия практически уже шептала, но, слыша, что Говард молчит, она стала говорить громче:       — Они ведь его не отпустят… — она сутулилась на стуле. — Если бы… Если бы я только могла…       — Разве к пациентам сейчас не пускают? — уточнил Говард, на что Оливия покачала головой. — Если ты так хочешь, ты бы могла…       — Пустят лишь послезавтра… — вновь с печалью произнесла девушка, стараясь сдержать слёзы. Это был первый праздник без папы… после стольких лет, этот родной праздник стал напоминанием о чём-то горьком, о чём-то, что уже просто не может быть прежним.       Пока Оливия утопала в своей горечи, Говард несколько секунд молчал, кажется, довольно растерянно, а затем, внезапно для девушки, спросил:       — Почему бы тебе не прийти к маме?       — К маме? — Оливия действительно удивилась, о чём он? Мама?       Но, поняв спустя несколько секунд, она ахнула:       — Ты имеешь в виду Лизу?.. Я… не думаю, что она очень хочет меня видеть, — и для неё это было правдой. Лиза была своеобразной женщиной, она никогда не походила на роль матери, даже неродной, и Оливия уже в детстве понимала, что замуж она точно выходить не хотела — по крайней мере, за Финна. Это подтверждалось словами самой же Лизы, что она, скорее всего, просто бросала на ветер, но юная Оливия, только-только получив подобие потерянной семьи, восприняла это в штыки и помнила до сих самых пор.       — Я думаю, что мне лучше оставить её в покое, — добавила вымученно Оливия.       — Но почему? Вы ведь семья, не родная, но она тебя вырастила, — мужчина осторожно взял девушку за руку и стал аккуратно поглаживать её ладонь второй своей рукой. Он выглядел так, словно действительно был обеспокоен её отношениями с приёмной матерью, вот только Говард подзабыл, как Оливия рассказывала о её отчуждённых отношениях с Лизой, как они никогда не могли поладить и были больше как соседи, чем люди, что должны приходиться теперь друг другу роднёй. От этого ей было странно — Говард всегда казался внимательным и сопереживал каждой её жалобе… Может, Оливия не рассказала всей истории?       Оливия могла всё это сказать, могла напомнить Говарду о своих рассказах и жалобах, но у неё уже не было на это сил. Слишком тяжело, слишком запутанно, и она не хотела ругаться, особенно прямо перед праздником, который и так уже шёл не самым лучшим образом.       — …Ты прав, — вымученно сказала она. — Просто мы никогда не были с ней близки, а сейчас…       — Милая, что, как не Рождество, больше всего подходит для сближения родных? — улыбнулся ей Говард. — Ступай, вы поговорите, помиритесь. А я за это время всё здесь закончу.       Всё это выглядело безнадёжно. Почему он смотрит на это так оптимистично, когда видит, что на самом деле это тяжелее, чем просто сказать? Как ему показать обратную сторону, послушает ли он, даже если она вновь расскажет ему обо всём, что было, о том, как отчуждённо она чувствовала себя в детстве, отмахнётся ли он, услышав это?       Оливия не могла знать, и она не хотела гадать. Тревога от того, что праздник не удастся совсем, и так накрывала её. Зачем ей ругаться, зачем ей повторять это, зачем расстраивать и Говарда тоже?       Девушка вздохнула, чувствуя себя поверженной. Она чуть улыбнулась, взглянув на Говарда, и проговорила:       — Ну, хорошо.       — Отлично! — Говард выглядел счастливым, даже очень. — Вот, поговорите, и ты придёшь в себя. Всё наладится, милая.       — Думаешь? — неуверенно переспросила Оливия.       — Конечно же, милая, — с улыбкой сказал он. — Может, заодно выберем и подарок, хм?       Оливия задумалась, затем кивнула.       — У меня есть цепочка, которую я купила, но так до сих пор и не ношу. Может быть, ей понравится.       — Оливия, ты умница, — сказал Говард, целуя её в лоб. — Давай тогда упакуем?       Оливия только и могла кивнуть, с её оставшимися силами. Она не верила, что, приди она через столько лет, даже с подарком, она сможет расположить к себе Лизу, даже до банального взаимоуважения. Но она попробовала довериться, и, закончив с подарком, Оливия через силу собралась.       Попрощавшись с Говардом, Оливия направилась к дому Лизы, несильно сжимая завёрнутую коробочку с подарком в руках и стараясь игнорировать пристальные взгляды любопытных пожилых соседок Говарда. Даже здесь её поджидали сложности. От любопытных взглядов, конечно, не деться, когда юная девушка живёт со своим ухажёром в одном доме, пока так и не поженившись. Всё это время Оливия игнорировала взгляды, но в данный момент это только усугубляло её тревогу и чувство безысходности, в конец добивая её. Этого всего было слишком много… Глаз было слишком много.       Пройдя квартал, а затем и почти полгорода, Оливия, наконец, дошла до нужного дома. Только она увидела его, как тут же паника внутри неё усилилась. А вдруг Лиза не дома? Вдруг вовсе не хочет её видеть? Разве Оливия не может прямо сейчас развернуться, уйти, лишь бы спастись от презрения?       Зайдя на порог, Оливия вдохнула поглубже и, как можно увереннее, постучала три раза в дверь. Внутри слышались разговоры двух женских голосов, так что девушка теперь точно знала, что Лиза дома. Как она отреагирует на появление нерадивой приёмной дочери? Считает ли она её дочерью вообще?       Тревожное ожидание длилось недолго. Дверь открыла женщина средних лет, немного помладше самой Лизы, с уложенными волосами и в довольно простой, но красивой и удобной одежде.       — Здравствуйте, — сказала Оливия, прочистив горло. — А… Лиза дома?       — Дома, — недоверчиво протянула женщина. — Вам что-то нужно?       — Лилиан! — позвала дружелюбно Лиза. — Кто там, дорогая?       Не успела Лилиан ответь, как Лиза прикатила на своей коляске ко входу. Увидев Оливию, Лиза опешила и застыла прямо так, глядя на неё. Оливия тоже смотрела на неё с неловкостью, пока Лиза, ахнув, не залепетала:       — Оливия! Как же давно мы не виделись… Заходи, заходи! Лилиан, не прогоняй, это моя дочка.       Оливия прошла внутрь. Дочка? Ни с того, ни с сего? Прямо с порога, после стольких лет тишины?               Зайдя внутрь, Оливия сняла свою уличную одежду, и все трое прошли на кухню. Оливия неуверенно, с опаской села за стол. Через секунду к свободному от стула места подкатила Лиза, а Лилиан, вместо того, чтобы присоединиться к остальным женщинам, сняла с плиты чайник.       — Оливия, Вы будете чай? — спросила Лилиан.       Оливия неуверенно посмотрела на Лизу, чьё лицо светилось, как у ребёнка, получившего своё самое заветное желание на празднике. Девушка неловко улыбнулась ей, а затем вновь перевела взгляд на Лилиан, неуверенно кивая в ответ на вопрос сиделки.       — Да, пожалуйста, — только Оливия произнесла это, Лилиан безэмоционально кивнула и открыла кран. Оливия наблюдала за тем, как женщина наливает воду в чайник, рассчитывая порции примерно на три человека. Девушка была столь погружена в свои мысли, наблюдая за Лилиан, что вздрогнула, лишь услышав голос Лизы:       — Ну, рассказывай, как у вас дела? — спросила она, всё так же улыбаясь Оливии.       — У нас? — переспросила Оливия, сосредотачиваясь на Лизе.       — У тебя и папы, — с улыбкой уточнила Лиза, но по взгляду девушки, кажется, всё поняла.       Оливия тихо вздохнула:       — Он болен…       На кухне между тремя женщинами воцарилась тишина. Лишь звук только-только закипающей воды в небольшом чайнике и детские голоса за окном наполняли комнату звуками. Сквозь всё это Оливии казалось, что она могла чётко слышать тиканье часов. Сразу же она постаралась найти их, обводя глазами всю кухню. Никаких часов: ни настенных, ни, разумеется, наручных, ни даже старых, больших часов нигде не было, по крайней мере, на кухне и в коридоре. Так где же они были?       — Вот как, — произнесла Лиза. — Я желаю ему скорейшего выздоровления.       Оливия неохотно кивнула.       — Я передам. Спасибо.       Лиза тихо вздохнула, покачивая головой. Чайник со свистом, наконец-таки, закипел, прерывая тишину и будто ослабшее тиканье настенных часов. Ничто из этого не вернулось на кухню, и беседа возобновилась так, словно ничего и не произошло.       — Ну, а сама как? — спросила вновь Лиза, пока Лилиан разливала каждой по чашке.       Как бы Оливия хотела выговориться… Как бы она хотела, чтобы хоть кто-то, наконец, услышал её и воспринял её трудности всерьёз. Однако они с «матерью» совсем не близки. Под подобными вопросами подразумеваются, в основном, ожидание лёгких новостей из жизни и простого «всё хорошо». Оливия никогда бы не смогла выговориться кому-то вроде Лизы с кем-то вроде Лилиан рядом.       Вздохнув, Оливия сообщила:       — Я переехала из нашего старого дома.       — Ты переехала? — переспросила Лиза. Лилиан, поглядывая на Оливию с интересом, сделала глоток из своей кружки. — Куда же?       Оливия, колеблясь, вымучила улыбку и произнесла:       — К жениху.       Обе женщины, услышав это, с удивлением переглянулись. Лиза же вновь натянула улыбку, такую игривую, что Оливия вновь почувствовала, как кровь приливает к её щекам. Что было на уме у этой женщины?       — Вот оно что, — игриво произнесла Лиза. — Поздравляю тебя. Замужество — это хорошо.       Только Оливия хотела сказать, что она пока что не замужем, Лиза резко сменила тему:       — А как работа? Ты ещё в школе?       — Да, всё ещё преподаю, — с лёгкой и немного неловкой улыбкой ответила Оливия.       — Надо же, — хмыкнула Лиза, наконец, отпивая из своей чашки. — Думаешь бросить?       — Нет, — обескураженно произнесла Оливия, не понимая вопроса.       — Хорошо, — Лиза словно уже насмехалась над ней. — Не стоит бросать работу только из-за мужчины, я ведь права, Лилиан?       Женщины переглянулись, улыбаясь друг другу насмешливо и игриво. Оливия, желая хоть как-то сместить фокус внимания с себя, откашлявшись, достала из своей сумочки аккуратную коробочку с цепочкой и протянула Лизе.       — Это тебе… с Рождеством, — неуверенно произнесла Оливия, глядя, как Лиза вновь поворачивается к ней.       — Ох, надо же! — воскликнула удивлённая Лиза, беря в руки коробочку. — Спасибо большое.       — Не за что, — произнесла она с лёгкой улыбкой. — Надеюсь, тебе понравится.       — Ах, Оливия, — лицо Лизы осветилось в ту же секунду, как она увидела цепочку. — Это очень мило, дорогая. Спасибо.       Нацепив на себя украшение, Лиза произнесла:       — Прости, дорогая, я не думала, что ты придёшь ко мне, — выражение сменилось на такое виновато-грустное. — Но мне очень приятно.       — Да, я думаю, подарок не нужен, — ответила коротко Оливия, и тут же задумалась. В голове снова возник звук тихого тиканья часов… звук ненавязчивый, негромкий, но довольно заметный. Часы…       — Лиза, — вдруг позвала приёмную мать Оливия, не поднимая глаз на женщину в этот раз.       — Да, дорогая?       Тиканье всё не уходило. Раз, два… Оливии было трудно считать каждый шажок воображаемой стрелочки. Но стрелка всё шла, шла намеренно, думая, что идёт лишь вперёд, но каждый раз вращалась лишь по кругу, и так из года в год, секунду за секундой…       — Ты работала в Мэшвилле с папой, верно? — спросила Оливия, взглянув на Лизу. — Как там всё было?       Лиза мгновенно помрачнела. Этот вопрос, поняла Оливия, не просто застиг её врасплох, а вскопал то, что она сознательно похоронила давным-давно, надеясь забыть. Именно из-за этого она уехала из их дома. Именно из-за этого Лиза никогда не пыталась наладить отношения ни с Финном, ни тем более с Оливией, зная, что придёт время, и кто-то из них двоих выкопает настоящую Лизу, закопанную вместе с погибшими в Мэшвилле…       — Лилиан. Оставь нас на минуту, пожалуйста, — попросила женщина, глядя прямо в глаза Оливии.       Лилиан смотрела на Лизу пару секунд, а потом встала, забрала свою чашку и произнесла:       — Если что, я в гостиной.       — Я позову, дорогая, — сказала ей напоследок Лиза. Когда же Лилиан покинула, наконец, кухню, Лиза сказала, её тон стал резким, совсем не таким учтивым, как прежде:       — Ты спросила, как там всё было? Я тебе расскажу.       Оливия сразу же напряглась, её пальцы инстинктивно сжались на чашке.       — Адское месиво, — Лиза начала с ругани. — И подохло это месиво справедливо, дохлым и должно было остаться. Финн-то окончательно и слетел с катушек, как вернулся, верно?              — Лиза, подожди, — Оливия прервала её, не в силах слышать такие слова про отца.       — Ты думаешь, это не так? Ведь ты сказала, «он болен». Верно?       Оливия озадаченно кивнула в ответ на её вопрос.       — Он ведь приходил ко мне перед отъездом, — продолжила Лиза, немного успокоившись. Она говорила с ухмылкой, такой, с которой произносят горькое «Я же говорила». — Советоваться, стоит ли ему возвращаться. Я сразу сказала ему забыть об этом проклятом городишке, забыть навсегда. Но, нет… вам обоим нужно лезть куда не стоит, всегда что-то раскопать да разгадать.       Лиза тяжело вздохнула.       — И посмотри, что теперь…       — Так как же там было? — спросила снова Оливия. — Двадцать лет назад, в лечебнице?       Лиза усмехнулась.       — Как было… Ну, как было? — её губы скривились в ухмылке. — Как можно ожидать от лаборатории.       — Это ведь была лечебница, разве нет?       В ответ, Лиза покачала головой и продолжила:       — «Лечебницей» это дерьмо стало после того, как всем стал заправлять Вольфганг. Изначально всё было создано для того, чтобы доводить «пациентов» до ручки, отправлять им на суд сестёр, санитаров и откровенно нормальных людей, а доктора выходили сухими из водицы и пожимали плечами на вопросы о пропавших людях. Деньжата ведь всё скроют: не знаю, откуда они у него были в те годы, но старшему Кальтенбреннеру сходило всё с рук с помощью зелени. Вот, как всё было.       — Старшему Кальтенбреннеру, это…       — Винфорду, — ответила Лиза. — Боже, он тебе и про отца своего не рассказывал?       — Рассказывал… — негромко отозвалась Оливия, погружённая в свои мысли. — Значит, из того, что он мне говорил… кое-что всё-таки является правдой?       Оливия подняла на неё взгляд, ища подтверждения своей догадки. Но вместо незамедлительного ответа Лиза встретила её лишь встречным вопросом:       — Так он в итоге тебе всё рассказал?       Оливия вздохнула:       — Не всё, — она поджала губы. — Я прервала его, потому что больше не могла слушать.       — Дура, — усмехнулась Лиза. — Ты просто дура, Оливия.       Услышав это, Оливия сидела на месте несколько секунд, просто в шоке глядя на эту женщину. В голове у неё было множество вопросов, но вместо того, чтобы позволить себе разузнать все ответы, Оливия решила не терпеть откровенные оскорбления, и уж тем более накануне Рождества.       Девушка встала, не говоря ни слова. Где-то внутри она желала, чтобы Лиза окликнула её и извинилась, показала хоть сколько-нибудь материнского тепла, но Оливия понимала, что этому не бывать. Лиза не просто никогда не пыталась быть матерью — она не годилась на роль матери вообще. И даже приёмной. Особенно приёмной.       Оливия тихо вышла в прихожую, где Лилиан уже была готова подать ей её зимнее пальто. Оливия поначалу видела этот жест лишь показной любезностью, однако она могла поклясться, что, взглянув поближе, она могла видеть каплю сочувствия в глазах Лилиан… Будто эта женщина всё прекрасно понимала в этот момент. И Оливию, и Лизу.       — Спасибо, — произнесла тихо Оливия, беря своё пальто из её рук. Лилиан в ответ лишь кивнула, слабо улыбаясь и открыла входную дверь.       Но только Оливия, поблагодарив Лилиан вновь, повернулась к двери, как услышала Лизу.       — Подожди, — окликнула она, выкатившись из кухни. — Мне нужно передать тебе кое-что.       Оливия с волнением обернулась, глядя на женщину.       — Да?       Подкатив ближе, Лиза протянула ей небольшой конверт.       — Твой отец дал мне это на сохранение ещё очень давно. Сказал отдать тебе, — с этими словами, она дала ей его в руки. — Я подумала, сейчас для него самое время.       — …Спасибо, — выдавила из себя с вымученной улыбкой Оливия и вышла за дверь, не желая больше находиться в этом доме.       Вернулась Оливия домой с чувством окончательного опустошения. Никакой связи наладить не получилось, и вдобавок вопросов становилось всё больше. И этот конверт всё никак не давал ей покоя, но в то же время девушка боялась его открывать даже придя домой.       Говард встретил Оливию с улыбкой, кажется, совсем не замечая выражения её лица. Оливия, в свою очередь, могла лишь слабо улыбаться ему и отвечать односложно. И в этот раз, к удивлению девушки, он не стал слишком сильно давить на неё и даже не обратил внимания на конверт в её руках. Как показалось Оливии, он был лишь счастлив, что она хотя бы попыталась «склеить» семью…              Ночь, как и несколько таких же ночей, проведённых в гостях у отца, была слепа, глуха и невероятно душна. С трудом Оливия подняла свои тяжёлые веки, дыша так размеренно, как она только могла. Скромный свет уличного фонаря пробирался через щель плотно закрытых штор, немного освещая комнату так, что Оливия могла видеть очертания предметов: тумбочки, шкафа с одеждой, туалетного столика, стульчик у него… Но внимания ничего из этого не привлекало, совсем нет. Его привлёк сгорбленный силуэт, стоящий у приоткрытой двери.       Лишь девушка увидела его, как он развернулся и тут же захлопнул дверь. Оливия, не в силах шевелиться, пыталась выбраться, сбежать, сделать хоть что-нибудь, однако что бы она ни делала, она была бессильна.       А силуэт… Силуэт стучал когтями по полу, вбиваясь в деревянные половицы и ворс ковра, его разорванный плащ шуршал и обнажал худобу его тела: выпирающие кости рёбер внушали в Оливию ещё больший ужас, чем раньше. Добравшись до девушки, он обхватил её шею, впиваясь когтями в её кожу так же, как и в половицы. И в этот раз девушка отчётливо ощущала эту боль, нарастающую с каждой секундой, боль от когтя, которым он впивался сильнее всего…       Оливия почувствовала, как слезинка скатилась по её щеке. И, только она закатилась ей за шею, силуэт гнусно прорычал:       — Что ты натворила? — его низкий голос раздался эхом в её голове. Оливия, не в силах пошевелиться, не могла произнести и слова. Она бы и не знала, что ответить. Её и так съедали стыд, полное, невыносимое одиночество и страх… И, самое главное сейчас, безнадёжность. В её мире сейчас не было света, и силуэт это подтверждал.       — Пытаешься праздновать, хотя затащила отца в психушку… Так ты платишь за спасение? — всё рычал силуэт, наклоняясь к Оливии ближе. — Я всё видел, Оливия Кальтенбреннер.       Оливия попробовала отвернуться от его всё приближающейся морды.       — Дура, — резко сказал он. — Смотри на меня.       И Оливия смотрела… не в силах что-то изменить, она смотрела на него, прямо в его яркие, невозможно злые светящиеся глаза… Глаза, что будто пытались вытянуть её душу, но перед этим насладиться страхом и виной, которые и так поглощали её полностью, подкатывая к горлу и давя изнутри, помогая этому чудовищу задушить её окончательно.       — Ты не веришь отцу, так поверь мне, — вновь рыкнул силуэт. — Ты не можешь притворяться, что это уже в прошлом. Сейчас же встань и открой конверт.       В одно мгновение, будто от толчка, Оливия резко поднялась, вся мокрая от пота. Комната, казалось, была баней, но её саму бросало в холод от пережитого…       Отдышавшись, пусть и с остатками паники, Оливия оглянулась на спящего рядом Говарда. Он ведь даже не заметил, как сильно она дёрнулась, как она вскочила, как она до сих пор дрожит от ужаса… Обида, таящаяся внутри, накатила на неё, но Оливия сдержалась. Ведь Говард всё-таки спит, пусть и спит дальше.       С трудом пересилив себя, девушка тихонько встала с кровати и, едва слышно шагая, дабы не разбудить Говарда, вышла в коридор, направляясь к кухне, всё ещё погружённая в размышления об увиденном. Это сон, реальность, или нечто между этим?       На кухне, сделав пару глотков воды, Оливия вздохнула. Быть может, это просто кошмар… Она всегда считала, что о подобных вещах глупо думать, она быстро забывала такие страшные сны, но этот конкретный сон не давал ей покоя.       Вновь вздохнув, Оливия помыла стакан и, тихо шагая, вернулась в комнату. В полутьме было трудно что-либо разглядеть, но даже с одной-единственной полоской света она могла видеть, что на самом деле никаких следов никаких когтей ни в ковре, ни на половицах не было. Но вокруг шеи почему-то будто оставались отпечатки когтей… У Оливии не было сил подходить к зеркалу и проверять. Всё, что она хотела, это вернуться ко сну и забыть об этом кошмаре.       Вернувшись в постель, Оливия закрыла глаза. Однако… Сна уже не было, ни в одном глазу. Слова той тени крутились в голове, снова и снова.       «Сейчас же встань и открой конверт.»       «Сейчас же встань и открой конверт.»       «Сейчас же встань…»       Не выдержав, Оливия вновь села и громко выдохнула. Паника овладела ей и, ничего не соображая, она-таки достала конверт.       — В такой темноте его не прочтёшь… — тихо произнесла она, прикрывая глаза.       Оглянувшись на всё так же мирно спящего Говарда, Оливия в этот раз сдержала вздох. Она знала: даже если она разбудит его, он скажет ей, что это лишь сон, и не придаст этому значения. Всё это она сказала бы и самой себе, но уж точно не в этот раз…       Оливия вновь бесшумно вышла из спальни, но в этот раз она уже решила отправиться в гостиную. Это место было прямо противоположно слову «уют», которого ей сейчас недоставало, однако здесь она могла побыть немного одной.              Устроившись на диванчике и включив напольную лампу, стоявшую совсем рядом, Оливия, наконец, расслабилась: она совершенно одна. Девушка взглянула на конверт в своих похолодевших руках, изучая почти каждую деталь. Конверт, пусть и не древний, новеньким однозначно не был, одни помятые уголки чего стоили… Когда-то давно он был раскрыт, теперь же на нём красовалась новая печать, довольно непримечательная… Да и сам конверт выглядел как самый обычный неиспользованный почтовый конвертик.       Набравшись смелости, Оливия открыла его. Внутри, как ей показалось, так же был самый непримечательный белый лист, сложенный пополам. Но, вытащив его и взглянув поближе, Оливия поняла, что это было не единственное содержимое конверта. Посередине, вложенным в белый листочек, было небольшое письмо, датированное 193X годом…       Оливия первым делом рассмотрела более новый листок с посланием. «Оливия, Моя дорогая, если ты читаешь это, то ты готова узнать самые отвратительные детали о нашей семье. Если я не ответил на все твои вопросы к этому моменту, ты сможешь найти больше ответов в старом доме Кальтенбреннеров, в кабинете Винфорда. Адрес я напишу ниже. Удачи, дорогая. Я люблю тебя. Твой никудышный отец».       Внизу, после подписи, Финн оставил адрес старого дома Кальтенбреннеров. Второе же письмо, вложенное в первое и датированное 193X, гласило: «Мой Финни, Мои силы покидают меня с каждым днём, а значит скоро конец. Это письмо — последнее, что я могу подарить тебе прежде, чем я оставлю этот мир. Я написала это специально для тебя. Мой милый, золотой мальчик, прости, что не помогла больше. Прости, что оставила тебя одного. Прости, что не смогла защитить тебя от них. Если бы я могла, я бы ни за что не оставила тебя с ними, и уж тем более, не отправила бы тебя в Мэшвилл, где Бог знает, что ещё с тобой будет… Если ты открыл этот конверт, значит, даже Вольфганг уже не в силах быть рядом с тобой. Я оставила тебе небольшую сумму денег для того, чтобы ты смог забыть о тех, кто ранил тебя, чтобы ты отпустил прошлое и начал жить заново. Будь ты в Мэшвилле или в этом доме — пожалуйста, бери деньги и уезжай, живи свою жизнь. Я знаю, что, несмотря на тот кошмар, что ты пережил, ты сможешь обрести себя заново. Я знаю, что ты пройдёшь через все трудности на своём пути, и я знаю, что ты сможешь стать, наконец-то, счастливым. Ты гораздо сильнее, чем думаешь. Я люблю тебя, мой сыночек. Прошу, постарайся жить дальше, ради меня. С бесконечной любовью, Твоя мама, Виктория Кальтенбреннер»       Второе письмо далось Оливии особенно тяжело. Мама Финна… Кажется, Виктория действительно любила отца, а боль чувствовалась в каждой строчке, написанной ей. Оливия знала, что Лиза никогда такого не сделала бы. Она бы и в здравии никогда не написала ей такие тёплые, пусть и грустные, слова.       — Покойтесь с миром, Виктория… — тихо прошептала Оливия, складывая послания обратно в конверт.       Отложив его в сторону, девушка задумалась. Что ей оставалось делать? Действительно ли ей стоит копаться во всём этом? Стоит ли лезть в прошлое, вновь тревожить его, потенциально возрождая хаос, который только-только отступил из их жизней?       Вероятно, это помогло бы… По крайней мере, вспомнить хотя бы часть той трагедии, в ходе которой Финн спас её ещё совсем девочкой. Эти воспоминания давно похоронены, забыты, покрыты пылью времени и её повседневных забот. Возможно, пришло время уйти…       Да, Оливия решила. Она сделает это, она найдёт ответы. Дело не в чудовищах, не в папе, а в ней самой. Это нужно, она знала, для её же собственного блага, чтобы, наконец, прожить это. Чтобы ей жилось легче. Чтобы всё встало на круги своя…