Цветок и нож

«Я знаю, ты ждёшь и чертовски нервничаешь,

Я знаю, ты надеешься, что я объясню этот взгляд.

Я попытаюсь показать тебе.

Я знаю, ты считаешь меня дьяволом сейчас.

Я знаю, ты думаешь, что ты этого не заслуживаешь.

Взгляни в мои глаза, я попытаюсь показать тебе.

Кем ты хотел, чтобы я был, когда вижу, как ты падаешь вниз?

Как ты хотел, чтобы я видел твою жизнь и твою ложь?

Что ты хотел, чтобы я чувствовал, когда вижу, как ты пытаешься выжить?»

© Rains — Look In My Eyes

      Донхэ не любит чувствовать себя глупым.       Донхэ не может чувствовать себя слабым.       Донхэ ненавидит чувствовать злость — но от всех этих чувств сейчас не убежать и не скрыться. И во всех этих неприятных, болезненных чувствах виноват Ынхёк. — «Нет, не Ынхёк», — издевательски напоминает внутренний голос. — «Ынхёк делал, что хотел, и плевал на любые правила, но он тебе не врал. Вся ложь, что перевернула всё с ног на голову — от Хёкджэ. Виноват Хёкджэ».       Донхэ не сомневается, что виноват Хёкджэ, но сказать об этом вслух так и не может — все вокруг словно сговорились, наперебой твердя, что «не будь так строг к нему», «он хотел как лучше» и «попробуй понять его». Но понимать других Донхэ старался с малых лет, для него это было также естественно, как дышать, до тех пор, пока его мир не оказался разрушенным из-за всего этого безумия. Проблемой оказалось то, что Донхэ «может» понять Хёкджэ, но он просто не «хочет» этого делать.       Донхэ устал.       Донхэ не может поддаться собственным эмоциям.       Донхэ тошно от противного ощущения обманутости. Беспомощности. Бесполезности.       Донхэ разрывает на клочки эта остро захлестнувшая зависть, когда он слышит, как были близки Ынхёк и Хёкджэ. — «Так ты умел быть милым, Ынхёк», — с горечью думает парень, пока Хёкджэ бормочет оправдания снова и снова, как заведённый. — «Ты умел быть нежным. Ты был близок с Сузукой и меня это только радовало, но… почему сейчас, когда я слышу о тебе от твоего брата, я так завидую?»       Донхэ возмущает то, что рядом с ними такие нежности, которые описывает Хёкджэ, Ынхёк себе не позволял. Даже с Хичолем, с которым барабанщик вроде как сдружился, всё было не так тепло, как говорит Хёкджэ — эти двое дружили так безумно, так огненно, с какой-то собачьей преданностью Хичоля и железобетонной уверенностью в себе и во всех них Ынхёка. Но в целом с мемберами Ынхёк не позволял себе ни капли тепла.       Ни той ненавязчивой заботы, которую Хёкджэ проявлял к Хичолю, осторожничая с ним в острые периоды раздражения и злости самого старшего из них.       Ни того близкого взаимопонимания, которое Хёкджэ установил с Чонуном, поддерживая его в разных затеях, будь то игра в чанги или шитьё фартука.       Ни того безграничного сочувствия и опеки, которые Хёкджэ тоннами вываливал на Кюхёна, без подсказки и совета, никого не спрашивая и не оглядываясь на других.       И уж точно Ынхёк не позволял себе ни капли тепла к Донхэ, тогда как Хёкджэ…       — «Ненавижу, ненавижу, ненавижу!» — Донхэ хочется кричать от одной только мысли об этом. — «Ты не должен был касаться меня… так, ты не должен был позволять мне надеяться, что… Ты не должен был бросать меня в этот омут из вины, в которой я жил целый месяц! Как ты посмел, Хёкджэ?!»       Донхэ знал, что его чувства к Ынхёку — это что-то неправильное, безумное, выходящее из-под контроля. Но его всё равно тянуло к этому огненному барабанщику, как наркомана за очередной дозой. Конечно, не так пагубно — Донхэ изо всех сил старался контролировать себя и делал всё, чтобы его чувства не отражались на ребятах и на их деятельности. Но всё равно что-то ненормальное в этих чувствах Донхэ осознавал, хоть и не пытался ничего в себе изменить.        Его тянуло к этому безумству красок, к этим полыхающим искрам, к этому шквалу снежинок, щиплющих щёки на морозе, как будто в кромешной тьме Донхэ видел это разгорающееся пламя — и летел к нему, не глядя по сторонам и позабыв обо всём на свете. Летел — и больно обжигался, каждый раз. Но оказалось, что обжигаться о равнодушный взгляд лукавых глаз Ынхёка и напарываться на острый ледяной шип его колючих слов не так больно, как столько времени надеяться на чудо, на искренность чувств Ынхёка — и разбиться оземь от так легко выпаленной правды Рёука:       — «Это Хёкджэ. Всё это время здесь был Хёкджэ».       И теперь рядом с этим обманщиком нужно находиться постоянно — потому что иначе этот дурачок наговорит лишнего и выдаст себя, а никак не потому, что Хёкджэ еле держится на ногах.       И теперь Донхэ должен держать язык за зубами — потому что иначе этот придурок наговорит лишнего и выдаст себя, а никак не потому, что от одной мысли о предстоящем разговоре о «них» глаза Хёкджэ тут же наполняются слезами.       И теперь Хёкджэ нужно защитить — потому что иначе всему придёт конец, а никак не потому, что Хёкджэ очень больно. Было больно весь этот месяц и больно сейчас.       — «Хорошо, что он выжил. Его показания нужны, чтобы посадить Шивона за решётку», — убеждает себя Донхэ, стараясь не думать о том, что могло бы случиться, если бы он не… — «Если бы я колебался чуть дольше, Хёкджэ бы не…» — Донхэ боится даже в своей голове договаривать до конца эту мысль, так как его руки сразу начинают дрожать. — «Не важно. Сейчас он нам нужен. Пусть он просто не провоцирует меня и… и всё будет хорошо. Насколько это возможно».       Но также Донхэ не может не понимать, что Хёкджэ вполне логично опасается его. — «Пусть он боится», — думает парень, наблюдая за тем, как Хёк прячется под одеялом с головой, только бы не встречаться с ним взглядом. — «Он не должен думать, что этот обман так легко сойдёт ему с рук. И пусть я обещал защитить его перед Шивоном, но вне этого дела… это ничего не значит».       И спит Донхэ очень плохо: он настолько привык, что рядом с ним спит Ынхёк, что Ынхёк доверчиво прижимается и довольно посапывает, так ровно и успокаивающе после всех тех кошмаров, что им всем пришлось пережить… что даже понимание того, что «Ынхёк» на самом деле Хёкджэ, мало меняет ситуацию.       Донхэ противно, что он так быстро к этому привык.       Донхэ гадко, что Хёкджэ подобрался к нему настолько близко. Непозволительно близко.       Но при этом за весь месяц Донхэ, считая Хёкджэ Ынхёком, очень внимательно, хоть и неосознанно прислушивался к его дыханию, опасаясь новых приступов слёз и боли этого осиротевшего парня. Именно поэтому Донхэ, сквозь некрепкий сон расслышав, что никто не ёрзает на койке напротив, не сопит заложенным носом и не вздыхает от сгустившейся над головой вины, практически подскочил на койке, как будто над его ухом кто-то ударил в гонг. — «В барабаны», — ехидно подсказывает внутренний голос, от которого парень тут же отмахивается, нервно оглядывая палату. В палате Хёкджэ не было.       — Где он… — выдыхает Донхэ, неуклюже попытавшись встать: спросонья он чуть ли не валится на пол с койки, по пути смахнув с тумбочки рядом с собой пустую кружку и ложку с оглушительным звоном. Но на этот звук Хёкджэ не выскочил тут же из уборной, так что, понимая, что парня в палате нет, Донхэ, запинаясь о больничные тапки, практически метнулся к двери. — «Ёнун должен быть снаружи. Как он его выпустил?!» — рой мыслей испуганно бьётся о череп Донхэ изнутри, когда он резко дёргает дверь, вываливаясь в коридор и подслеповато щурясь от приглушённого света, ударившего по глазам. — «Куда он пошёл?!»       Но оказалось, что Хёкджэ вполне непринуждённо болтал с Ёнуном — и от этого Донхэ неосознанно злится, хоть и плохо понимает, почему. — «Он должен быть в палате», — в голову приходит неплохое объяснение, пока парень практически заставляет Хёкджэ вернуться в палату без каких-либо возражений. — «Ему вставать-то нельзя. И чем Ёнун думал?! Мало ему ошибок, что привели к этой неразберихе?!»       Донхэ, возможно, во многом наивен и чрезмерно эмоционален, но наблюдательность его всё равно не подвела: Ёнун, даже когда узнал эту страшную правду о том, что в аварии выжил не Ынхёк, практически не растерялся и оказал серьёзную помощь в спасении Хёкджэ, подсказав неплохие варианты поиска машины Шивона. И то, что Донхэ тогда принял за высокий уровень профессионализма охранника, оказалось всего лишь… — «Они явно разговорились ранее, когда Ёнун отвозил Хёкджэ по делам», — думает Донхэ, мрачно глядя на ковыляющего с поддержкой охранника к двери Хёкджэ. — «И он ничего не знал наверняка, так как выглядел немного ошеломлённым, но… Но он явно что-то подозревал. И этому дурачку очень повезло, что Ёнун не поделился своими подозрениями с Шивоном. Тогда он бы мог попытаться устранить Хёкджэ гораздо раньше…»       И когда Хёкджэ добрался до двери, Донхэ не выдержал и всё-таки протянул ему руку, предлагая опереться — меньше всего ему бы хотелось, чтобы впопыхах этот парень запнулся и окончательно расквасил себе голову. Но, покосившись на подставленную руку Донхэ, Хёкджэ очень осторожно покачал головой, нерешительно расправив свои плечи и продолжив бодро ковылять дальше, пусть уже и без поддержки Ёнуна. — «К чему эта гордость?» — от недовольства Донхэ хочется скрипеть зубами, пока он почти неподвижно рассматривает Хёкджэ и то, как тот проходит через дверной проём в палату. Парень снова наблюдает за своими ногами и за тем, куда он ступает, но, помимо этой неуместной гордости и твёрдости, поразительно похожей на Ынхёка, Донхэ замечает что-то ещё. То, что заметил и Ёнун, потому и не отошёл от Донхэ до сих пор.       Хёкджэ старается держаться как можно дальше от Донхэ, как будто… — «Он что, думает, что я его пихну, если он не поторопится?» — от мысли об этом Донхэ становится немного стыдно: пусть в своём волнении он немного переборщил, но это не значило, что он будет толкать Хёкджэ, особенно когда тот в таком состоянии.       — Донхэ, — голос Ёнуна такой простой, привычный и осторожный, почти как раньше — тот отголосок прошлого, за которое Донхэ хочется покрепче ухватиться, чтобы устоять. — Я подержу дверь, чтобы вы видели, куда идти. Проводи его, пожалуйста, и тоже ложись спать.       — И что, даже не скажешь, что я «погорячился с бедным мальчиком»? — неожиданно для себя огрызается Донхэ, вынудив себя отвлечься от тихонько переставляющего ноги Хёкджэ, чтобы посмотреть на Ёнуна. Но, нисколько не стушевавшись, охранник лишь пожимает плечами, возразив:       — Зачем? Никто не выносит непрошеных советов, даже такой терпеливый человек, как ты.       — «Терпеливый? Он издевается?!» — Донхэ хочется гаркнуть, хочется встряхнуть Ёнуна или отвесить ему затрещину, отчего пальцы начинают сжиматься в кулак, но, ещё раз взглянув на спокойное лицо здоровяка, парень шумно выдыхает и разжимает пальцы, отбросив эту затею. — «Защищаться он не станет — побоится меня покалечить», — понимает Донхэ — и отчасти это помогает ему сбавить пыл. — «Да и не он виноват в том, что я злюсь. Мне просто надо на кого-то спустить этот гнев… а не на кого».       — Извини, — поморщившись, парень приглаживает свои белые волосы, поморщившись от небольшого дискомфорта в ладонях. — Я очень устал, Ёнун. Я не хотел срываться, но…       — Ты не должен передо мной извиняться, — также спокойно отвечает охранник, и Донхэ распознаёт по его тону голоса, что эти слова вполне искренние. — Ты прав, Донхэ. Сейчас вы особенно нуждаетесь в безопасности, и я сделаю всё, чтобы обеспечить вам её. Ступай отдыхать.        И Донхэ не решается возразить: Ёнун придвигается ближе и сильно опирается рукой о дверь, придерживая её, и Донхэ ничего не остаётся, как благодарно качнуть головой и вернуться в палату, нагоняя спешно ковыляющего к койке Хёкджэ. — «Не грубить, не грубить…» — напоминает себе Донхэ, аккуратно придержав парня за локоть и, старательно сдерживая рвущуюся из груди злость, тихо добавляет:       — Давай доведу тебя до койки. Всем будет спокойнее, если ты доберёшься до неё без катастроф.       И Хёкджэ, остановившись, так многозначительно косится на Донхэ, что тот тут же отпускает руку и отступает назад, сохраняя пространство между ними. — «Я сам справлюсь», — так и читается на лице Хёкджэ, но и в этом братья оказались удивительно похожи: всегда хотели справляться со всеми испытаниями в одиночку. — «Но ты тоже устал», — хочется сказать Донхэ, хоть он и не решается, чтобы Хёкджэ не отказался от помощи. — «И ты на ногах еле стоишь. Не глупи, пожалуйста…»       — Ну, если тебя это не обременит… — с осторожностью отвечает Хёкджэ, немного подумав перед этим. — Я не хочу снова разозлить тебя.       — «Ну, хотя бы честно», — резюмирует Донхэ, качнув головой — судя по тому, как напуган Хёкджэ и как он старается держаться в стороне, в этом он не врёт. Но Донхэ уверен, что он не выдержит ещё полчаса наблюдать за тем, как, рискуя жизнью, этот парень ковыляет к койке, так что, снова протянув руку, лидер группы уверенно отвечает:       — Сейчас я не злюсь. И мне самому так будет спокойнее, правда.       Вместо ответа Хёкджэ лишь негромко вздыхает и, словно забыв, что Ёнун всё ещё наблюдает за ними, придерживая дверь, парень осторожно протягивает руку к подставленной руке Донхэ, легко хватаясь за неё тёплыми пальцами. Донхэ ловит себя на мысли, что сейчас они оба не знают, чего ожидать друг от друга, и это отчасти объединяет их обоих в данной ситуации.       — Идём, — предлагает Донхэ, стараясь не акцентировать внимание на своей помощи, и Хёкджэ продолжает брести к койке, то и дело немного опираясь о руку лидера группы, когда он слегка теряет равновесие. — «Он от дуновения ветра опрокинется навзничь. Какой же он хрупкий…» — с сочувствием подмечает Донхэ, начиная понимать, почему, увидев его, Ёнун продолжил держать Хёкджэ, как пушинку. — «Сейчас мне нельзя злиться на него. Пусть отдохнёт и наберётся сил».       — Спасибо, — тихо произносит Хёкджэ, свободной рукой ухватившись за койку и переставая держаться за руку Донхэ. И без этой тёплой руки лидеру группы как будто становится немного зябко, что он даже ёжится, пока Хёкджэ забирается на койку, запутавшись в тонком одеяле. Вздохнув, Донхэ берётся за край одеяла и поправляет его, укрывая им ноги усевшегося на койке Хёкджэ.       — Донхэ? — Ёнун подаёт голос, наблюдая за тем, как лидер группы, помедлив, усаживается в кресло рядом с койкой. — «Точно. Он же ждёт, пока я вернусь к себе», — напоминает себе Донхэ, и, взглянув на охранника, он отвечает на невысказанный вопрос:       — Всё в порядке, Ёнун. Я вернусь к себе, когда глаза привыкнут. Можешь закрыть дверь.       — Ты… мог бы сразу пойти к себе, — предлагает Хёкджэ, закутавшись в одеяло, когда Ёнун молча закрывает дверь, оставаясь в коридоре. — Прости. Я не хотел тревожить тебя, просто… мне уже хотелось выйти из палаты, хоть ненадолго.       — Я понимаю. Я тоже чувствую себя запертым здесь, — поморщившись, Донхэ устало горбится, неосознанно потирая шею. — Я не хотел грубить тебе. Прости меня за те резкие слова. Но тебе сейчас очень опасно оставаться одному, ещё и пока ты на ногах еле стоишь. Я… испугался за тебя.       — Испугался… — повторяет Хёкджэ, и от его задумчивого голоса Донхэ становится не по себе. Но истинную причину своего беспокойства он понимает, когда этот хрупкий парнишка с перебинтованной головой собирается с силами и задаёт свой вопрос:       — Донхэ… прошу тебя — ответь мне честно. Ты… жалеешь, что спас меня?       — Что?.. — опешив от такого вопроса, Донхэ резко вскидывает голову, изумлённо уставившись на Хёкджэ. И удивило его совсем не то, что Хёкджэ думает о нём в таком ключе — нет, Донхэ поразило то, что этот парень всё так и продолжает залезать в его голову, чтобы схватить очередной клубок спутанных мыслей — и легко распутать их, чуть ли не играючи. — «Почему я стал настолько прозрачен для тебя? Когда ты успел этому научиться?» — Донхэ очень хочет спросить об этом, но пока не решается, так как не хочет разозлиться от ответа Хёкджэ. — «Ты же… знаешь меня всего один чёртов месяц…»       — Почему… ты так решил? — Донхэ решает не отвечать сразу, чтобы лучше понять, что привело Хёкджэ к такому вопросу. — «Он же не мог понять это просто по моему взгляду, ведь так?»       — Потому что так было бы проще для всех, — почти шепчет Хёкджэ, рассматривая свои руки и периодически делая длинные паузы между словами, как будто ему не хватает воздуха. — Если бы ты приехал чуть позже… тебе бы больше не пришлось возиться со мной. Чонсу мог бы не молчать об убийстве Ынхёка… Твоих показаний было бы достаточно, и вы бы не были в такой опасности, как сейчас. Тебе стоило просто немного опоздать, Донхэ.       И от этих слов у Донхэ как будто сводит всё тело: внутренности горят огнём от того закипающего пламени, что вот-вот готово вырваться наружу. — «Мне стоило… опоздать?» — задаёт он мысленный вопрос, а разум уже отматывает воспоминания назад, к тому моменту, когда Донхэ увидел Шивона и лежащего на траве Хёкджэ. — «Немного опоздать…» — повторяет парень, к своему ужасу понимая, что любое его промедление стоило бы Хёкджэ жизни.       А любое промедление Чонсу стоило бы жизни им обоим.       — Почему ты об этом спрашиваешь? — тихо уточняет Донхэ, потирая запястье руки, чтобы хоть чем-то занять дрожащие пальцы. — Если из-за того, что я сказал при господине Чо, то…       — Донхэ, я наделал много непоправимых глупостей, но я же не слепой, — возражает Хёкджэ, сжимая пальцами одеяло. — Твоё великодушное сердце сочувствует мне, но я прекрасно вижу, как ты злишься при одном только взгляде на меня. Ты почти все мои слова воспринимаешь в штыки, и я не имею права осуждать тебя — я столько лгал вам всем, что теперь всё, что я говорю, стоит перепроверять. Но… я хочу понять, Донхэ, как сильно ты ненавидишь меня. Я не хочу, чтобы ты винил себя за то, что… спас меня.       И на эти слова у Донхэ нет прямого ответа, поскольку Хёкджэ построил свои аргументы так гибко и в то же время точно, что улизнуть от ответа не получится. А тем временем закипающая было злость в груди Донхэ, встретившись с доводами Хёка, разочарованно ударилась о грудную клетку, жадно облизнув рёбра, а после затихла, удалившись подобно отливу. Ненадолго, ненавсегда, но сейчас, думая над вопросом Хёкджэ, злость и ненависть Донхэ не ощущает. Даже эта усталость немного отступает, оставляя лишь убаюкивающую, туманную печаль с привкусом горечи.       — Жалею ли я, что спас тебя… — повторяет Донхэ, задумчиво выдохнув с усилием, как будто это поможет собраться с мыслями. — Я не буду отрицать, что злюсь то и дело, но… сейчас в этом кавардаке ты нужен нам. Многое из твоих показаний никто из нас просто не смог бы сказать, хоть придётся умолчать об убийстве… Ынхёка. Ещё и Кюхён отважился на то, чтобы связаться с отцом и попросить его помочь нам — ты должен понимать, что сделал он это ради тебя.       — Но ты и Кюхён… — Хёкджэ пытается возразить, но почти тут же сам осекается, словно решив, что он не может рассуждать о взаимоотношениях мемберов его брата. — «Пока я не закипел от обиды, гнева и раздражения, я должен ответить ему честно. Он ждёт этого», — напоминает себе лидер группы, продолжая говорить:       — Кюхён доверяет мне и всегда ходит за мной хвостиком, но помощь господина Чо в первую очередь требовалась не мне. Он решился на это благодаря тебе.       — Ты рассуждаешь как прагматик, — Донхэ не уверен, но ему кажется, что Хёкджэ сейчас печально улыбается, как будто с теплотой думая о Кюхёне, о норовистом макнэ, которого он на самом деле почти не знает, как человека. — Но если опустить эти моменты… ТЫ жалеешь об этом, Донхэ?       — «А ты любопытный… Зря ты продолжаешь спрашивать об этом. Ответ тебе не понравится», — недовольно думает лидер группы, чуть поводя плечами. Вопрос Хёкджэ сейчас крайне точен, ведь этот парень также интонацией голоса сделал акцент на слове «ты», чтобы разговор снова не ушёл в сторону разбирательства с Шивоном, потому, прислушавшись к внутренним ощущениям, Донхэ неожиданно для самого себя отвечает в резком тоне:       — Я не жалею о том, что спас тебя. Иногда я сочувствую тебе, а иногда я почти ощущаю в своих пальцах твою тонкую шею, которую хочется свернуть за всю ту ложь, что ты говорил и делал. Но я уверен в одном: не Шивону отнимать твою жизнь. Он и так уже отнял у всех нас слишком многое. А ты… иногда я ловлю себя на мысли, что хочу всадить тебе в сердце нож, когда думаю обо всём, что ты натворил, но я не жалею, что ты выжил. Это достаточно честный ответ, Хёкджэ?       — Да, — вздыхает Хёкджэ, и выражение его лица Донхэ сейчас не может рассмотреть, что также раздражает его. — Да, ты ответил честно, и… спасибо тебе за это. Я никому об этом не расскажу. Обещать не буду, так как… сейчас, наверное, для тебя мои обещания ничего не стоят.        — Тебе никто и не поверит, — негромко фыркает Донхэ, откинувшись в кресле и скрестив руки перед собой. — Как бы то ни было, моя репутация гораздо лучше твоей.       — Тоже верно, — соглашается Хёкджэ, чуть пожав плечами и поморщившись от дискомфорта, что насторожило Донхэ. — «У него всё ещё сильно болят голова и шея…» — напоминает себе парень, надеясь, что Хёкджэ сейчас не заметит его явно сочувствующего взгляда. — «Но он же поправится, верно? У врачей были неплохие прогнозы…»       — Ступай отдыхать, Донхэ, — тихо добавляет Хёкджэ, когда тишина, возникшая в палате, становится угнетающей. — Уже поздно.       — Я сам решу, когда мне отдыхать, — огрызается Донхэ, рефлекторно вскинувшись и недовольно посмотрев на тут же съёжившегося на койке Хёка, охнувшего себе под нос от боли. И этот несдержанный, но очень тихий вздох, который стал так знаком Донхэ за этот месяц, немного отрезвляет его разум: почти тут же парень осекается, заставив себя глубоко вздохнуть перед тем, как продолжить говорить:       — В смысле… я всё равно пока не усну. Посижу немного — и пойду. Не думай об этом.       — Да, верно, — соглашается Хёк, медленно укладываясь на койке и закрываясь одеялом. — Тогда не буду тебе мешать. Спасибо, что проводил.       Но, несмотря на то, что Донхэ утверждал, будто уснуть у него не получится — сон пришёл довольно быстро. Парню казалось, что он перебрался на свою койку, но почему-то ему ужасно неудобно, а ещё — очень холодно. — «Холод бывает не только снаружи, но и в душе», — напоминает себе Донхэ в полудрёме. — «Точно также мёрз и Хёкджэ — и мы не знали, что с этим делать. Даже в тёплой пижаме его почти колотило от холода…»       Но проснулся Донхэ от того, как тёплая рука касается его плеча и легко тормошит. Сонно приоткрывая глаза, он в полутуманном состоянии смотрит на Хёкджэ: такой опасливый и осторожный, парень почти шепчет, словно боясь издать слишком громкий звук:       — Донхэ… Тебе нельзя спать так. Ты совсем замёрз…        И Донхэ хочется вскинуться и огрызнуться, хочется сказать, что Хёкджэ лезет не в своё дело, но он слишком быстро убеждается, что этот парень оказывается правым: у Донхэ зуб на зуб не попадает от холода, а тело, выйдя из оков сна, дрожит так сильно, что контролировать себя практически невозможно. Донхэ шумно и тяжело дышит, надеясь, что это поможет ему поскорее согреться, а Хёкджэ, встревоженно наблюдая за ним, бормочет:       — Ты так замёрз… Ложись ко мне, тебе нужно согреться.       И от этого предложения, видимо, Донхэ настолько красноречиво покосился на него, выражая таким образом всю нелепость этой затеи, что Хёкджэ сразу же всё понял и осёкся. Но вместо того, чтобы бросить эту затею и извиниться, парень, замявшись, продолжает нести свои глупости дальше:       — В смысле… это не будет ничего значить. Просто здесь сейчас теплее. Я могу уйти на твою койку…       — «Куда он пойдёт в таком состоянии?» — недоумевает Донхэ, тупо таращась на этого нелепого обманщика. — «Он просто не дойдёт до моей койки. Но он прав. Его койка сейчас действительно теплее, да и…»       — Это ничего не будет значить, — задумчиво повторяет Донхэ следом за Хёкджэ, словно стараясь убедить в этом в первую очередь себя самого. — Но я правда немного замёрз.       И от этих слов Хёкджэ как будто веселеет: как заведённый, он продолжает бормотать, что «это поможет согреться», и забирается на свою койку, отодвигаясь на дальнюю сторону, чтобы освободить больше места. У Донхэ уже нет сил обдумывать свои действия, нет желания злиться и ёрничать — он очень устал, очень замёрз и очень хочет спать. Наверное, поэтому он решает всё-таки принять предложение Хёкджэ и, стараясь не дрожать слишком сильно, пересаживается с кресла на койку, забираясь под тёплое одеяло.       Хёкджэ же, вместо того, чтобы тоже лечь и уснуть, фактически жмётся к дальнему краю койки, как будто это не его место и как будто Донхэ стошнит от отвращения, если тот снова прикоснётся к нему. — «Он же сам это предложил…» — напоминает себе парень, поёжившись от понемногу отступающего холода. — «Да и ему тоже надо отдохнуть».       — Ты же сам сказал — это ничего не будет значить, — напоминает Донхэ, вздохнув и стараясь не задумываться слишком сильно над собственными словами, чтобы не передумать и не сорваться. — Двигайся ближе, а то упадёшь ещё.       И от этих слов Хёкджэ как будто встрепенулся: оживившись, он послушно придвигается ближе, нерешительно устраиваясь под боком Донхэ. — «Такой тёплый…» — понимает Донхэ, невольно приобнимая парня рядом с собой. — «Мне просто нужно согреться… В этом нет ничего плохого».       — Попробуй расслабиться. Так ты быстрее согреешься, — тихо советует Хёкджэ, немного неуместно хмыкнув себе под нос. — Хотя ситуация не особо помогает расслаблению, я понимаю. Извини, зря я это.       — Нет, совет хороший. И… спасибо, что пустил к себе, — бормочет Донхэ, с удивлением наблюдая за тем, как кротко Хёкджэ укладывает голову на его плече, больше ничего не говоря. — «Теперь я даже пошевелиться до утра не смогу. Я же себе не прощу, если случайно стукну его по голове…» — понимает парень, но вслух говорит совсем другое:       — Послушай, а… почему ты не боишься меня?       — В смысле? — с явным недоумением уточняет Хёкджэ, медленно приподнимая голову и озадаченно посмотрев на Донхэ. — Конечно, я боюсь тебя. Нам надо многое обсудить, и меня пугает этот разговор, как и то, как ты можешь отреагировать.       — Я не об этом. Ты так легко предложил переночевать на твоей койке и лежишь здесь, со мной, но ты же слышал, что я порой хочу сделать с тобой, — напоминает Донхэ, не отводя взгляд от Хёкджэ, чтобы понять, о чём тот думает. — Я не шутил, но ты так спокойно на это отреагировал…       — Ах, ты об этом, — тихо рассмеялся Хёкджэ, опуская голову обратно на плечо Донхэ и осторожно положив тёплую ладонь ему на грудь, точно пытаясь согреть. Только делает это Хёкджэ очень медленно, словно выжидая, не откинет ли Донхэ его руку со своего тела, и парень действительно не делает это: ему хочется поскорее согреться, а от руки Хёкджэ всё-таки становится теплее. Но Донхэ по-прежнему ждёт ответ, и, догадавшись об этом, этот обманщик продолжает говорить, уже без смеха:        — Ну… ты же человек слова, Донхэ. Ты пообещал мне, что пока не кончится дело — ты защитишь меня от всего, значит, и от себя самого. А твоим словам всегда можно доверять… в отличие от моих.       — И что, тебя это совсем не волнует? — недоумевает Донхэ, глядя на тень от лампы на потолке — от Хёкджэ как будто волнами исходит тепло, от которого парень немного согревается. Ещё и слова про «защитишь от себя самого» кажутся парню болезненно знакомыми, хоть он и не может сразу вспомнить, когда и при каких обстоятельствах их говорил. — «Я ж говорил это в больнице…» — вспоминает Донхэ, и от этого понимания холодок бежит по спине. — «Когда я корил себя за то, что погиб брат Ынхёка, за то, что я так повёл себя… Я же так винил себя в этой аварии, а это всё время был Хёкджэ…»       Но также Донхэ понимает, что если он огрызнётся или заговорит об аварии или о том обмане, что весь этот месяц вполне успешно нёс на своих плечах Хёкджэ — разговор закончится скандалом. — «Не сейчас. Всё позже. Нам обоим надо отдохнуть», — напоминает себе парень, решив всё-таки быть честным перед Хёкджэ хотя бы в контексте недавнего разговора:       — На твоём месте я бы не мог уснуть, если бы в палате со мной находился тот, кто хочет меня убить.       — Я ведь… я целый месяц искал того, кто убил Ынхёка, — напоминает Хёкджэ, и Донхэ практически чувствует, как от этих слов и столь непростой темы парень тут же напрягся. — Я не знал, где таится опасность и кого подозревать в желании причинить Ынхёку вред, так что к подобной атмосфере я уже, наверное, привык. Да и, честно говоря, если ты действительно этого хочешь… тебе даже напрягаться не придётся.       — В каком это смысле? — вырывается у Донхэ, когда он начинает чувствовать сожаление, перемешанное с плохо прикрытым страхом от того, как спокойно Хёкджэ говорит такие непростые вещи. — Что ты имеешь в виду?       — Донхэ, я сейчас в таком отчаянии от всего этого обмана, что после того, как закончится дело, я вполне буду готов тебе это позволить, — признаётся Хёкджэ, и его голос одновременно такой уверенный и такой печальный, что у Донхэ сердце сжимается. — Более того, если я настолько тебе ненавистен, то всё можно решить гораздо раньше — и гораздо проще. Я попрошу Чонсу выбить мне отдельную палату, чтобы ты не раздражался от моего присутствия — а потом ночью я просто упаду с кровати, приложившись головой о тумбочку. В моём состоянии никто не сочтёт это подозрительным и все спишут на несчастный случай. И так тебе не придётся пачкать руки, Донхэ.       — Что… — обмер Донхэ, невольно сжав пальцами плечо Хёкджэ сильнее. Дыхание невольно перехватывает от противоречий: в какой-то момент парню действительно захотелось согласиться с Хёкджэ, но когда эгоистичные эмоции немного отступают — Донхэ становится очень страшно от того, что он слышит. — «Он же блефует, да?..» — спрашивает он сам себя. — «Он же говорит это, чтобы меня успокоить, да?..»       — Только не говори ребятам, ладно? — тихо просит Хёкджэ, по-своему расценив молчание Донхэ и тяжело вздохнув. — Они с ума сойдут от волнения, а ты… Кюхён тебе не простит, если догадается, что ты об этом знал хоть что-то.       — Ты не в себе. Это безумный план. А как же Рёук? — отрывисто выпаливает Донхэ, так как слова этого парня ему не только не нравятся, но и даже пугают, причём очень сильно. — Как же ребята? Ты же явно привязался к ним. Хочешь сказать, что ты так легко отбросишь всё это? Ты же это несерьёзно, правда?       — Донхэ, я не знаю, — уже сонно добавляет Хёкджэ, едва ощутимо потеревшись щекой о плечо Донхэ. — Рёук… он в какой-то мере уже терял меня. Для ребят я всё равно чужой, а моя жизнь… моя жизнь состоит из одних потерь, Донхэ. Очень много потерь — и очень много боли. Я очень устал терять всех, кого люблю, так что не беспокойся об этом. Без меня всем будет только лучше, да и ты сам говорил, что…       — Нет. Моя злость — это совсем другое, — Донхэ изо всех сил подавляет своё желание хорошенько встряхнуть Хёкджэ за плечи, потому что столь смиренное состояние этого парня ему совсем не нравится. — Я злюсь, но я не причиню тебе вреда. Не говори так. Не смей, слышишь меня? Пообещай, что никогда не сделаешь ничего подобного.       — Донхэ, я… — позёвывает Хёкджэ, пытаясь возразить, но Донхэ не позволяет ему этого: нервно вздохнув, он торопливо добавляет:       — Не смей. Никогда. Ни за что. Не важно, чем закончится дело — не смей даже думать об этом. Ты должен жить. Если ты не пообещаешь мне, что выбросишь эту дурость из головы — я сумею убедить Чонсу, что тебе нужен психиатр и принудительное лечение. Больше я не допущу такой ошибки, ясно тебе?! Я не позволю…       — Хорошо-хорошо, — бормочет Хёкджэ, смирившись и успокаивающе похлопав Донхэ по торсу. — Если ты поверишь моему обещанию, то я обещаю, что ничего не сделаю. Я рассказал это только чтобы пояснить, почему я так легко принял твои слова. И я правда очень устал и порой думал об этом, но… раз ты просишь — я сдержу слово. Только не говори никому, пожалуйста. Особенно Кюхёну.       — Особенно Кюхёну… — повторяет Донхэ, пытаясь выдохнуть, но облегчение так и не проходит. Сердце бешено колотится, так как его не на шутку напугали слова Хёкджэ. — «Он так спокойно говорит, что может сделать это с собой… неужели он больше не видит причин жить?» — Донхэ не шевелится, чтобы не выдавать своей назревающей паники, но парень под его боком уже давно спокойно спит, ничуть не боясь его реакции. — «Так он не боится моих угроз, потому что… он уже согласен на любые мои действия?» — Донхэ молча прислушивается к ровному дыханию Хёкджэ, надеясь, что тот сдержит своё слово. — «Хотя если его волновал парный кулон больше, чем желание выжить в схватке с Шивоном — это имеет смысл. И почему я не заметил этого раньше? Я злюсь и я правда иногда хочу свернуть ему шею, но если… если он правда… Как я буду жить, зная, что я не сумел это предотвратить?»       — Не делай этого, Хёкджэ, — тихо шепчет Донхэ, боясь пошевелиться и надеясь, что Хёкджэ услышит его просьбу своей душой. — Если ты веришь хоть во что-то… если ты веришь хоть кому-то… если ты правда считаешь, что я человек слова — не делай этого. Никогда. Прошу тебя, не думай об этом больше никогда. Ты поправишься, а с остальным мы разберёмся позже.       И теперь ему не кажется такой плохой идея находиться на одной койке — после таких откровений от очень уставшего паренька Донхэ бы не смог уснуть спокойно на своей койке. Но теперь, когда Хёкджэ так доверчиво и тихо сопит в его руках, становится немного легче. Донхэ кажется, что хотя бы сегодня он сможет не тревожиться за состояние Хёкджэ — а дальше… — «А дальше я присмотрю за ним, Ынхёк», — обещает Донхэ, поправив одеяло на плече притихшего парня. — «Не знаю, что будет после нашего с ним разговора, но… Но я не оставлю его в покое, пока он не докажет, что готов жить дальше. Его нельзя сейчас оставлять одного…»        И Донхэ очень хочет рассказать о том, что услышал, Чонсу, доктору Кан, своим родителям, или хотя бы Хичолю с Чонуном — ему хочется поделиться этим кошмаром хоть с кем-то, кто старше его, чтобы услышать второе мнение, чтобы получилось сохранить трезвый рассудок, чтобы в голову пришла хорошая идея того, как быть с Хёкджэ и его откровениями. Но ничего, кроме как «присмотреть за ним», Донхэ не приходит на ум. С этой мыслью он и засыпает, бережно придерживая Хёкджэ за плечо и надеясь, что тот не вздумает опять куда-нибудь уйти посреди ночи.       Правда, о том, как они будут объяснять остальным эту «ночёвку», Донхэ совершенно не подумал. Потому, когда он открывает глаза утром, от ощущения присутствия кого-то ещё в палате, парень чуть было не подпрыгивает от того, каким хитрым и в то же время обалдевшим взглядом на них таращится Хичоль. Как и всегда, невесть когда тут появившись, практически прокравшись в палату своей мягкой кошачьей походкой, он терпеливо решил дождаться их пробуждения, вполне с комфортом обосновавшись на койке Донхэ. — «Я как-то должен это объяснить?» — с сомнением думает Донхэ, покосившись на Хёкджэ, тихо сопящего под его боком. — «А как это объяснить? Я же не должен оправдываться, но…»       — Не изменяете своим новым привычкам? — Хичоль прыскает со смеху, не удержавшись от комментария, но, заметив укоризненный взгляд Донхэ, тут же добавляет:       — Ладно-ладно, можешь ничего не объяснять. Мышонок ещё спит?       — Мышонок? — тихо переспрашивает Донхэ, растерянно покосившись на сопящего рядом с ним парня. Он так привык, что Хичоль называл Ынхёка «котёнком», ведь это прозвище удивительно вязалось с этим парнем — гордый и неприступный характер в полной мере олицетворял его позицию «хожу, где вздумается, и гуляю сам по себе». При это была у Ынхёка какая-то особенная, почти кошачья пластика, и в этом с Хичолем они вполне сочетались как парочка заядлых товарищей со схожим вайбом. Но с недавних пор Хичоль называет «Ынхёка» мышонком, и Донхэ уверен — старший мембер начал делать это с тех пор, когда понял, что рядом с ними на самом деле находится Хёкджэ.       — «Хотя нет», — поправляет себя Донхэ, немного покопавшись в собственных воспоминаниях. — «Хичоль перед этим так злился на него. Наверное, тогда он и узнал правду. Правда, я тогда думал, что у Хичоля просто сдали нервы… Но почему он зовёт Хёкджэ мышонком?» И ответ приходит в его голову сам собой, когда парень всматривается в то, как Хёкджэ причмокивает губами во сне и уютно съёживается в комочек, сразу став таким крохотным, беззащитным и кротким. — «Он и правда похож на мышонка…»       — Ты сегодня один? — негромко уточняет Донхэ, с неохотой отводя взгляд от Хёкджэ, чтобы посмотреть на Хичоля. — Как там Кюхён?       — Мелкий — неплохо. Был немного взбудоражен вчера по понятным причинам, но утром уже был поспокойнее, — старший мембер пожимает плечами, совершенно не удивившись этому вопросу. — Остальные решили за ним присмотреть, а Рёука я с собой не взял — мало ли что с мышонком после разговора с господином Чо будет. Как он, кстати?       И Донхэ так и подмывает рассказать Хичолю то, что он знает — так он мог бы быть уверенным в том, что кто-то особенно наблюдательный заприметит что-то подозрительное в поведении Хёкджэ и вовремя поднимет тревогу, потому что… — «Потому что я же совсем его не знаю», — напоминает себе Донхэ, снова покосившись на дремлющего Хёкджэ. — «Так как я пойму, что с ним что-то не то?»       И Донхэ уверен, что он ничего не знает о Хёкджэ, но почему-то его взгляд всё равно подмечает уже какие-то привычные детали: на лице этого безумно похожего на Ынхёка парня сейчас нет этой болезненной гримасы, он дышит ровно и спокойно, как бывает, когда Хёкджэ действительно спит, а не притворяется, и, что самое важное, хотя бы сейчас на этом красивом лице нет этого мертвецки бледного чувства вины. Он не плачет от тоски и горечи, не кричит от терзающих его кошмаров, не морщится от боли — и от мысли об этом Донхэ становится немного легче. — «Может, он забудет о своих страшных словах?..»       — Ёнун сказал, что вам не спалось, — осторожно добавляет Хичоль, и, когда Донхэ вопросительно косится на него, старший мембер немного мнётся, снимая с руки резинку и собирая волосы в высокий хвост, чтобы чем-то занять себя. — Не злись. Сомневаюсь, что он рассказал мне всё, что произошло на самом деле. Чонсу он и того меньше расскажет, если вообще решится это упомянуть, но… Он волнуется за тебя, Донхэ. Что произошло вчера?       — Это… не так просто объяснить, — вздыхает Донхэ, так и не решаясь разжать пальцы на плече Хёкджэ, пусть у него за ночь ужасно затекли руки. — Он захотел хоть ненадолго увидеть что-то, кроме палаты, и вышел в коридор, не разбудив меня. Ну и я… немного вспылил. Он же на ногах еле стоит…       — Не сомневаюсь, что влетело мышонку по первое число, — усмехается Хичоль, затянув хвостик потуже и чуть покачав головой. — Когда ты за нас так переживаешь, даже совестно становится.       — Вам — может, и становится. Но явно не ему, — отрывисто бросает Донхэ, прикрыв глаза на несколько секунд, чтобы не сорваться, а потом снова посмотрев на Хичоля. — В этом он и брат очень похожи. Он извиняется, но продолжает делать по-своему.       — Донхэ, ты так ничего и не понял? — старший мембер ёрзает на койке, не сводя с него своего внимательного взгляда. — Конечно, они очень похожи в своём упрямстве, но не в этом. Мышонок всегда убегает, когда ему больно. Даже странно, что ты не обратил на это внимание — ты же столько раз за ним бежал.       — Я бежал за Ынхёком, — огрызается Донхэ, но тут же замолкает, опасаясь разбудить Хёкджэ. — «Если я снова начну раздражаться — я сделаю только хуже и снова сорвусь», — понимает парень, потому и замолкает, пока Хичоль, пользуясь вседозволенностью, лишь отмахивается от его слов. — «Ты совсем не переживаешь смерть Ынхёка?» — хочется спросить Донхэ, но он так и не решается. Он помнит, что Хичоль ужасно злился и вёл себя так, словно готов разорвать «Ынхёка» на клочки — а Донхэ не понимал, в чём тут дело. — «Ынхёк был его лучшим другом. Конечно, он переживал. Я не могу бросить ему этот упрёк», — напоминает он себе, прикусив язык, пока старший мембер добавляет:       — Пусть так. Но убегал и прятался именно Хёкджэ. Выходил под софиты и под камеры он как «Ынхёк», но убегал, когда сердце разрывалось от боли, он как «Хёкджэ». Не удивлюсь, если он всегда был таким — учитывая историю их семьи, он мало где мог почувствовать себя в безопасности для того, чтобы выпустить наружу свои чувства. Да и навязывать другим своё горе он тоже не хотел.       — Тебя самого это не бесит? — глухо интересуется Донхэ, уставившись на Хичоля, чтобы тот понял, что от вопроса увильнуть не получится. — Ынхёк — твой лучший друг. Ты думал, что заботишься о нём, а всё это время на самом деле…       — Бесило, — признаётся старший мембер, немного помолчав перед ответом, как будто собираясь с мыслями. — Было непросто отделить их друг от друга. В какой-то момент я и под камеры его сунуть хотел со злости. Он ведь в таком напряжении был, что тут же признался бы — и слезами своими захлебнулся бы. Ты сам видел — он из последних сил ведь до концерта тянул.       — И почему ты передумал? — испытывающе интересуется Донхэ, но ответа на свой вопрос не получает: что-то сонно пробормотав, Хёкджэ потягивается и открывает глаза, уставившись на парня рядом с собой. Донхэ хочется сказать одновременно «С добрым утром», «Хорошо спал?» и «Хватит уже дрыхнуть, у меня рука болит», но в итоге он не говорит ни слова. А вот Хёкджэ, разглядев, с кем он ночевал в этот раз, тут же негромко охает, приподнявшись на койке и чуть было не залившись краской до кончиков ушей.       — Мышонок проснулся, — возликовал Хичоль, с непривычной прытью перебравшись с койки Донхэ до ближайшего кресла, устроившись в нём и доверчиво уставившись на перепуганного такими перемещениями Хёкджэ. — Как спалось? Как твоя голова? Ещё болит?       И Донхэ пользуется возможностью, чтобы вернуться на свою койку, чтобы им с Хёкджэ не было так неловко. Конечно, был большой риск, что Хичоль не удержится от едкого комментария по этому поводу, но старший мембер в этот раз проявил удивительную тактичность, вместо этого принимаясь ворковать с притихшим Хёкджэ и буквально осыпая его тонной заботы и внимания. И, наблюдая за этим, Донхэ к своему удивлению даже не испытывает раздражения и злости: с Хичолем у него самого всегда были совсем другие взаимоотношения, чтобы как-то ревновать его внимание к этому парню, а после тех непростых слов, сказанных Хёкджэ, ему явно требуется рядом тот, кто найдёт нужные слова для приободрения и надежды на светлое будущее.       Хичоль как будто сам присутствовал при ночном разговоре и слышал каждое слово — с такой нежностью и осторожностью он расспрашивает Хёкджэ о разговоре с господином Чо, о его самочувствии и о «том спонтанном желании прогуляться под светом больничных ламп». И этот безумно похожий на Ынхёка парень слишком легко и слишком близко к себе подпускает Хичоля, не собираясь противостоять его напору — немного оживившись, Хёкджэ посмеивается над шутками старшего мембера, легко шлёпает его по руке, чтобы немного укорить и остановить поток его фантазии, и расслабленно слушает его рассказы, увлекаясь красочными описаниями, которые были коньком Хичоля. И этот тихий смех звенит, точно перевязь колокольчиков — такой успокаивающий звук, который Донхэ уже не гадал услышать в ближайшее время. — «Точнее, тогда я думал, что это какой-то новый, мягкий смех Ынхёка, а на самом деле…» — напоминает себе Донхэ, и от этой мысли ему снова становится очень неприятно. — «И как теперь доверять собственным воспоминаниям, если всё, что приносило мне радость и надежду… оказалось ложью?»       Конечно, Хичоль не растворился в заботе о Хёкджэ — он вполне бодро интересовался состоянием лидера группы, носился между койками во время завтрака, умудряясь ухаживать за обоими, и всё равно то и дело втягивал Донхэ в разговор, хоть и не слишком часто. Старший мембер словно понимал, что Донхэ надо о многом подумать, а вот Хёкджэ собственные, невысказанные мысли будут только в тягость, и потому Хичоль ловко лавировал между ними, чередуя свою напористость с вкрадчивыми, наводящими вопросами, как будто украдкой выведывая всё, что ему нужно.       — «Я всё равно должен рассказать о мыслях Хёкджэ хотя бы Хичолю», — решает Донхэ, задумчиво наблюдая за этой парочкой. — «Я часто злюсь на него и могу быть необъективен. Хёкджэ просил, чтобы я никому не говорил, но… это уже не только его тайна с какими-нибудь несерьёзными глупостями. Это всё очень серьёзно. Ему может потребоваться помощь специалиста».       Но, отбросив совершенно естественное чувство беспокойства, парню очень странно и даже неприятно думать о том, что Хёкджэ даже с благими намерениями позволяет себе слишком многое. — «Ынхёк даже рядом с тобой на одном диване не заснул бы», — издевательски напоминает внутренний голос, от которого Донхэ снова становится тошно. — «Как ты мог быть таким слепым к тому, что происходит? Как Хёкджэ позволил себе называться Ынхёком… и в этом?!»       Эти нехорошие мысли так глубоко засели в голове Донхэ, что он невольно даже обрадовался тому, что уже знакомая медсестра пришла в палату, чтобы отвести пострадавшего на очередные обследования и процедуры. — «По крайней мере, хоть пройдусь немного», — думает Донхэ, спуская ноги с койки и осторожно потягиваясь, чтобы не перенапрячь шею.       — А что, Ынхёку на обследование не нужно? — вопрошает Хичоль, недоумевающе посмотрев на медсестру. — Он на ногах еле стоит.       — Ли Ынхёка по возможности обследуют здесь, в этой палате, — поясняет медсестра, понимающе качнув головой. — Врач придёт немного позже.       — Хорошо, если так. Проводить тебя, Донхэ? — любопытствует старший мембер, с готовностью поднявшись на ноги. — Помнится, Чонсу запретил вас поодиночке оставлять.       — Нет, останься лучше здесь, — Донхэ помнит, что он должен был сказать «с Ынхёком», но бессознательно он старается избегать таких фраз. Всё в нём так или иначе сопротивляется против того, чтобы называть Хёкджэ Ынхёком, если это не вынужденная мера. Но Хёкджэ явно понял, что Донхэ подразумевает под этим стремлением оставить Хичоля в палате, потому и встревоженно уставился на парня, как будто искренне опасаясь, что Донхэ так легко выдаст Хичолю его вчерашний секрет. — «Значит, я не могу сказать об этом Хичолю. Он не хочет, чтобы Хичоль это знал», — подмечает Донхэ, но больше ничего не говорит: старший мембер явно не возражает против того, чтобы занять в это время Хёкджэ своими разговорами, так что всё складывается к лучшему.       Но когда Донхэ выходит из палаты следом за медсестрой, он невольно останавливается, заметив, как с Ёнуном негромко беседует Чонсу. На фоне менеджера почти не спавший охранник выглядит бодрым и полным сил — настолько измотанным взглядом смотрит Чонсу. Всё кажется не так: тот же классический костюм, ни единого пятнышка, но всё как-то не так, как-то измято, взъерошенно, словно ему едва хватает выдержки на то, чтобы держать расправленными плечи и пытаться выглядеть, как и всегда.       — Донхэ. На обследование? — интересуется Чонсу, сосредоточившись на своём подопечном и внимательно его оглядев. — Выглядишь уже получше. Ынхёк в палате?       — Да, он с Хичолем, — отзывается Донхэ, замявшись и покосившись на медсестру. — Чонсу-хён, мы можем поговорить наедине?       — Надеюсь, вы ничего нового не натворили, — вздыхает менеджер, но, не возражая, качает головой, обратившись к медсестре:       — В какой кабинет? Ступайте и подготовьте всё, я его провожу.       И пока медсестра переговаривается с менеджером, Донхэ невольно бросает взгляд на Ёнуна, пытаясь понять, рассказал он про их с Хёкджэ ночную вылазку или нет. Напрямую спросить парень уже не успевает, так как Чонсу услышит, но охранник, переступив с ноги на ногу, молча качает головой, тем самым приободрив Донхэ. — «Даже после того, что было, Ёнун продолжает прикрывать нас. Он точно знает, что Чонсу ещё и из-за этого взбесится…» — уже от мысли об этом Донхэ начинает сомневаться в том, что стоит рассказывать менеджеру о новом поводе для беспокойства. — «Но Чонсу отвечает за него, пока для всех Хёкджэ считается Ынхёком… Только он и должен решить с докторами вопрос о наблюдении за психическим состоянием Хёкджэ…»       — Ладно, о чём ты хотел поговорить? — уже более деликатно интересуется Чонсу, когда они с Донхэ остаются наедине. — Что случилось?       — Что тебе удалось выяснить? — Донхэ решает сперва расспросить менеджера о деле, и уж потом завести разговор о Хёкджэ. — После того, как господин Чо уехал отсюда, мы как на пороховой бочке сидим и ждём новостей. Дело хоть как-то продвинулось?       — Ты слишком спешишь, — Чонсу устало трёт шею, покачав головой. — Да и эта тема не для телефонного разговора. Я и так с ног сбился, чтобы сделать всё возможное — и ещё многое предстоит сделать. Мы с господином Чо с самого утра подняли с архивов все документы, чтобы найти любые зацепки.       — А что сказал Шивон? Он пойдёт на сделку? Он оставит… его… в покое? — Донхэ приходится сделать паузу, чтобы Чону понял, что речь сейчас в первую очередь идёт о Хёкджэ. — К чему вы пришли?       — С Шивоном всё не так просто, — с неохотой признаётся менеджер, не сумев скрыть хмурую складку недовольства на лбу. — Да, на словах он готов пойти на сделку и он кое-что упомянул о своих финансовых махинациях, но ты и сам понимаешь, что ничего из его обещаний я не мог задокументировать. Часть из того, что он сказал, вполне подтвердилась на документах, но что-то мне подсказывает, что это всего лишь верхушка айсберга. Шивон хоть и готов отделаться меньшим сроком, но в его полноценную искренность в данной ситуации я тоже не верю. Возможно, кого-то он продолжает покрывать и одному Богу известно, сколько его пешек разбросано среди сотрудников.       — По крайней мере, он идёт на сделку. Наверное, это даже ожидаемо, что он постарается скрыть большую часть своих махинаций, чтобы отделаться меньшим сроком, — Донхэ мотает головой, пытаясь собрать мысли воедино. — Ты ему сказал, что мы знаем про его жену?       — Сказал. И только после этого он и решился сотрудничать, — вздыхает Чонсу, пожимая плечами. — Он нас недооценил — и вполне серьёзно испугался за неё. Рисковать супругой он не будет, и нам это на руку. Но всё равно о его сообщниках мы знаем крайне мало. И денег из агентства он выкачивал наверняка гораздо больше, чем нам пока удалось вычислить.       — А что насчёт Джексона? Он что-то выяснил? — уточняет Донхэ, остановившись и невольно оперевшись спиной о стену, чтобы не потерять равновесие от того, как нерадостное настроение менеджера передаётся и ему с каждым словом. — Девушки в безопасности?       — С Джексоном информации и того меньше, — отвечает Чонсу, бросив взгляд на экран мобильного и снова убрав его в карман. — Ответственный за службу безопасности в японском филиале чист. Его Джексон проверял в первую очередь, как и всю местную охрану, причём особенно досконально. Также на всякий случай Джексон приставил к девушкам проверенных охранников, обосновав это нынешним разбирательством с Шивоном и возможными проблемами с действующей охраной. Шивон выдал нам пару мелких сошек, но я не верю, что это всё. Кто-то должен был контролировать вывод денег в Японии на сторонние счета.       — Пусть проверит их менеджера, — предлагает Донхэ, задумчиво потерев пальцами ноющую шею. — Мы часто видели новых сотрудников, но менеджер у девушек не менялся. Если кто и знал что-то о деньгах, которые уходили с японского филиала — то, наверное, это он.       — Лишь домыслы — и ни единого доказательства, но что-то в твоих словах есть, — произносит менеджер, к удивлению Донхэ. — Я скажу Джексону, чтобы проверил его. Но не думай об этом слишком много — твоё здоровье сейчас важнее всего, а с Шивоном мы постараемся разобраться. Господин Чо настроен решительно, как и положено профессионалу с таким опытом, так что мы сделаем всё возможное, чтобы собрать как можно больше улик против Шивона.       — Ты же понимаешь, что я не могу сидеть, сложа руки… — пытается возразить Донхэ, но Чонсу-хён не разрешает ему договорить: прервав его и указав рукой на нужный кабинет в конце коридора, менеджер идёт дальше, добавив:       — Я прекрасно знаю, что тебе хочется действовать, но сейчас лучшее, что ты можешь сделать — это поправиться и быть в безопасности. От Ынхёка я сейчас жду того же, — в отличие от Донхэ, менеджер даже не запинается в попытке назвать Хёкджэ Ынхёком. Но парень понимает, что его не пытаются обмануть — Чонсу прекрасно помнит, кто именно находится в палате, так как, немного помолчав, менеджер задаёт новые вопросы:       — Вообще, как вы? Как у вас прошёл разговор с господином Чо?       — «А раньше он бы выяснил то, что ему нужно, у врачей, а не у нас», — ловит себя на мысли Донхэ, но, немного подумав, перестаёт этому удивляться по одной простой причине. — «Раньше какие-то личные беседы с нами он доверял другим, а теперь, когда Шивон предал нас, Чонсу старается брать все эти вещи на себя…»       — Мы… неплохо. У докторов неплохие прогнозы, да и господину Чо мы ничего лишнего не рассказали, — отвечает Донхэ, решив, что Чонсу спрашивает именно об этом. — У него возникли теории касаемо того, как много мог знать Ынхёк… но, думаю, с тобой он этим тоже поделился.       — Да, мы обсудили всё это, когда были в агентстве, — соглашается менеджер, качнув головой. — Но я спрашиваю не совсем об этом. С вами же был Кюхён? Как прошла его встреча с отцом?       — «А ведь его правда это волнует», — подмечает Донхэ, наблюдая за тем, как Чонсу-хён уже не может скрыть своё беспокойство. — «Наверное, после этой истории с Шивоном он наконец-то признался себе самому в том, что его связывает с нами нечто большее, чем просто работа. Он к нам привязался».       — Кюхён молодец. Он неплохо справился с этим, но свои чувства всё равно не смог скрыть, — признаётся парень, решив, что на такой вопрос лучше ответить по возможности честно. — Он не сорвался на эмоции и помогал держать разговор в нужном русле, но было видно, как он скучает по своей семье и нуждается в их поддержке. Они так и не поговорили с господином Чо… но первый шаг сделан. Надеюсь, что однажды они поговорят обо всём, что произошло.       — Господин Чо положительно отозвался о том, как ты мыслил и выдвигал теории, — добавляет менеджер, качнув головой и показав тем самым, что ответ его удовлетворил. — Но его беспокоит накал между вами с Ынхёком. Он сказал, что ты был очень напряжён, а Ынхёк чуть ли не плакал от чувства вины. У вас всё в порядке? Может, ты хочешь отдельную палату? Я понимаю, что из-за всего этого у тебя голова кругом, но ссоры сейчас ни к чему хорошему не приведут.       — Нет, я… — от одной только мысли о том, что ему дадут отдельную палату, а Хёкджэ в таком состоянии окажется без контроля, Донхэ начинает лихорадить. — Только не отдельную палату. Я извинился перед ним и постараюсь держать себя в рамках, пока не закончится дело и мы наконец не обсудим произошедшее, но… его сейчас нельзя оставлять одного. Ни в коем случае, понимаешь?       — Не совсем понимаю, — признаётся менеджер, скрестив руки на груди. — Если ты о безопасности, то мы найдём способ её обеспечить. Или ты о чём-то другом?       — Он… мы поговорили, когда остались одни, и его слова меня встревожили, — тише добавляет Донхэ, пригладив торчащие белоснежные пряди волос. — Я дал волю эмоциям, и не горжусь этим, но… я считаю, ему нужна помощь психолога, Чонсу.       — Психолог? Всё настолько плохо? — уточняет Чонсу, сразу же насторожившись — менеджер наверняка подумал о том, что такими словами Донхэ, как лидер группы, не стал бы разбрасываться без уважительной причины. — Я много думал о том, что следовало привлечь психолога для консультации ещё после аварии, но теперь я понимаю, что Ынхёк либо отказался бы, либо невольно выдал бы себя. Ты уверен, что это необходимо?       — Чонсу, он проболтался о том, что почти не цепляется за жизнь, — нервно отвечает парень, взволнованно глядя на менеджера. — Он сказал, что… устал от того, что его жизнь состоит из одних потерь. Я очень боюсь из-за того, что… он может сделать, когда у него закончатся силы. Я боюсь, что может случиться что-то очень страшное, Чонсу…       — Вот как, — менеджер кажется встревоженным, и Донхэ невольно начинает сожалеть о том, что он и это скинул на плечи Чонсу. — «Но я не справлюсь с этим один. Я не могу молчать о таком», — напоминает себе Донхэ, еле сдержавшись, чтобы не поморщиться. Ещё недавно он думал о том, что если бы что-то подобное сказал кто-то из мемберов, то Донхэ пришёл бы к Ынхёку за советом и поддержкой, но теперь, когда мир перевернулся с ног на голову, воспоминания об этом приносят только раздражение — и вымораживающую тоску.       — Я подыщу надёжного и квалифицированного специалиста, но согласится ли Ынхёк принять такую помощь? — Чонсу не кажется испуганным, он сохраняет деловой подход, и в этот раз Донхэ это даже помогает — хоть какой-то островок стабильности в этом безумии. — Ты должен понимать, что он может отказаться, чтобы не выдать всё, о чём ему приходится молчать. Я не хочу подвергать его лишнему стрессу, особенно сейчас, потому стоит убедиться, что это крайне необходимо. Ты уверен, что он говорил серьёзно?       — Чонсу, я сказал ему, что хочу свернуть ему шею из-за всего этого обмана — а он сказал, что готов сам с собой это сделать, потому что больше его ничего не держит на этом свете, — признаётся Донхэ, поёжившись. — Он не в себе, и у него почти не осталось сил. Я боюсь за него.       — Хочешь свернуть ему шею — и боишься за него. Противоречий не видишь? — многозначительно хмыкает Чонсу, и взмахивает рукой, когда Донхэ пытается возразить ему. — Я тебя понял. Сейчас важнее, чтобы вы поправились. Я намекну врачу, чтобы вам прописали успокоительное. Но тебе придётся остаться с Ынхёком в палате и сдержать свои порывистые желания заниматься самосудом. А когда закончится это разбирательство — вы все пойдёте к психологу. Это нужно каждому из вас. А теперь идём, не будем заставлять доктора ждать.       — Хорошо, — устало соглашается Донхэ, прикоснувшись пальцами к своей шее. — Пусть так. Я не причиню ему вреда, но… ему правда нужна психологическая помощь. НАМ правда нужна психологическая помощь.