Выдумал тебя.
7 августа 2025 г., 23:11
«Это как будто бы сон, и ты в нём,
И я, как мальчишка, влюблён в тебя по уши.
И как заглушить его души стон?
Он напоминает, что нас не спасти уже…»
© Сергей Лазарев — Если бы я мог
Донхэ сожалеет о своей наивности и недогадливости. Донхэ сожалеет, что он так глупо проглядел опасность рядом с ребятами и не сумел никого защитить, допустив эту череду катастроф, свалившихся на их головы. Донхэ сожалеет о многих своих решениях, особенно в последнее время. Но Хёкджэ, как бы это ни противно звучало, навёл Донхэ своими расспросами на одну очень важную мысль, о которой лидер группы совсем не желал думать ранее. — «Ты сожалеешь, что спас меня?» — так, казалось бы, спокойно спросил этот парень, чужак, преступник, подлый обманщик. Но Донхэ недаром считался наиболее внимательным среди мемберов, хоть Хичоль и Кюхён периодически боролись с ним за первенство — уделяя много внимания не только тому, какие слова произнесены, но и тому, как они произнесены, лидер группы не мог не прислушаться к тому подтону, которым этот парень невольно окрасил свой вопрос. В этих словах, в этом жалобно звучащем вопросе, в этом судорожном выдохе было столько отчаяния, столько страха и непосильной усталости, которую Хёкджэ нёс и продолжает нести до сих пор. Несмотря на то, что Донхэ твёрдо не намерен верить Хёкджэ на слово, он в то же время с неохотой признаёт, что такие чувства сыграть невозможно, не испытывая их на самом деле. В какой-то момент этот парень словно покорился любому исходу, любому слову, которое скажет Донхэ. — «Он был готов услышать, что я не хотел бы его спасать», — не без ужаса понимает лидер группы, стараясь не вздыхать слишком громко. — «И в глубине души я правда не хотел бы его спасать сам, но… Иначе он бы погиб. Брат Ынхёка бы погиб. Шивон убил бы обоих братьев. Я не мог поступить по-другому, но… почему всё случилось именно так, Боже?» Донхэ знает, что Бог не даст ему ответ на эти мучающие его вопросы — как гласит его вера, парень должен просто принять произошедшее как волю Господа и возродить в своём сердце благодарность за то, что он сам выжил, ребята не пострадали, а убийца — пойман. И наверное, Донхэ бы смог найти эти необходимые мысли и чувства глубоко в себе, но одно очень страшное обстоятельство продолжает выбивать его из колеи — Ынхёк. Ынхёк мёртв, а его брат-близнец всё это время притворялся им. Это не походит на волю Бога, это больше похоже на одну из взбалмошных идей самого Ынхёка, так как любую высшую силу он всегда отрицал и действовал наперекор любым правилам и обстоятельствам. — «Но не может же это значить, что именно поэтому Бог не стал спасать Ынхёка?» — Донхэ страшно даже думать об этом, поскольку в таком случае вина в смерти Ынхёка снова ложится на его плечи. — «Может, я должен был настоять и больше рассказать Ынхёку о Боге? Возможно, тогда он…» Донхэ страшно думать об этом — потому что это может оказаться правдой. Донхэ горько думать об этом — потому что тогда это значит, что он мог повлиять на ситуацию, но не осмелился. Донхэ противно думать об этом — потому что та удивительная тактичность «Ынхёка» к вере казалась лидеру группы чем-то волшебным, чудесным и долгожданным. Хотя бы тактичность, а не вера — Донхэ было бы этого достаточно для того, чтобы не волноваться за Ынхёка ещё и в этом вопросе. Но и в этом всём самого Ынхёка не было ни на йоту — это был Хёкджэ. При этом в словах Хёкджэ был ещё один, как будто привычный и знакомый Донхэ подтекст. Несмотря на то, что этого парня правда волновал этот вопрос из-за неясности между ними и собственной безопасности, было в этих словах что-то глубокое и болезненно-успокаивающее, от чего становилось не по себе. Спрашивая о том, хотел ли Донхэ его спасать, Хёкджэ таким образом снова пытался забраться в его голову и разложить всё по полочкам, также, как и раньше, когда Донхэ терзали сомнения и тревоги. — «Зачем он снова сделал это…» — лидер группы так и не может понять ни мотивов, ни желаний Хёкджэ. — «Он раскрыл всем правду, значит, он больше может не притворяться, что ему так важно моё состояние…» Но вслух об этом не сказать, так как любые расспросы только подведут к одной из самых тяжёлых тем — то, что происходит между ними. К радости Донхэ, сегодня за ними присматривает Хичоль, а уж этот парень умеет не задавать вопросы, когда ситуация накалена до предела, даже если он делает какие-то собственные выводы, которыми очень хочется поделиться. Но Донхэ совершенно не понравился тот хитрый многозначительный взгляд старшего мембера рано утром — казалось, словно Хичоль знает что-то такое, что может изменить ситуацию и позволить взглянуть на происходящее иначе, совсем другими глазами. — «Но он ничего не знает», — уверен лидер группы, оттого и злится. — «Что бы Хичоль там ни думал, между нами с Хёкджэ ничего нет и быть не может. Все мои чувства были предназначены Ынхёку, а он притворялся Ынхёком. Это не Ынхёк. Я ничего к нему не чувствую». И Донхэ изо всех сил старается укрепиться в этой мысли — братьев в его сознании нужно разделить, чтобы все те самые тёплые чувства и счастливые моменты, от которых сердце билось особенно туго, не принадлежали Хёкджэ. — «Но они всё равно не принадлежат Ынхёку», — ехидно напоминает внутренний голос, который в этот раз говорит с Донхэ голосом всеведущего Хичоля, пропитывая каждое слово горьким ядом. — «Эти чувства при любом раскладе будут связаны с Хёкджэ… и его обманом. Ты не сможешь это забыть — и не сможешь убежать от этого. С этим придётся что-то сделать». После обследования и больничного ужина, когда суета снаружи практически стихает, Хёкджэ неожиданно для всех робко отпрашивается у Донхэ хоть немного пройтись по коридору. Подобная просьба удивляет как Донхэ, так и Хичоля, которые лишь переглянулись, ничего не говоря в ответ, но Хёккджэ тут же пообещал передвигаться фактически вдоль стены, а Хичоль молниеносно, даже не замешкав, вызвался его сопроводить, чтобы парень не находился вне палаты без присмотра, или, как очень ёмко выразился старший мембер, «чтобы мышонка никакой санитар к себе в каморку не утащил». — «Он спрашивает моё мнение просто потому, что привык, или из-за того, что я ночью накричал на него?» — недоумевает Донхэ, но в целом не возражает и лишь молча качает головой, отпуская эту парочку немного пройтись — рядом с опекающим Хичолем и поцарапаться будет сложно, так что хотя бы из-за этого парень может не беспокоиться и не идти за Хёкджэ следом. Вдобавок Ёнун в любом случае будет видеть всё, что происходит в коридоре, так что в экстренной ситуации Хёкджэ будет под серьёзной защитой. А вот самому Донхэ уже давно хотелось хоть немного побыть в одиночестве, без этого виноватого взгляда с другого конца палаты, так что всё было к лучшему. Ещё и Хёкджэ явно легче принимает помощь и поддержку Хичоля: весело улыбнувшись, парень тут же крепко ухватился за подставленную руку Хичоля, не колебаясь и не сомневаясь перед этим, — и эти двое бодро потопали к выходу из палаты. Донхэ снова хочется поморщиться — считать Хичоля и Хёкджэ «парочкой друзей», как это было у Хичоля с Ынхёком, не хотелось. Но старший мембер, кажется, то ли сам позабыл, что перед ним не Ынхёк, то ли попросту успел привязаться к брату Ынхёка, так как даже зная, что перед ним — Хёкджэ, — Хичоль продолжает вываливать на него тонны заботы, внимания и ласки. Как будто ничего не изменилось. Как будто с ними всегда был и остаётся Ынхёк. Как будто Ынхёк жив, а Хёкджэ никогда не существовало. Как будто Хичоль до сих пор обманут или позволяет себя обманывать, по неведомым причинам. — Что же мне делать… — устало шепчет Донхэ, тупым взглядом уставившись на койку Хёкджэ, немного примятую после долгого лежания парня на ней — Хичоль так спешил вывести Хёкджэ прогуляться, что даже не позволил ему отвлечься на то, чтобы расправить простынь и одеяло. — Что мне со всем этим делать, Боже? Я… у меня больше нет сил. Я не могу держать всё под контролем. Я не вижу выхода из этого кошмара… Донхэ даже не удалось поговорить с Хёкджэ после разговора со строгим менеджером, и, наверное, это даже к лучшему — парень просто не представлял, как он признается, что всё рассказал Чонсу-хёну про эти страшные слова Хёкджэ, сказанные прошлой ночью. Брат Ынхёка так испуганно, так взволнованно наблюдал за ним по возвращении, и Донхэ даже порадовался, что Чонсу не предложил какого-то специалиста в ту же минуту — тогда бы Хёкджэ точно всё понял и мог бы отказаться от помощи. А так парень может основываться лишь на собственных предположениях и догадках, ничего не зная наверняка, пока он не задаст необходимые вопросы. — «А задаст он эти вопросы ещё очень нескоро, верно?» Донхэ не становится легче от признания огромного количества проблем, но присутствие Хичоля хотя бы немного, но расслабляет. Едва лишь крупица этого леденящего душу страха за Хёкджэ отступает, как усталость тут же цепко вонзает свои острые когти в тело Донхэ, напоминая о том, что его выдержка не бесконечна. — «Я просто подремлю пару минут…» — убеждает себя лидер группы, устало откинувшись на подушку и прикрыв глаза — сопротивляться собственным слабостям с каждой минутой становится всё труднее. — «Всего лишь несколько минут…» И Донхэ рассчитывал, что, вернувшись в палату, Хичоль так или иначе подаст голос и тем самым разбудит его, так как чтобы заставить этого болтуна молчать — это надо очень постараться, — но этого так и не происходит. Изнурённый, уставший, теряющий самоконтроль, лидер группы крепко засыпает, как только немного расслабляет задубевшие, сковывавшие тело мышцы. Руки ещё немного болят, голова порой гудит и шею иногда тяжело напрягать, но препараты, прописанные доктором, помогают — после осмотра Донхэ сменили обезболивающее на какое-то другое, посильнее, и это явно было хорошим решением. И Донхэ был бы счастлив, если бы это обезболивающее могло вылечить разбитое сердце. Сердце, расколотое на тысячи острых кусочков. Донхэ мечется между мечтами и реальностью, между сном и явью — ему бы так хотелось просто открыть глаза и узнать, что всё это был лишь дурацкий кошмар. Парень бы очень хотел открыть глаза — и увидеть под боком Ынхёка, беспокойного, доверчивого, ласкового, желающего утешить его и успокоить. Того Ынхёка, что мог изгнать все тревоги одним лишь прикосновением, осторожным движением тёплых пальцев, мягким взглядом, тихим, но добрым и мудрым словом — и поцелуем, таким нежным и чувственным, что стрелки часов взволнованно замирали, не решаясь прерывать этот чудесный момент. Это был Ынхёк, не Хёкджэ. Все эти глубокие разговоры, взаимопонимание на полутонах, вдохах, взглядах, тени промелькнувших эмоций — это не может быть обманом. Это не может быть Хёкджэ, человек, знающий Донхэ чуть больше месяца. Это Ынхёк. Это должен быть Ынхёк. Но в то же время Донхэ знает совсем другого Ынхёка — огненного барабанщика, до искр из глаз и мороза на кончиках пальцев, с острыми ножами, которые он увлечённо метает в людей вместо слов. Эти янтарные глаза, тонко и умело украшенные чёрной подводкой — лукавые глаза, хитрые глаза, глаза человека, всегда знающего, что ему делать. Подтянутое стройное тело, ярко выраженный рельеф мышц — а не плотное телосложение с тёплыми, но сильными руками. Кривой и ехидный оскал — а не ободряющая тёплая улыбка. Ынхёк — а не Хёкджэ. Не Хёкджэ. И как только Донхэ смог укрепиться в этой мысли, он даже вздрагивает от неожиданности — парень чувствует, как чьи-то ледяные пальцы крепко хватаются за его бока, с силой сдавливая мышцы и загорелую, почти бронзовую кожу. Прерывисто вздохнув, Донхэ открывает глаза и тихо стонет от облегчения, увидев, как над ним нависает до боли знакомый тощий парень с ярко-рыжими волосами. — «Ынхёк… Ынхёк, это ты…» — Это был сон? — тихо шепчет Донхэ, боясь отвести взгляд от Ынхёка, взъерошенного, уверенного… и обнажённого, из-за чего парень становится похож на лукавого демона, вернувшегося в этот мир за очередной падшей душой. — Это всё из-за пива… Мне приснился такой ужасный сон… в котором тебя нет, Ынхёк. Это же не правда, да? Тебя не может… не быть. Вместо ответа парень, нависая над ним, смеётся также лукаво, как и всегда, также легкомысленно, как и всегда — и также беспощадно, разбивая все стены и оковы, что Донхэ так старательно выстраивал. Донхэ замечает, что они не в палате, а в общежитии — и, что немаловажно, он сам сейчас совсем без одежды. Только тонкое покрывало прикрывает его бёдра, и Ынхёк, как будто посмеиваясь над этим, спускается ниже, тянет покрывало за собой, как будто открывая для себя Донхэ заново, по кусочкам, обнажая всё больше тела. Почти белоснежная кожа Ынхёка с россыпью родинок, разбросанных по коже подобно шрапнели, смотрится так контрастно рядом с гладкой, смуглой кожей Донхэ, но в то же время так естественно, так долгожданно, что у Донхэ больше не находится слов. — «Но разве рядом с Ынхёком нужны слова?..» Разум уходит на задний план, а тело реагирует бессознательно: потянувшись следом за Ынхёком, Донхэ пытается прикоснуться к нему, к его запястьям, чтобы почувствовать его больше, убедиться, что парень не сошёл с ума и все эти кошмары были лишь страшным сном. Сильная рука Ынхёка рвано оглаживает напряжённый живот, движется немного выше, заставляя Донхэ тяжело задышать от непредсказуемости и томности ожидания. — «С Ынхёком я сразу становлюсь таким жадным…» — понимает парень, выгнувшись на постели и мягко подавшись телом навстречу холодным пальцам, желая, чтобы Ынхёк прикасался к нему более ощутимо. — «Им невозможно насытиться…» Ынхёк продолжает самоуверенно улыбаться, он сползает всё ниже, уверенно располагаясь между ног Донхэ. Ледяные пальцы скользят по телу, огибая напряжённые мышцы пресса и как будто нарочно игнорируя широкую татуировку, заходящую последними буквами на низ живота. Подавив в себе желание изогнуться, чтобы подставить эту область тела, украшенную тату, под пальцы Ынхёка, парень податливо сгибает ноги в коленях, опираясь стопами о постель, чтобы у Ынхёка было больше места. Дыхание перехватывает, и Донхэ слышит, как кровь стучит у него в ушах, чувствует, как быстро бьётся сердце, и уже не может контролировать волну возбуждения, нахлынувшую волной, как цунами, жадно захлёстывая и накрывая с головой. Тело напряжено, оно жаждет большего, и Донхэ невольно смущается от того, как насмешливо улыбается Ынхёк. — «Точно также он смотрел тогда, в клубе…» — вспоминает Донхэ, и прерывисто втягивает воздух через приоткрытый рот, когда этот нахальный парень с рваной рыжей стрижкой внимательно смотрит на возбуждённый член Донхэ, слегка подрагивающий от напряжения. — «Он же… просто сделает это рукой, да?» — Донхэ не решается задать этот вопрос вслух, так как в любой момент эта спонтанная близость может прерваться, от любого неуместного слова. — «Как и тогда… он просто поиздевается надо мной, да?..» Но Ынхёк прикасается к нему совсем иначе: туго сдавив возбуждённую плоть холодными пальцами и двинув рукой вниз, к основанию, Ынхёк, оскалившись шире, наклоняется ещё ближе и, не раздумывая, плотно вбирает твёрдый член в рот. — «Он… он…» — с губ Донхэ срывается тихий стон, на выдохе, пока он еле держится, чтобы не двинуться навстречу порывистым движением. — «Это безумие, настоящее безумие…» — Да… — протяжно стонет Донхэ, сильно ухватившись пальцами за простынь под собой. Он сильно сжимает ткань, практически слыша, как она трещит под пальцами — и подаётся навстречу мокрому рту Ынхёка, когда этот огненный парень свободной рукой хватается за его бедро. Кажется, будто Ынхёк одновременно пытается и сам удержаться за что-то ощутимое, чтобы не потерять контроль — и в то же время тем самым контролирует Донхэ, не позволяет ему двинуться слишком резко, слишком глубоко, слишком торопливо. Ещё и прикосновение к бедру в глубине души немного раздражает Донхэ — он ненавидит, когда кто-то другой касается его бёдер, но Ынхёку сейчас он готов простить всё, если за это терпение парень будет вознаграждён тем, что он так желал. Снова это чувство контроля, который взял на себя другой человек — Ынхёк — будоражит Донхэ не меньше самого факта этой внезапной и жаркой близости. Ынхёк, такой уверенный и непредсказуемый, он словно издевается над Донхэ, то смачно втягивает мокрым ртом твёрдый член, то нарочито медленно скользит по стволу головой, не позволяя парню составить в голове хоть малейшее представление о том, что произойдёт далее. Непредсказуемость, сумбур, хаос — всё то, чем славился Ынхёк, и за что его ненавидели — и обожали. Осуждали и любили. Прогнувшись в спине, Донхэ часто дышит, невольно закатывая глаза, когда он покоряется охватившим разум и тело чувствам — от одного только вида Ынхёка, такого податливого, между его ног, парню трудно сдерживаться от волн накатывающего удовольствия, что уж говорить о тех ласках, которые Ынхёк способен подарить при своём внезапном желании. Донхэ пытается раствориться в этих ощущениях, пытается запомнить каждый миг, каждое прикосновение ледяных пальцев, похожее на сладостную пытку, на искушение, в котором парень так нуждался всё это время. — «Ынхёк…» — Донхэ произносит желанное имя не словами, а языком тела: в выдохе, в мурашках, застывших в кончиках пальцев, в складке на лбу, в тёмных пятнах перед глазами — и в быстром биении сердца. — «Ынхёк…» Ынхёк двигается резко, Ынхёк двигается быстро — и Донхэ невольно запускает пальцы в его густые волосы, легко прихватывая и пытаясь потянуть за рыжие пряди. Руки напряжены — Донхэ ещё цепляется за свою выдержку, пытается контролировать себя и свои желания, чтобы не сделать Ынхёку больно. Но кажется, что Ынхёк даже не против — он как будто только расслабляет мышцы шеи, позволяя Донхэ управлять им, направлять и подсказывать, как нужно ласкать, чтобы парню было приятно. И всё это только раскаляет пожар, который давно уже горит в душе Донхэ — но теперь этих искр ему недостаточно. Парень не понимает, что происходит: ему приятно, он хочет большего, но в то же время какие-то колючие болезненные уколы пронзают его изнутри снова и снова, мешают раствориться в этих ощущениях и наконец получить долгожданное облегчение в теле. В памяти издевательски всплывают другие картины, вспышками, как будто из давнего, почти позабытого прошлого: вот Ынхёк, устроившись на кровати, испуганно смотрит на него после спонтанного поцелуя, вот эти милые щёки покрываются быстро заалевшим румянцем от искреннего комплимента. Вот Ынхёк, мягкий, нежный, ласковый, он проводит языком по татуировке, словно догадавшись, как она важна для Донхэ, как много от своей собственной сущности он вложил в эту задумку, отображённую на теле. Столько восторга, столько порывистой смелости, но такой осторожной, неспешной, словно Ынхёк прислушивается и присматривается, наблюдает за малейшими деталями и эмоциями, чувствами и реакциями Донхэ на то или иное действие. Вот от того, как он проводит пальцами по животу Донхэ, мягко ощупывая мышцы, у Ынхёка чуть ли не судороги по телу идут. — «Он был в таком восхищении… от того, что просто видит меня так близко. От того, что может прикоснуться…» — вспоминает Донхэ, мотнув головой и открыв глаза. — «Тогда я был так счастлив от того, что Ынхёк чувствует то же, что чувствую я… Но это был не он. Это был Хёкджэ». И понимание этого в корне меняет ситуацию. Все эти прикосновения Ынхёка, его опыт и мастерство в спонтанной близости — всё то, чего Донхэ так жаждал, — начинают приносить ему острую боль. Тело напряжено до предела, дыхание сбито, но парень чувствует, что от этой колючей ласки, от порой проскальзывающих по стволу зубов — всё то, что в представлении Донхэ делал бы Ынхёк — уже не приносит такого наслаждения. И Донхэ извивается на постели, мучается в попытках принять положение тела, где ему не будет так больно. Желающий разрядки член уже требовательно болит, но от такой ласки кончить Донхэ не сможет — и потому он молит, умоляет, скулит, беспомощно стонет, сдаваясь на милость Ынхёка: — Я… я не смогу так… Я не смогу… Прошу тебя… прошу…. — Чшш… — совсем рядом, над головой Донхэ, раздаётся до боли знакомый голос — нежный, мягкий, ласковый, одновременно и успокаивающий, и будоражащий разум. — «Но это же не Ынхёк…» — понимает парень, резко вскидывая голову, чтобы увидеть рядом того, чьё существование Донхэ бы хотел считать лишь остатками кошмарного сна — второго близнеца. — «Тогда это…» Хёкджэ тоже оказывается на постели: он сидит, склонившись над головой Донхэ, и, едва укрыв свои обнажённые бёдра покрывалом, парень наклоняется ближе, оперевшись рукой о кровать, и свободной рукой мягко прикасается к щеке Донхэ, принимаясь осторожно поглаживать загорелую кожу. И от этого тёплого прикосновения по телу Донхэ словно выстреливает электрический разряд — вот те самые касания, от которых тело горит, к которым тянется душа, несмотря на сопротивление разума. В этой реальности Хёкджэ так похож на Ынхёка, что отличить их практически невозможно: одинаково яркий рыжий цвет волос, совсем свежая короткая стрижка, и даже родинки хаотично рассыпаны по телу в приблизительно похожих областях, словно обрамляя худенькие тела и широкие ареолы сосков. Но этот парень смотрит на Донхэ сверху вниз с такой нежностью, с таким обожанием, что сомнений не остаётся, какой это из близнецов. Хёкджэ успокаивающе спускает руку с щеки Донхэ ниже, огладив шею и легко проводя пальцами по торчащему кадыку, почти невесомо, опасаясь надавить сильнее. То самое непривычное для Донхэ прикосновение — он и не думал, что может быть так приятно, когда чужие пальцы легко касаются кожи на кадыке — до этого лидер группы был уверен, что любое касание в этой области приносит лишь пугающий дискомфорт. Но касания Хёкджэ настолько легки, словно кожи касается не другой человек, а цветочный лепесток, взмах крыла бабочки, дуновение ветра в жаркий летний день — и затем, не успевает Донхэ сосредоточиться на этих ощущениях и расслабиться, как рука Хёкджэ спускается к упругой груди, словно стараясь приласкать её, немного отвлечь тем самым Донхэ и успокоить. И, доверчиво открывая этому парню свою шею и грудь, Донхэ отчаянно цепляется одной рукой за пряди волос Ынхёка, ускоряющего скользящие по члену движения головой. Свободная рука Донхэ вздымается в воздух, чтобы мягко опереться о затылок Хёкджэ и немного надавить, прося того наклониться ещё ближе. — Прошу…. Прошу… — снова умоляет Донхэ, не сразу осознав, что в этот раз он молит о другом — и другого близнеца. Он не знает наверняка, чего хочет, но тело само решает, как оно может это получить — и парень чуть ли не дрожит от томного предвкушения, когда, послушавшись, Хёкджэ наклоняется ближе, опаляя дыханием губы Донхэ и мягко шепча: — Чшш, всё хорошо. Я здесь, я с тобой. И Донхэ достаточно этих слов — подаваясь навстречу, он, простонав, жадно впивается поцелуем в эти сладкие губы, забывая обо всём на свете, и только в момент этого нужного, важного, спасительного поцелуя Донхэ чувствует, как по телу проходит выстрелившая судорога — и он наконец кончает, обмякая на постели. С жадным стоном, задыхаясь и выпуская волосы Ынхёка из своей хватки, Донхэ пытается притянуть Хёкджэ ближе, пытается разделить с ним это ощущение, чтобы тот на каком-то тонком плане понял, что Донхэ чувствует — и, возможно, прочувствовал его тоже. И Хёкджэ как будто понимает, как Донхэ нуждается в этом единении, в возможности разделить это чувство, так как он не отстраняется и, продолжая опираться одной рукой о постель, Хёкджэ бережно гладит парня по взмокшему лбу, аккуратно прибирая пряди волос и понимающе улыбаясь. Та самая улыбка, способная растопить ледники, так старательно выстроенные Донхэ в своей душе за все эти годы. — Я здесь, — продолжает шептать Хёкджэ, не отводя взгляда от лица Донхэ — и сам Донхэ не может отвести взгляда от столь красивого лица Хёкджэ, как будто пропитанного нежностью и теплотой. — Я здесь, я с тобой…***
«Я себе выдумал тебя,
Из ничего создал — и каждому слову верил,
Так неожиданно….
И так зря…»
© Сергей Лазарев — Если бы я мог
Донхэ уверен, что он снова запутался в том, где явь, а где — мечты, которым не суждено сбыться. — «Тогда я думал, что та волшебная ночь — это лишь мой пьяный сон…» — вспоминает парень, невольно вздрогнув сквозь отступающую дрёму. — «Но не бывает таких снов… слишком реалистичных… как сейчас». Донхэ боится открывать глаза, потому что тогда и этот сон, где он может видеть Ынхёка, закончится, но Ынхёка уже и так нет рядом с ним. Перед глазами парня лишь темнота, но то самое бережное прикосновение к волосам не пропадает — кто-то продолжает осторожно гладить его по голове, едва задерживаясь тёплой ладонью на лбу. — «Но это точно не Ынхёк…» — с печалью понимает Донхэ, открывая глаза и не решаясь ни произнести хотя бы слово, ни хотя бы пошевелиться — всё из-за того, что рядом с ним сидит брат Ынхёка, Хёкджэ. — Ты… как? — тихо спрашивает Хёкджэ, замявшись и явно не зная, что ему делать: убрать руку с головы Донхэ или оставить её там же. — «Я должен что-то сказать?» — думает лидер группы, невольно вздрогнув от того, как бережно тёплые пальцы касаются его лба. — «А как много… он видел? Это был просто сон или…?» — Ты что делаешь? — грубый ответ хриплым голосом срывается с губ Донхэ прежде, чем он успевает обдумать свои дальнейшие действия. Ему ужасно стыдно от одной только мысли о том, что во время сна он мог позволить себе какие-то вполне очевидные движения и звуки, и, более того — что Хёкджэ всё это видел. Но, ничуть не обидевшись, брат Ынхёка медленно покачивает головой, ещё опасаясь делать какие-то резкие движения, и негромко отвечает: — Ты… ты метался на койке и… глухо стонал, как будто звал кого-то. Я подумал, что… — Если кого я и звал, то точно не тебя, — отрывисто отвечает Донхэ и, съёжившись от его резких слов, Хёкджэ снова кивает и, не возражая, медленно убирает руку со лба лидера группы. — «Он хотел как лучше», — запоздало понимает Донхэ, шумно вздохнув: без тёплой руки Хёкджэ ему как будто становится непривычно холодно, хоть парень и гонит эти мысли из своей головы. Ещё и дискомфорт в области шеи снова возвращается: поморщившись, лидер группы с неохотой добавляет: — Извини. Я разбудил тебя? И где Хичоль? — Нет, не будил, — по тону голоса Хёкджэ как будто немного веселеет, хоть его выражение лица до сих пор очень печальное, что едва заметно в темноте палаты, в которую едва попадают крупицы света от уличного фонаря — и от тусклого освещения в коридоре. — Хичоль хотел немного прикорнуть, ну и… он правда сильно лягается. Кюхён не преувеличивал. — Хичоль? — насторожившись, Донхэ обводит сонным взглядом палату и замечает, как на койке Хёкджэ с комфортом растянулся, раскинув руки и ноги в разные стороны, чуть ли не похрапывающий старший мембер, Ким Хичоль. — «Даже удивительно, что он смог уснуть здесь. Он же ненавидит больницы с тех пор, как травмировал ногу…» — думает лидер группы, но вслух говорит совсем другое: — Чтож, я мог бы догадаться. Утром я с ним поговорю. Тебе отдых нужен, а поспать он может и в общежитии. — Нет, не ругай его, пожалуйста, — просит Хёкджэ, тут же встревожившись и немного встрепенувшись, умоляюще уставившись на Донхэ и явно подавляя желание взять его за руку, чтобы остановить и отговорить от этого плана. — В коридоре он с меня глаз не сводил, правда-правда. Да и он так заботлив и так ухаживает за нами… Пусть он поспит. Он же ненавидит больницы…. — «А он и это помнит…» — подмечает лидер группы, так и не определившись с тем, хороший ли это знак — или плохой. Для него до сих пор так странно то, что Хёкджэ запомнил настолько личные для них всех моменты — то, что не должен был знать посторонний человек. Но Донхэ снова чувствует себя неуютно: Хёкджэ не пытается защититься и нисколько не злится на то, что лидер группы срывается на него, но он очень тактичен к самочувствию Хичоля — и Хёкджэ оказался рядом с Донхэ, когда его душа почему-то звала этого чужака сквозь сон. — Ты сам дошёл до моей койки? — немного помолчав, лидер группы решает начать с безопасных вопросов, которые могут дать ему немного информации о том, как себя чувствует Хёкджэ. Он решил не говорить о том, будет ли утром разговор с Хичолем — но, кажется, Хёкджэ и не нужны слова. У Донхэ складывается неуютное ощущение от того, что брат Ынхёка так хорошо изучил его, что ему уже и так ясно — лидер группы прислушается к его просьбе и не будет отчитывать старшего мембера слишком строго. — «Он не должен это знать. Он не должен быть так уверен в том, что он знает о нас…» — с недовольством думает Донхэ, стараясь не сорваться на Хёкджэ из-за своего раздражения в очередной раз. И, не то не чуя подвоха, не то просто решив не мешать Донхэ в его вопросах, брат Ынхёка тихо отвечает: — Да, Хичоль уже спал. Я ещё не очень твёрдо держусь на ногах, но от того, что я двигаюсь, я чувствую себя лучше. Бездействие… плохо на меня влияет. Сразу чувствую себя таким… беспомощным. — «Я знаю», — очень хотелось сказать Донхэ, но он так и не решается по одной простой причине: сейчас он чувствует то же самое. Ему тоже хочется двигаться, хочется заниматься расследованием и быть полезным, а не сидеть тут, практически взаперти, наедине со своей злостью и своими чувствами. Вдобавок лидер группы сам до сих пор не определился, что из того, что делал и говорил Хёкджэ, относится к нему настоящему, а чем он лишь пытался изобразить своего брата и заслужить доверие ребят. — «Но разве такого человека, как Ынхёк, можно сыграть достоверно?..» Ынхёку тоже не сиделось на месте — он всегда куда-то рвался, гнался за эмоциями и впечатлениями, давил на газ, словно спешил прожить жизнь максимально полно… как будто знал, что ему осталось недолго. — «Нет, он не мог этого знать», — возражает Донхэ собственным мыслям, чтобы не сойти с ума. — «Он просто хотел разыграть нас, как обычно — потому и привёл Хёкджэ вместо себя. Он не мог знать, что…» Но Хёкджэ, хоть он и оказался более усидчивым и терпеливым, тоже не мог сидеть без дела — Донхэ всё не мог понять, почему «Ынхёку» вдруг нужно было заминать неловкие паузы, вытирая стол от крошек или хватаясь за швабру и ведро. «Ынхёк» использовал любую возможность, чтобы выбраться на кухню и, желательно, остаться на ней в одиночестве, чтобы приготовить что-нибудь вкусненькое — и Донхэ искренне полагал, что Ынхёк готовит в память о брате, чтобы за этим монотонным процессом немного отвлечься и таким образом снова воссоединиться с ним, и потому Донхэ не лез в это со своими расспросами и ребятам это не позволял. — «А оказалось, что это был Хёкджэ…» — Но… ты не волнуйся. Я потихоньку пересяду в то кресло и не буду мешать тебе, — Хёкджэ по-своему истолковывает молчание Донхэ и виновато опускает голову, рассматривая свои руки, покрытые ссадинами из-за острых веток. И от одной только мысли, что брат Ынхёка отойдёт от него и Донхэ не сможет к нему прикоснуться — хотя сам Донхэ уверяет себя, что дело в том, что Хёкджэ снова будет брести по палате без опоры под боком, — парню становится нехорошо. — Подожди, — негромко просит Донхэ, и, когда Хёкджэ вопросительно смотрит на него, не понимая, почему лидер группы просит его остаться на месте, парень тихо добавляет: — Скажи мне правду. Почему ты здесь? — Я… я же говорил об этом… — замялся Хёкджэ, даже опешив: такого вопроса он точно не ожидал услышать здесь и сейчас. — Я… сперва это казалось забавной шуткой, а потом… — Я не об этом спрашиваю, — возражает Донхэ, не отводя взгляда от брата Ынхёка, чтобы тот не решил, что сможет увильнуть от разговора. — Почему ты здесь? Почему ты сел ко мне? Ты же не обязан заботиться обо мне… особенно сейчас. Так почему?.. — Почему я здесь… — повторяет Хёкджэ: вопреки ожиданиям лидера группы, облегчения этот вопрос брату Ынхёка совсем не приносит. — Боюсь, если я скажу правду… то тебе не понравится ответ, Донхэ. Ты либо не поверишь мне — либо разозлишься. И в обоих случаях я не смогу сказать ничего против, так что… — Скажи мне, — просит Донхэ, затаив дыхание: возможно, всё дело во сне, а, может, лидер группы просто устал сопротивляться собственному разуму, но он намерен настоять, чтобы услышать ответ. — Тяжёлая правда всегда будет лучше самой щадящей лжи. Но… мне нужно это знать. И Хёкджэ не торопится с ответом: лидер группы уже было решил, что парень не готов к этому вопросу, но новый звук, совсем тихий, едва различимый, настораживает его. — «Он что… снова плачет?» — Я… ты правда мне нравишься, Донхэ, — сдавленно сознаётся Хёкджэ, тихо всхлипывая и шмыгая носом от подступающих слёз. — Я много лгал всем, но тебе… кроме обмана о… моей личности… больше я ни в чём не лгал тебе. Я бы… я бы просто не посмел. Но я… я же всё понимаю. Я не должен был притворяться… и не должен был вступать с тобой в отношения вот так… обманывая тебя… Но я не мог сказать «нет»… ты бы только больше путался от моих чувств, которые я уже не мог скрывать… Мне так жаль, Донхэ… — «Он же не должен так легко понимать, что у меня на душе, верно?» — спрашивает сам себя Донхэ, решив не перебивать Хёкджэ, чтобы тот наконец высказал всё то, на что ему не хватало смелости днём. — «Но почему он говорит о таких тяжёлых вещах — и я верю ему? Я должен злиться на то, что он встречался со мной от имени Ынхёка, но… почему я как наяву чувствую, как ему от этого больно?» — Мне было так страшно думать о том, что ребята узнают обо мне… — продолжает бормотать между всхлипами Хёкджэ, устало растирая слёзы по щекам. — Я так боялся реакции Хичоля, ведь он… он лучший друг и всё такое… И я понимал, что после концерта мне придётся рассказать всю правду. Но больше всего я боялся, что придётся признаваться во всём этом обмане тебе… — «Нетрудно догадаться, что меня он боится больше всего», — думает Донхэ, продолжая молчать и слушая плачущего парня рядом с собой, не решаясь прикоснуться к нему. — «Но он в целом всего боялся. Я должен был догадаться, что неспроста он постоянно выглядел таким виноватым. А я-то понять не мог, что происходит, но… Я же не могу простить его так просто за всё, что он делал — и говорил». — Я понимал, что ты не поверишь мне, но… — Хёкджэ даже поперхнулся слезами, пытаясь хрипло прокашляться в кулак. — Но ты казался таким счастливым… И я… в те минуты, когда ты был рядом, я… хоть и ненадолго, но… я тоже чувствовал, что… — «Он ужасно устал от собственной лжи и этого чувства вины», — понимает Донхэ, тихо вздохнув и протянув руку, чтобы коснуться ей пальцев Хёкджэ — несмотря на злость, ему хочется успокоить этого парня, чтобы он не терзал себя тяжёлыми мыслями снова и снова. — «И я так срывался на нём… Конечно, я имел на это право, но… почему же он так покорно терпел все мои окрики?» — Мне так жаль, Донхэ, — жалобно добавляет брат Ынхёка, ухватившись за пальцы Донхэ, и, притянув их к своему лицу, виновато тычется губами в ладонь, снова судорожно всхлипнув. — Мне так стыдно, что я даже боюсь просить у тебя прощение, ведь… как такое можно простить? Я ужасный человек, ведь я… и твои чувства… — Это не важно, — неожиданно бросает Донхэ: высвободив руку из дрожащих пальцев Хёкджэ, он прижимает ладонь к мокрой от слёз щеке, от чего брат Ынхёка замирает на месте, судорожно вздохнув. Хёкджэ молчит и не задаёт вопросов, он не оказывает никакого сопротивления, он покорен и неподвижен — и потому, выждав немного, Донхэ ведёт рукой ниже, к шее, и, опасаясь сильно надавить, мягко тянет Хёкджэ к себе, призывая его потянуться вперёд. Донхэ думает, что он сошёл с ума, но когда он утыкается губами в лоб дрожащего от слёз парня, всё неожиданно становится легко и понятно. — «Пока я не могу его простить, но… от его слёз мне становится ещё хуже», — понимает Донхэ, отстраняясь и рассматривая это заплаканное лицо, одновременно до безумия похожее на лицо Ынхёка — и при этом совершенно другое, непривычно ранимое, но также естественно трогательное. Донхэ понимает, что Хёкджэ устал от этой своей лжи — но также Донхэ понимает, что и он сам ужасно устал. Все те опоры, что держали его на плаву во время всего этого кошмара, рушатся одна за другой: сперва Ынхёк, потом Шивон, теперь Хёкджэ… Доверять тому «Ынхёку» настолько вошло у Донхэ в привычку, что эту рушащуюся опору просто нечем заменить — а без неё лидер группы чувствует, словно проваливается в чёрную трясину, засасывающую его с головой. Совсем один, как будто ни мемберы, ни родители, ни сам Бог не могут докричаться до глубины души Донхэ — до той части души, к которой так легко находил подход «Ынхёк», и от одной мысли об этом по этой и без того покрытой глубокими трещинами опоре проходят новые трещины, как будто от сильного удара тяжёлым молотом. Каждая новая слезинка Хёкджэ, что безмолвно повисает на линии челюсти и, не подхваченная никем, падает вниз, в темноту — каждая капля как будто изо всех сил бьёт по опоре в душе Донхэ — и лидер группы не знает, как поступить, чтобы им обоим не было так больно. — «Пока я не готов простить его… но и потерять эту опору сейчас я тоже не могу», — думает Донхэ, опустив руку на плечо Хёкджэ и тихо добавив: — Сейчас это не важно. Я не знаю, как прощать то, что ты натворил, и я совру, если я не скажу, что хочу, чтобы ты оставил нас в покое… но также я совру, если не скажу, что ты… нужен мне сейчас. Вместо ответа Хёкджэ лишь снова всхлипывает, так наивно и чисто уставившись на лидера группы, что ему становится не по себе. — «Какой же он сейчас доверчивый… и беспомощный…» — подмечает Донхэ, и в глубине его сердца как будто что-то содрогается: желание спрятать этого хрупкого на вид парня, закрыть его собой от любой опасности так никуда и не делось, не смогло притупиться даже от злости и боли, что испытывает Донхэ. Нерешительно погладив Хёкджэ по плечу, лидер группы мягко произносит: — Мы подумаем о том, что с этим делать, позже. Сейчас… сейчас мы оба нужны друг другу и я… я постараюсь контролировать себя и свои слова. Ложись ко мне. Нам нужен отдых, а поодиночке мы тревожимся и мучаем себя ещё больше. — Лечь к тебе?.. — ещё совсем недавно от одной только мысли об этом «Ынхёк» так смущённо и широко улыбался, его сердце так взволнованно трепетало и билось в груди, что Донхэ казалось, будто он этим предложением исполняет не свою мечту, а самую желанную мечту Ынхёка, самый смелый его сон, об исполнении которого он и думать не смел. Но теперь это заплаканное, но при этом очень красивое лицо так и излучает сомнения: Хёкджэ не уверен, он насторожен, и опасается Донхэ, — и, положа руку на сердце, лидер группы вполне понимает эти опасения. — Иди ко мне… — шёпотом добавляет Донхэ, почти не дыша: ему всё кажется, что если он вздохнёт чуть громче, то Хёкджэ испугается, вскочит и убежит, и, возможно, снова поранится из-за того, что ещё не очень твёрдо держится на ногах. — Пожалуйста. — Да… — выдыхает Хёкджэ вместо согласия и, когда лидер группы отодвигается к краю койки, чтобы оставить для него место, и откидывает край одеяла, этот хрупкий на вид парень нерешительно перебирается на койку, стараясь не смотреть Донхэ в глаза. — «Он всё равно боится снова меня разозлить», — понимает Донхэ, когда Хёкджэ старается лечь на самом краю, чуть было не балансируя на койке. — «Но он сам настоял прошлой ночью, чтобы я лёг к нему. Сейчас он ведёт себя глупо и снова рискует собой». — Иди ко мне, — еле слышно повторяет Донхэ, и, не выдержав, он сам притягивает это худенькое тело к себе, под тёплый бок. Лидер группы чувствует, как дрожит Хёкджэ, как быстро колотится его сердце, и от этого ему самому становится тревожно — хочется успокоить его, ведь когда «Ынхёк» был спокоен, сам Донхэ чувствовал, как успокаивается, едва взглянув на него. И, надеясь, что он не предаёт тем самым свои идеалы и память Ынхёка, Донхэ помогает Хёкджэ устроиться поуютнее в его руках, чувствуя, как тёплый нос так и тычется в его шею — вот оно, то самое дыхание, которое парень считал дыханием Ынхёка, вот он, тот самый запах, немного притупленный лекарствами, который казался таким родным запахом Ынхёка, и вот то самое бережное прикосновение слегка подрагивающей руки на груди Донхэ — Хёкджэ не в первый раз так успокаивался, словно старался почувствовать ровное сердцебиение лидера группы и перенять его, повторить за ним, подстроиться, как за метрономом. Это тоже казалось новой, но такой драгоценной и интимной привычкой Ынхёка, что Донхэ никогда и не задумывался, а откуда эта привычка вообще взялась. — «Я просто был счастлив», — понимает лидер группы, стараясь не вздыхать слишком громко, чтобы не напугать Хёкджэ. — «И теперь я не знаю, что думать об этих воспоминаниях. Что из этого правда? Так больно…» — Всё будет хорошо, — произносит Донхэ, нерешительно поглаживая Хёкджэ по плечу и продолжая его обнимать. — Я обещал, что ты будешь в безопасности и что я защищу тебя от всего. Так и будет. Ты в безопасности, Хёкджэ. Я с тобой. И от этих слов Хёкджэ снова тихо всхлипывает, крепче придвинувшись к боку Донхэ, как раньше, в поисках защиты от всех тяжестей и кошмаров, в поисках утешения в скорби и боли, в поисках покоя. — «Даже зная, что Хичоль на его стороне и что Ёнун и Чонсу сделают всё, чтобы защитить его — ему всё равно так нужно было услышать это от меня…» — подмечает лидер группы: он покрепче обвивает Хёкджэ своими руками и мягко утыкается губами в его забинтованную голову, едва касаясь макушки. И этого Хёкджэ как будто становится достаточно: судорожно вздохнув, парень наконец расслабляется и почти обмякает в сильных руках Донхэ. — «Он правда успокоился?» — Донхэ хочется спросить Хёкджэ хоть о чём-то, чтобы не оказалось, что он лишь подавляет в себе рыдания, чтобы не беспокоить лидера группы лишний раз. И, доверив своему сердцу принимать решения и говорить за разум, Донхэ произносит: — Ты в безопасности. Я сумею сдержать свою злость и не буду кричать на тебя… но пожалуйста, не рискуй больше собой. Я разозлился на тебя прошлой ночью только из-за того, что очень испугался за тебя… даже если я сам этого не понимал. Я… я не хочу, чтобы с тобой снова что-то случилось. — Я верю тебе, — немного хрипло отвечает Хёкджэ, не поднимая головы, словно так, не глядя на Донхэ, он чувствует себя немного увереннее — словно так говорить откровенно ему чуть менее стыдно. — И я не виню тебя, Донхэ. Ни в чём. Что бы ты ни сказал — всему причиной буду только я. Это ведь я виноват. Я… на самом деле я всегда… я… — Ты всегда убегаешь, когда тебе больно, — соглашается Донхэ, повторив утренние слова Хичоля. И он делает это бездумно, скорее чтобы помочь Хёкджэ найти нужные слова, но от этого парень в его руках сразу испуганно съёживается, просипев: — Это… тебе Рёук сказал? — «Я не могу ему сказать, что мне открыл глаза Хичоль. Он и так перепуган», — замечает Донхэ, потому ему приходится немного покривить душой: решив, что в целом он и сам это видел, просто не акцентировал на этом внимание прежде, лидер группы чуть поправляет Хёкджэ: — Нет. Ты же видел, что я почти не оставался с ним наедине. В целом, это и так было заметно, особенно на выступлениях. Пришлось же взять с тебя обещание, что ты не сбежишь со сцены, как было на фестивале и на пресс-конференции, помнишь? — А… да, действительно, — соглашается Хёкджэ, тут же расслабив плечи и поводя ими с явным ощущением разгорающейся неловкости. — Так странно теперь слышать про выступления… когда вы знаете, кто я на самом деле. Теперь кажется, что моё желание оттянуть правду до конца концерта было таким бессмысленным… — Не так уж это было и бессмысленно, — возражает Донхэ, старательно подавляя закипающую внутри злость — он обещал, что будет сдерживаться, значит, так и будет. — Так или иначе, это всё равно выбило бы всех из колеи. Пусть мне противен весь этот обман… но ты подумал о людях, что получают зарплату от нашей деятельности — и обеспечивают свои семьи. С этой точки зрения, может быть, ты поступил правильно. Другое дело, что я нахожусь с другой стороны этих баррикад — и мне всё это очень не нравится. — Знаю. Я и не пытаюсь обелить себя, если ты об этом, — брат Ынхёка снова говорит очень печальным голосом, хоть Донхэ казалось, что его попытка немного облагородить обман Хёкджэ взбодрит парня. — Но я не склонен к порывистым решениям, так что… Я буду осторожнее, обещаю. — Хорошо, — вздыхает Донхэ: он не понимает, как этот парень, которому не стоило бы верить, находит какие-то слова, от которых лидеру группы самому становится легче и спокойнее. Но Хёкджэ на этом не останавливается: немного помолчав, он интересуется, явно тщательно выбирая слова и интонацию: — Ты… рассказал Чонсу о моих словах, да? — Что? — лидер группы даже вздрагивает от неожиданности — настолько он не был готов к этой теме, что даже не подумал, как будет оправдываться, когда Хёкджэ осмелится заговорить об этом — Я… я просто… — Донхэ… я всё понимаю, — брат Ынхёка аккуратно перебивает оправдания Донхэ, чуть поёрзав на койке, но при этом не отстранившись. — И, наверное, я не против. Я снова поступил эгоистично, взвалив мои глупые мысли на тебя и попросив не говорить об этом ребятам. Тебе явно нужно было с кем-то поделиться, ведь я… не должен снова быть твоей проблемой. — Не говори так, — Донхэ зажмуривается, надеясь, что ужасная картина снова не возникнет перед его глазами: отчаяние и нежелание жить, ему так страшно почувствовать это снова, сперва от Кюхёна, а теперь… — Донхэ, как я и сказал — это были лишь глупые мысли, — добавляет Хёкджэ, как будто догадавшись, что лидер группы снова нервничает и думает о том, что он говорил прошлой ночью. — «Или он почувствовал, как замерло моё сердце?» — предполагает Донхэ, пока, помявшись, брат Ынхёка тихо продолжает: — В тот момент, когда ты так злился… я подумал, что, возможно, это будет выходом из ситуации. Со мной столько проблем, а ты… я же вижу, как тебе тяжело видеть меня — а хотеть видеть совсем другого человека. Но я так устал, что… в какую-то секунду это показалось единственным решением. Я не могу жаловаться, я знаю, но… мне так хочется просто куда-то убежать, где не будет осуждения и проблем. Я действительно делал так всегда, потому что на многое мне попросту не хватало сил и смелости. Но от себя я всё равно не убегу, Донхэ. Я… я знаю, что виноват — и никуда не смогу от этого деться. От этого негде спрятаться. — Это не выход, — вздыхает лидер группы, крепче прижав к себе этого хрупкого парня и открыв глаза, рассматривая высокий потолок. — Это никогда не будет выходом. И сейчас я говорю это не как христианин, ведь ты и… твой брат ни во что не верили. Просто… не надо. Пожалуйста. Ты и сам понимаешь, что… Ынхёк… он бы не одобрил это. И при упоминании Ынхёка этот парень даже невольно сжался — им всё ещё непросто слышать имя человека, которого они потеряли — и от потери которого до сих пор не могут оправиться. — «Я правда говорю об Ынхёке, когда он в таком состоянии?» — Донхэ чуть не обмер от ужаса того, что он сказал — только сейчас лидер группы начал понимать, что он невольно может сам своими словами толкнуть Хёкджэ на столь страшный поступок. — «Кюхён не позволял даже упоминать Чжиын почти год, а Хёкджэ приходилось слышать имя брата по много раз за день… Я могу сделать только хуже…» — Он бы многое из того, что я натворил, не одобрил, — после того, как Хёкджэ наконец справился с тяжёлыми мыслями и преодолел внутреннюю борьбу из нахлынувших эмоций, он чуть потёрся кончиком носа о шею Донхэ, тем самым немного щекоча загорелую кожу, и тихо добавил: — Но я обещал тебе, что не сделаю ничего, так что… Чонсу сильно разозлился? — Чонсу? — немного опешил Донхэ, чуть было не сжав пальцами плечо Хёкджэ: для него до сих пор удивительно, как брат Ынхёка может так серьёзно говорить о тяжёлых вещах — и с удивительной лёгкостью и естественностью менять тему. — «А раньше мне казалось, что подобное могут только такие зубастые акулы сцены, как Хичоль и… Ынхёк», — невольно задумывается лидер группы. — «Хёкджэ — человек совсем другого склада, да и со сценой он мало знаком. Но даже у него есть какая-то лёгкость в подобных переходах… Наверное, с этим умением просто рождаются?» Донхэ и сам знает, что ему не хватает этой лёгкости — чтобы чувствовать себя уверенно, он должен знать, что произойдёт, о чём его спросят — и что ему придётся ответить. И то, что ребята то и дело хвалили его реакции и действия во время чрезвычайных ситуаций — это было, скорее, испуганным, вынужденным экспромтом. — «Хоть кто-то, но должен всегда сохранять разум холодным», — Донхэ говорил себе это день за днём, во время всех очередных выходок Ынхёка, но как сохранять рассудок здравым в такой ситуации, когда сам Донхэ оказался затянутым в эту петлю из вины, слёз, обмана и смешанных чувств — лидер группы даже представить не может. Но Хёкджэ ждёт ответ, ведь вопрос касается в первую очередь именно его, так что, спохватившись, лидер группы отвечает: — Нет… на него тоже многое свалилось, но он принял мои и твои слова всерьёз. Когда всё это закончится, он обещал найти для всех нас специалиста. Кажется, помощь не помешает всем, не только тебе. Ты… как на это смотришь? — Если к тому времени дело закончится и всё обойдётся… то я не против, — соглашается Хёкджэ, неосознанно погладив Донхэ по области сердца, как будто он старается донести свои мысли не до разума, а до души лидера группы. — Я постараюсь не выдать специалисту ничего лишнего… буду вести к тому, что я до сих пор не оправился от всего… Надеюсь, ребята это легко перенесут. Я бы не хотел подвергать их новому стрессу, но Чонсу-хён прав. После всех этих событий… помощь нужна всем вам. — Ты говоришь разумные вещи, — признаёт лидер группы, переставая всматриваться в потолок и опустив голову, чтобы посмотреть на Хёкджэ, такого кроткого и такого притихшего, как раньше. Донхэ наблюдает за тем, как, посапывая заложенным носом, брат Ынхёка наконец успокаивается и засыпает, доверчиво прижимаясь к нему — и вместе с этим засыпают его раздражение и злость. — «Я устал злиться и устал бороться», — думает лидер группы, приподняв руку и принимаясь неспешно поглаживать Хёкджэ по забинтованной голове. — «Пока мне нужно немного покоя… Нам обоим нужно немного покоя… А дальше будь, что будет. У меня больше нет сил, чтобы держать всё под своим контролем. Мне тоже нужна помощь…» И Донхэ не знает, хорошо это или плохо, но сейчас, когда Хёкджэ спит в его руках, успокоившись и доверившись ему, лидеру группы становится немного легче. — «Тебе не убежать от ответственности… Но сейчас, в моих руках, ты можешь спрятаться от неё. Ненадолго. Даже если я потом об этом пожалею — сейчас тебе это необходимо. И мне тоже. Ты мне нужен… мы нужны друг другу».
