Алиса не знает, что делать

      Они сидели за столом. Тихо тлел фильтр сигареты. Алиса уже не слышала запаха табака. Олеся морщилась, но не возражала.       — Мне столько хочется сказать... Но я боюсь, что если начну, то не смогу остановиться и...       Алиса сглотнула. Растерла окурок о разбитую кружку. Дарила её на годовщину, а теперь по красному боку пошла трещина.       — И?..       — И я хочу тебя ударить, — Олеся отвернулась.       — Ударь.       У Алисы сперло горло. Противная щекотка, которая сдавливала удавкой и не давала сказать ни слова. Это чувство беспомощности, бессмысленности окутывало ее уже вторую неделю. Чувство ничтожности.       Она верила, что заслужила свою ничтожность. Что хуже, чем она, нет никого на свете. И что ее можно бить, можно в сущности тушить об неё сигарету, и все равно это — меньшее, чем она может искупить вину.       — Скажи. Два года. Тебе было все нормально два года. Чего же я тебе не дала?       И оставалось только опустить опухшие глаза. Смотреть в такие же чужие — нет сил. Есть только на успокаивающий шелест плёнки — вторая пачка вишнёвого Чапмана. И съежиться, сделаться меньше, тихо поскуливая. Слёзы капали на стол. На колени. На сигарету. На её руки и руки, которые стали в момент очень чужими и самыми близкими одновременно.       — Пожалуйста, дай мне полчаса. Останься со мной.       Как они оказались на холодном линолеуме, Алиса не поняла. И как прятала своё лицо в её коленях, вздрагивающих от истерики, тоже. Но каждое слово Алисы, точнее, их подобие, каждый ввизг и всхлип, он был о них. О них, которых уже не было. Хлеще, чем тихие слёзы Олеси, было осознание.       Измена.