Глава I
31 мая 2025 г., 23:02
Сентябрь 1994 года
Любой валет в её большой колоде Падёт, как жертва ревности слепой
Луна висела над Москвой-рекой, как потухший фонарь, её бледный свет едва пробивался сквозь мутное стекло окна. В детской квартиры №135 была тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием Ваньки. Оля Белова стояла на коленях перед комодом, пахнущим старым деревом. В свете ночника её пальцы казались почти прозрачными — тонкие, нервные, с розовым лаком, слегка облупившимся на большом пальце. — Оленька… Голос Саши, хрипловатый, раздался у уха, и Оля вздрогнула, чуть не опрокинув коробку с кубиками, исцарапанными и покрытыми пятнами от фломастеров. — Боже, ты как кот подкрадываешься! — обернулась она, шутливо ударив мужа по плечу. Её ладонь скользнула по его рубашке, пахнущей табаком. Саша засмеялся, но тут же затих, прикрыв рот рукой. Его чёрная рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, обнажала ямочку у основания шеи. — В театр своди нас, — сказал он, присаживаясь рядом на вытертый ковёр. Его пальцы скользнули по её талии, тёплые через ткань халата. — Ваньку разбудишь, — прошептала Оля, но не отстранилась, чувствуя, как его дыхание щекочет ей шею. — Пусть спит. Мы о деле. — О каком деле? — она приподняла бровь, поправляя выбившуюся прядь волос. — О культурном. Своди нас в театр, — прошептал Саша, целуя её в шею, где кожа пахла кремом с ванилью. — А то с пацанами совсем одичали. Оля рассмеялась, прикрыв рот ладонью. — На балет? — А, это где девки в пачках крутятся? — скривился он, комично изображая фуэте. — Ну ладно… Пусть Пчёла культурно обос… — он запнулся, — культурно развивается. — Глаза его блеснули в полумраке. — И чтоб места были — видно все эти… — он снова закрутил пальцем в воздухе. — Фуэте, — подсказала Оля, убирая с комода картонную ракету. — Да, вот! Чтоб видно было, как они эти фуэте делают! Оля резко развернулась и толкнула его в грудь, ощутив под пальцами твёрдость его ключиц. — Ты хоть раз в жизни видел балет? — Нет, — честно признался Саша. — Но если там будут такие, как ты… Она закатила глаза, но уголки губ дрогнули. — Шесть билетов. Ты, я, Фил с Тамарой, Пчёлкин, Космос. И чтоб места — не дальше третьего ряда. Саша поцеловал её в лоб, оставив на коже лёгкий след тепла, и потянулся к двери, скрипнувшей на петлях. — Людочке позвоню, пусть организует. И, Саша?.. — Оля подняла плюшевого медведя. — М-м? Игрушка прилетела ему в затылок, мягко шлёпнув по волосам. — Спички в детской не оставляй, — она указала на коробок на подоконнике.***
Вера Леонидовна Вайсер, главная солистка Государственного Большого театра, стояла у станка, вцепясь пальцами в деревянный брусок. Её тело, вытянутое в струнку, повторяло движения автоматически: пятки вместе, носки врозь, нога в сторону — раз, два, три… Основной класс для балерин с Посизо — Полиной Сизовной, подтянутой пятидесятилетней женщиной-мастером, уже закончился, но Вера осталась. Сегодня вечером «Болеро», а тридцать четыре фуэте под Равеля не прощают слабины. Ноги в первой позиции, неглубокий реверанс, правую ногу в сторону и поднять, руки мягко вверх и обратно. Мышцы горели, но боль была приятной, знакомой. Восемь лет в академии, пять в театре — её тело знало эти движения лучше, чем слова первых строк в Отче Наш. Голова прямо, глаза чуть прикрыты. Каштановые волосы собраны в косу, заколотую на затылке. Чёрное боди с высоким горлом расстёгнуто у шеи, на ногах — длинные шерстяные гетры под цвет бежевых пуант. «Раз-два-три, и поднять…» Сегодня танцевали «Болеро»: быстрое, в тридцать четыре такта, с длинными партиями арабеска, поворотами в воздухе, с субресо — долгим отлётом вперёд, когда тело выгибается в воздухе крутой дугой, а затылок почти касается пяток, с пробежкой на пуантах — дробью с пятки на носок, с носка на пятку, и большим, чётким по такту фуэте — тридцать четыре оборота без остановки. Вера ждала Костю — высокого, стройного, кареглазого брюнета, любимца Григоровича. Они дружат с первого курса академии. В далёком 1980 году Ольга Владимировна, сухонькая женщина неопределённого возраста с неизменным запахом «Красной Москвы» от волос, поставила их в пару на репетиции лёгких поддержек. Костя, встав рядом с Верой, улыбнулся и пошутил: — Если зажечь спичку около волос Владимировны, мы тут все вспыхнем, как чучела в Масленицу. — Фу-у-у, не люблю чучел! Мы тут не чучела, мы балерины, — маленькая Вера скривилась, теребя край тренировочной юбки. — Ну, пока не чучела. Главное, чтобы спичками никто не чиркал, а то взлетим тут, как английский парламент в ночь Гая Фокса. — Кто это такой? — Чудак один. Представляешь, напихал пиротехники полные чуланы и хотел поджечь. Бух! — Костя показывал, как взлетел бы на воздух английский парламент. — Бух! Бух! Ну, хоть не подпалил фитиль. Милиция его схватила, в суд, а оттуда — прямиком в тюрьму. Костя явно гордился, что знает такую занятную историю. Ему нравилось, как зачарованно, с улыбкой, его слушает девочка напротив. — А зовут-то тебя как? Я вот Костя. — Вера, — она протянула ему свою ладонь. — Верка, значит. Ну, хорошо, будем дружить. — Может, и будем. Я не решила пока. Дверь хлопнула минут через десять, когда Вера сидела на тёмном паркете у станка, разминая пальцы, натёртые пуантами. Костя Царёв вошёл, размахивая пачкой «Беломора», пахнущей табаком. Под глазами — фиолетовые тени, рубашка мятая, с пятном от кофе на манжете. — Верка! — Ты выглядишь, как покойник, — Вера скривилась, смазывая ладони кремом из синей жестяной баночки «NIVEA». — Потому что им почти стал, — он плюхнулся на пол, прислонившись к зеркалу. — Как там поживает мой будущий крестник? — Вера поднялась, убирая баночку в кожаную сумку с потёртой ручкой. — И тебе привет, Верка. Крестник твой хорошо, а вот я забыл, что такое сон. У Ленки круги под глазами, хоть картошку пакуй и на рынок вози. — Говорят, дети — цветы жизни, — Вайсер закинула ногу на станок, прогибаясь к мыску, чувствуя, как мышцы тянутся, словно струны. Пальцы, ещё немного жирные от крема, она старалась держать подальше от гетр. — Вот подрастёт чуть-чуть — окрестим. Бабушка говорит, спать лучше будет, — она улыбнулась, в больших глазах заплясал смех. — Говорят, что детей в капусте находят. Не верю я в это всё, — парень подходит к кольцам, цепляясь за них руками и подтягиваясь несколько раз. Её шутку он пропустил мимо ушей. — Нет, ужас какой-то, на ходу засыпаю. Ты разогрелась уже? Пойдём попрыгаем в зале, а то усну прямо так. — Не уснёшь, не переживай. Ещё пара минут, и пойдём прыгать. Смотри, не урони меня только, мать-героиня. — Не уроню, — буркнул Костя без настроения. — Приедешь на неделе? Лена подруг собирает на «просмотр», — он изобразил кавычки пальцами. Вера улыбнулась. С Леной Царёвой они подругами не были. Она дружила с Костей — помогала собираться на свидания, придумывала подарки на их годовщину, была на свадьбе в апреле, а теперь станет крёстной маленькому Вове. Но с Леной общение не клеилось: сначала не было тем, теперь стало неинтересно. Лене хватало разговоров о театре с Костей, а Вера не хотела слушать про детей и школьную возню учительских будней её работы — они читали разные книги, любили разные места и смотрели разные фильмы. — Приеду-приеду. Пошли прыгать, но помни — если уронешь, откажусь крёстной быть! — Да не уроню я тебя, — он потянулся, взял её за талию. — Давай, Вайсер. Покажи, на что способна.***
Золотая лепнина, отливающая тёплым блеском под светом хрустальных люстр, обрамляла ложи Большого театра. Красный бархат кресел, мягкий и чуть потёртый на подлокотниках, заглушал шаги билетёров. Приглушённый шёпот зрителей, шуршание программок и лёгкий звон бокалов с шампанским сливались в единый гул, пока свет не погас, оставив лишь тяжёлый запах духов и пыли от занавеса. В ложе первого ряда Саша Белый развалился в кресле, расстёгнув пиджак из тёмно-синего вельвета, обнажив белую рубашку. Его ботинки, начищенные до блеска, в легком возбуждении постукивали по деревянному полу. — Ну и ноги у бабы… — он тихо свистнул, когда софиты выхватили из темноты фигуру в белом, чьи пуанты едва касались сцены, словно она парила. — Красивая она, — Космос, сидевший рядом, перелистнул программку, потрёпанную на уголках. — Вайсер, — повторил он, найдя нужную страницу, его палец остановился на строчке, напечатанной золотистым шрифтом. — Вера Вайсер. Прима-балерина. На сцене под резкий всплеск скрипок Вера взметнулась в арабеск — застыла в немыслимом равновесии, будто на секунду бросила вызов гравитации. Её ноги, обтянутые шёлком пуант, казались неестественно длинными, а спина выгибалась в дугу, от которой у обычных людей свело бы мышцы. Замершая на середине сцены, она попеременно поднимала руки: левая, правая, пальцы легко касались воздуха над каштановой косой, заколотой в тугой пучок. — Надо бы такую в команду, — Саша причмокнул, глотая коньяк из серебряной фляжки, тайно упихнутой из бардачка. — Встречи с федералами вела бы. Представь: танцует такая, когда сделку по фонду обсуждать будем. Руки в стороны, юбки вверх-вниз, засмотрятся. Подпишем всё не глядя. Как ты там имя говорил? Космос медленно поднял бровь. — Прима Большого театра? Ты чё, Белый, с танцовщицей из «Dolls» попутал? — он повернулся, будто проверяя, не шутит ли тот, и поправил галстук, сбившийся набок. — Ты сбрендил. Саша откинулся в кресло, ухмыляясь, его пальцы постукивали по подлокотнику. — Мы теперь легальные люди, не парься, пытка не попытка. Пчёла с бабами умеет. Пусть уговаривает. Из пола на сцене медленно поднялся круглый стол, покрытый чёрным лаком. Прима-балерина Большого театра ступила на него, её облегающий верх из ткани телесного цвета сливался с кожей, создавая иллюзию обнажённости. Расправленная юбка, до того скрытая в узкой пачке, вспыхнула красным шёлковым пятном под светом софитов, отражавшимся в её складках. Музыка, длинная и быстрая, подкатывала к развязке, скрипки и барабаны нарастали, заполняя зал. Балерина пробежала круг мелких прыжков и замерла по центру. Чтобы сделать тридцать два фуэте, нужно найти точку и смотреть в неё, иначе закружится голова. А чтобы сделать на два больше, как требует «Болеро», нужно взять с собой Господа и заткнуть того за пояс. Вера повторяла про себя: главное — не просчитаться. Тридцать два — привычная схема, от «Щелкунчика» до «Баядерки», все солистки мира крутили ровно столько. Но «Болеро» требовало тридцать четыре, и это отнимало всё внимание. Глубокий вдох, взгляд зафиксирован на вензеле царской ложи — гипсовом завитке, поблёскивающем в полумраке. Один — корпус делает оборот первым, голова следует, когда тело уже на сто градусов. Глаза отпускают вензель и тут же находят его снова. Два, три, четыре, пять, шесть — первые десять пролетают по инерции толчка. Пятнадцать, двадцать три, двадцать восемь, тридцать один — дальше она отталкивается ногой от воздуха, усиливая каждый поворот. Юбка вздымается, как лепестки пиона, а лицо остаётся спокойным, будто она идёт по улице, а не крутит невозможное. Тридцать два. Тридцать три. Тридцать четыре. Всё. Вера останавливается в арабеске, её грудь вздымается, но улыбка сияет, устремлённая в зал. Она приседает в поклоне, разводя руками, под шквал аплодисментов, гулких, как морской прибой. На сцену летят букеты: розы с бархатистыми лепестками, тюльпаны, стайка гвоздик, рассыпающихся в полёте. Вера наклоняется за ближайшим букетом роз, их шипы колют пальцы, и отвешивает глубокий русский поклон, держа цветы на сгибе руки, как ребёнка. — Видишь? — Саша толкнул Космоса локтем, его рукав зацепился за пуговицу. — Она на нас смотрит. — На тебя, — поправил Космос, поправляя легкие солнцезащитные очки на переносице. — И, судя по выражению лица, уже пожалела. Саша рассмеялся, его смех потонул в аплодисментах. В голове щёлкал калькулятор: «Сколько стоит такая женщина? Десять тысяч? Сто? Весь «Курс-инвест»?» — Нужна прима. Точно. Пчёла умеет с такими, цветов привезёт, денег даст. Театр ей снимем, какой попросит. Да, Пчёла? Тот кивнул, не слыша, его взгляд застыл на сцене. Перед глазами стояло её лицо — не кукольно-улыбчивое, каким оно было в поклоне, а другое, промелькнувшее за секунду до того, как кулисы из тяжёлого бархата закрылись: усталое, с лёгкой тенью под глазами, настоящее, каким она, наверное, бывает одна в пустом зале после репетиции.***
Ватный диск, пропитанный жирным кремом с лёгким запахом ромашки, снял первый слой грима, оставив на коже ощущение прохлады. Затем второй, стирая густую тушь с ресниц и алую помаду. Вера бросила использованные диски в круглую мусорную корзину под гримёрным столом, где уже лежали смятые салфетки и обрывок ленты от букета. «Болеро» прошло идеально. Три выхода на поклон. Шквал аплодисментов, гулкий, как эхо в огромном зале. Горы цветов, среди которых — алые розы с каплями росы, поблёскивающими под светом ламп (кто-то явно переплатил цветочнику за эту ненужную роскошь). Вера расставила тюбики с красками на столе, выровняла стопку салфеток, ссыпала невидимки в стеклянную баночку, звякнувшую о деревянную столешницу. Волосы оставила собранными в тугую косу, лишь чуть оттянув их у корней, чтобы снять напряжение с висков. Зеркало отражало её лицо — усталое, но с искрами в глазах, всё ещё горящих после сцены. Она улыбалась, когда её танец вызывал эмоции у зрителей — это зажигало, будто ток по венам, давая силы сдвигать горы. Хотелось поговорить с каждым в зале, принять букеты лично, а не поднимать их с гладких досок сцены. Цветы — их запах, их шуршание — наполняли её квартиру: вазы на кухонном столе, на полу в гостиной, в коридоре, на комоде в спальне, в комнате с зеркалами для разминок, где стоял старый проигрыватель с пластинкой Равеля. Сегодня Вера хотела забрать все букеты: белые розы, обвязанные синей атласной лентой, георгины с пышными шапками, хризантемы в прозрачной плёнке, толстый гиацинт в расписном горшке с табличкой «Hyacinthus orientalis», приставленной к стеблю. Даже те пошлые розы. Энергия бурлила, несмотря на усталость. Светлое кашемировое пальто и шёлковый платок с узором из мелких лилий висели на крючках у входа в гримёрку. Вайсер накинула платок на шею, завязав его лёгким узлом, и почувствовала, как усталость подкрадывается после восьми часов репетиций и выступления. Ей резко хотелось домой. Дверь в коридор, поворот направо, маленький холл с позолоченной лепниной и холодными мраморными перилами, двойная лестница вниз в фойе, где задерживались люди с плащами, перекинутыми через руку, и запахом кофе из буфета. Вера шагала, сжимая букеты, их стебли кололи пальцы через плёнку. Её узнавали: здоровались, говорили спасибо, а она кивала, улыбаясь, её глаза лучились теплом. Маленькая девочка в синем платье протянула ей почтовую карточку с кривым рисунком балерины, танцующей в фонтане перед Большим театром, нарисованным слишком большим и отчего то красным. — Как понять о чём балет, если актёры только танцуют? Пчёлкин заметил её, когда Вера спускалась по мраморной лестнице с красной ковровой дорожкой. Светлое кашемировое пальто, чёрная водолазка, брюки, облегающие щиколотки. Глаза ещё хранили следы грима — тушь слегка комкалась на ресницах, кожа казалась алебастровой. Он пересёк холл, его шаги гулко отдавались от мрамора. — Добрый вечер. Это всегда понятно, если внимательно смотреть. — А если нет? — Тогда купите программку в антракте, там сзади либретто. Многим помогает, — Вера улыбнулась, уголки губ дрогнули ехидно. Она не сбавила шаг, но и собеседник не стремился уйти. — О чём Вы танцевали сегодня? — Болеро? Всё просто. Женщина в поиске, вокруг неё мужчины. Мечется, выбирает лучшего, чувствует счастье. Но… — Вера замолчала, разглядывая мужчину. Светлые волосы, зачёсанные назад, белая рубашка без пиджака, печатки митенки на пальцах, на запястье — часы «Patek Philippe» с голубым циферблатом, поблёскивающим под светом люстр. — Но? — он чуть наклонил голову, будто птица. — Но он меняет её на другую. Она несчастна, вокруг снова мужчины. Она может выбрать любого — эдакая испанская сценка в кабаке. Развязка: героиня выбирает себя, — Вера кивнула. — Тот танец в конце, что всем нравится — признание в любви самой себе. Глубокая пьеса. Вам понравилось? — Мне понравился конец. — Как и всем, тридцать четыре фуэте и арабеска. Спасибо, что пришли, — Вера собралась обогнуть его, до высоких дверей входа оставалось тридцать метров — сорок пять её шагов. — Я не представился. Пчёлкин Виктор Павлович. — Вайсер Вера Леонидовна, — она ответила так же официально, протянув свободную ладонь, другой рукой перехватывая букеты. — Помочь Вам с цветами? — Если Вы на машине, можете довезти до дома, — Вера удивилась собственной смелости, прикусив кончик языка. Опьянение от «Болеро» всё ещё бурлило, смешиваясь с усталостью. — Для вас, Вера Леонидовна, всё, что угодно, — Витя улыбнулся, его глаза скользнули по её осанке и худым запястьям. Пчёлкин забрал букеты, придержал тяжёлую дверь, когда они вышли на свежий сентябрьский воздух, пахнущий еще мокрым после дождя асфальтом. Кивнул на чёрный мерседес, припаркованный у фонтана Витали, где вода тихо плескалась под фонарями. — Куда везти, пока часы не пробили двенадцать и моя карета не стала тыквой? — спросил он, укладывая шуршащие букеты на заднее сиденье. — Никитский переулок, бывшая улица Белинского. Тут совсем рядом. Витя открыл дверь, Вера села, поправляя пальто. Машина тронулась, сворачивая на Большую Дмитровку, где фонари отбрасывали жёлтые блики на мостовую. — Знаете, Вера Леонидовна, у меня есть к Вам предложение. — Надеюсь, мы не едем в лес? — она улыбнулась, прокручивая серебряный перстень на пальце. — Нет, — он хмыкнул, — погода не для прогулок, да и темно уже. — И то верно, — Вера сложила руки на коленях. Длинные пальцы дважды прокрутили серебряный перстень. — Какое у Вас предложение? — Через пару недель у меня встреча с большим партнёром. Он любит балет, и я хочу, чтобы прима Большого, то есть Вы, выступили на нашем дружеском ужине. Вера приподняла брови, её пальцы замерли на перстне. — Интересные у Вас предложение, однако. — Какой купец, такой и товар, — Пчёлкин улыбнулся, зная, как нравиться женщинам. — Выберите театр, я сниму его для Вас. Назовите цену, сойдёмся. — Дорого-то выйдет. — Назовите в рамках разумного. Чуть выше. Мои друзья достоины лучшего балета, — он бросил взгляд на Веру, его улыбка была тёплой, но хитрой. — И какой же балет любимый у Вашего друга? Какую вариацию предлагаете мне станцевать? Пчелкин задумался. Сделка с федералами, фонд, фонд, фонд, — мысли, словно зайчики по капустным грядкам, прыгали в голове. Нельзя же сказать — «станцуйте то, не знаю, что, но, пожалуйста, посексуальнее. Разденьтесь, Вера Леонидовна, покажите ноги, да поулыбайтесь так же лучезарно, как сейчас». Он перебирал все, что знал о балете. Фуэте, гляссе, трессе, суаньон — набор бессмысленных французских слов перед глазами. Юбки, пуанты, стельки, последние еще чтобы не скользили натирают чем-то белым. Блять, ну должно же быть что-то. Пару лет назад, еще на Урале, Витя нашел в библиотеке райцентра книгу про Сталина. Там говорилось, что Всесоюзный Вождь был в восторге от партии Жанны в Пламени Парижа, смотрел её каждый праздник в Кремле — даже на парады в честь дня победы заказывал у какой-то Лепешинской именно её. Имя вместе с названием резко высветилось в голове. Да, должно сработать. — Жанну из Пламени Парижа. Вера с изумлением улыбнулась. Это был старый спектакль, слишком приевшийся в Сталинском театре, но сердечно любимый ее мастером. Его почти и не ставят сейчас — много духа Революции, такого, что от красной пропаганды сводит скулы — партии под Марсельезу, и флаги, флаги повсюду. — Да Вы, я посмотрю, ценитель! Почему Жанна? — Специфичные друзья. Нравы староваты, — Пчёлкин провёл рукой по рулю, его пальцы слегка сжали кожу. — Интересное знакомство, должно быть. Мы почти приехали, — Вера выглянула в окно, когда машина завернула в переулок. — Дом семь, пожалуйста. Никитский, как и еще десяток улиц, проспектов, аллей и тупиков в центре Москвы, частенько претерпевал смену названий. В самом начале, еще в XVII веке был назван Никитским по монастырю на углу, Долгоруковским на два века позже по несостоявшейся императрице Марии, улицей Белинского уже после революции Большевиков в честь литературного критика Гоголевской эпохи. — Вы не ответили, Вера Леонидовна. — Я пока не могу. Но Вы заинтриговали. Хочу познакомиться с Вашими друзьями старых взглядов. Позвоните завтра около одиннадцати, — Вера вышла из машины, забрала букеты с заднего сиденья, их плёнка зашуршала в руках. Пчёлкин придержал дверцу за угол, чтобы та не ударила её по виску. — Оставьте номер телефона. — Квартира четырнадцатая, — её губы дрогнули в улыбке. — Жёлтые страницы ещё печатают, не находили? Шутка повисла в воздухе. Пчёлкин замер, будто впервые кто-то говорил с ним так легко, с насмешкой. Справочник… Он вспомнил пыльную библиотеку на районе, где в четырнадцать подглядывал домашние номера красоток-одноклассниц. — Доброй ночи, Виктор Павлович! — Вера протянула руку, оголив правое запястье с тонкими голубыми венами. — Доброй ночи, — он мягко пожал её пальцы, холодные от вечернего воздуха. Дверь подъезда захлопнулась. Витя стоял, сжимая в кармане завалявшуюся монетку, пока свет в окне третьего этажа не загорелся. «Четырнадцать. Просто четырнадцать», — повторял он, чувствуя, как ладони стали влажными.
