Глава II
1 июня 2025 г., 19:51
Сентябрь 1994 года
Спит большая страна Вечным кажется вечер Над собором Кремля Поднимается ветер, а
Утро дышало остывшим кофе, чей горьковатый аромат смешивался с призрачным запахом вчерашних роз, уже начавших увядать. Босая Вера стояла у высокого окна своей квартиры в Никитском, её пальцы касались холодного подоконника. Сквозь стекло, запылённое с внешней стороны, виднелся двор, где утренний туман цеплялся за голые ветки тополей. Дворник в оранжевой безрукавке, похожий на унылый мандарин, лениво чертил метлой по асфальту, вырисовывая замысловатые узоры из палой листвы, жёлтой и багряной, хрустящей под его ботинками. Сентябрьское солнце, скупое и бледное, как акварель первоклассника, едва просачивалось сквозь мутную кисею облаков, набрасывая на город серую вуаль. Москва напоминала плохо настроенный приёмник: клаксоны машин, скрип трамваев, обрывки разговоров прохожих — всё сливалось в шум. В этом эфире голос Виктора Павловича Пчёлкина звучал отчётливо — как пошловатый шлягер, въедающийся в мозг. Вера усмехнулась, проведя пальцем по холодному стеклу, оставив едва заметный след. Деньги. Да, они у неё были — наследство родителей, дипломатов старой закалки, оставивших ей квартиру в сердце Москвы с высокими потолками и лепниной, счёт в швейцарском банке и иллюзию безопасности в этом шатком мире. Ей не нужно было унижаться, танцуя на «дружеских ужинах» для сомнительных господ. Но любопытство… О, это была совсем другая материя… это любопытство просто жгло изнутри. В двадцать три года, когда мир вокруг напоминал карточный домик в эпицентре землетрясения, когда старые истины рассыпались прахом, а новые ещё не успели родиться, ей отчаянно хотелось заглянуть за бархатный занавес этой новой, дикой, непонятной жизни. Телефонный звонок разрезал тишину квартиры, как скальпель, заставив её вздрогнуть. Десять утра. Слишком рано для обещанного «около одиннадцати». Старый аппарат, чёрный, с потёртым диском, стоял на комоде, заваленном программками и лентами от букетов. — Вера Леонидовна. — Его голос, уверенный, с лёгкой хрипотцой. — Простите за бестактность, но терпение — роскошь для тех, кто живёт по расписанию. Я у Вашего подъезда. Пять минут — и Вы опоздаете на утренний класс. Она подошла к окну. Внизу, в серой люльке асфальта, чёрный «Мерседес» S-класса был похож на инопланетный кокон. Из приоткрытого окна струился сизый дым, пахнущий табаком. Пчёлкин курил, глядя прямо на её окно. — У меня репетиция в час, Виктор Павлович, а сейчас лишь девять пятьдесят пять. Вы перепутали. — Так даже лучше. Спускайтесь, время на нашей стороне. Угощу Вас кофе в «Метрополе». А потом милостливо подвезу в Большой. Возражать было бы кокетством. Ненужным. Да и не хотелось, если честно. Вера накинула кашемировое пальто, запахнувшее шерстью, и завязала шёлковый шарф с узором из лилий. Он вышел из машины, когда она распахнула тяжёлую дверь подъезда, скрипнувшую ржавыми петлями. Всё та же чёрная, мерседесовского цвета рубашка, без пиджака, слегка мятая у воротника. Улыбка — не широкая, но тёплая, как луч софита, — осветила его лицо. — Вера Леонидовна. Вы затмеваете московское утро, — он захлопнул дверь машины, звякнув ключами. — Хотя конкуренция, признаться, слабая. Они вынырнули из переулка на шумную Тверскую, где машины гудели, а прохожие спешили, укутанные в плащи. Здание «Метрополя» стояло напротив, его фасад с позолотой и витражами напоминал торт, украшенный кремом. Вера вдруг остановилась, повернувшись к нему. Её зелёные глаза, холодные и точные, скользнули по лицу Пчёлкина, зацепившись за синеватые тени под глазами и лёгкую щетину. — Вы не спали? — вопрос вырвался резко, повиснув в воздухе. Он прищурился, будто пойманный соринкой в глазу. Достал пачку «Camel», постучал ею о костяшки пальцев, где блестела печатка, и предложил Вере сигарету. Она отказалась, качнув головой. — Спал. Но балет снился. Странно, словно это я крутил тридцать четыре фуэте, а не Вы. Голова закружилась так, что проснулся. — Точка фиксации потерялась, — сказала Вера, поправляя шарф. Шёлк холодном скользнул между пальцами, задев серебряный перстень. — Точка фиксации? — бровь поползла вверх, в его глазах вспыхнул интерес. — Это как… Полярная звезда для штурмана? Чтобы не сбиться с курса в шторм? — Примерно. Смотришь в одну точку — и крутишься, не теряя земли под ногами. Без неё — тошнит. Падаешь. Он шагнул к тяжёлой двери ресторана, схватив бронзовую ручку в виде львиной головы, потянул распахивая створку. Запах кофе, дорогой кожи и сигар хлынул навстречу, смешавшись с гулом голосов из зала. — Интересно… — он пропустил её вперёд, держа дверь. — А в жизни? У Вас есть такая точка? Чтобы не сбиться? Вопрос ударил глубоко, неожиданно для их второго разговора. Вера прошла в полумрак ресторана, где столы были накрыты белыми скатертями, а хрустальные бокалы поблёскивали под люстрами. — Балет, — ответила она, обернувшись. Шарф скользнул по плечу. — Сцена. Музыка. Пот. Это моя константа. — Её глаза поймали его взгляд. — А у Вас? — Константа? — он усмехнулся, горько, почти пелевински, садясь за стол у окна. — В моём мире констант не бывает. Только переменные. Сегодня — одно, завтра — другое. Главное — успеть схватить момент. Поймал инерцию — и крутишься, пока хватает сил. А точка… — он махнул рукой к витрине, где золотые Rolex блестели рядом с кричащими вывесками обменников, отражая утренний свет. — Сегодня здесь, завтра — там. Ищи, где выгодней. Кофе принесли в фарфоровых чашках, но он оказался ужасным — горькой жижей, пахнущей горелой робустой. Вера поморщилась, поставив чашку на блюдце, звякнувшее о стол. Ей нравилась кислинка, нотки ягод, а этот вкус был плоским, как фанерная декорация. — Виктор Павлович, вы не похожи на ценителя балета. Почему Жанна? — она наклонилась вперёд, подпирая подбородок ладонью. Пальцы — длинные, нервные, белые, с короткими ногтями балерины. Пчёлкин откинулся на спинку стула, обитого бархатом. Сигарета вспыхнула, дым заклубился серой вуалью, оседая на скатерти. Глаза ожили, как у игрока, видящего выигрыш. — Жанна? — он затянулся, выпустил дым. — Это было давно. На Урале. В библиотеке райцентра. Холодно, скучно. Нашёл книжку про Сталина. Там про балет было. Про то, как вождь любил «Пламя Парижа». Как Лепешинская для него танцевала Жанну. Марсельеза, флаги, революция… — его голос потеплел, глаза блестели мальчишеским увлечением. — Не то что эти… чахлые лебеди. Там — кровь, страсть, огонь. Настоящее.***
Репетиционный зал вонял канифолью, кислым потом и пылью десятилетий, въевшейся в деревянные панели стен. Полина Сизовна, «Посизо», колотила тростью по полу, выбивая дробь маршевого барабанщика: — Раз-два-три-и! Батман тандю! Выше, Вайсер! Выше! Ты сегодня как сонная муха! Ноги горели, мышцы пели стальным звоном. Вера выкладывалась до спазма в рёбрах, пытаясь сжечь в движении навязчивый образ: его глаза, цвет мокрого асфальта, и фраза, крутившаяся в голове, как заевшая пластинка — «В моём мире констант не бывает». Пятки вместе, носки врозь. Раз, два, три… Тело знало движения, но мысли были еще там — за столиком, где они с утра пили кофе. «В моём мире констант не бывает». «Схватить момент». «Силу. Огонь». Она сделала резкий поворот фуэте, и мир поплыл. Точка фиксации — вензель на стене — уплыла из фокуса. — Верка! Костя поймал её за локоть, не давая упасть. Его пальцы, сильные от бесконечных поддержек, впились в её кожу. — Что с тобой? — прошипел он, притворяясь, что поправляет её руку в позиции. — Будто не «Болеро» репетируешь, а завещание под диктовку маньяка пишешь. Опять какой-нибудь хмырь с золотой цепью на горизонте? Они отошли к станку под предлогом поправить пуанты. Вера наклонилась, делая вид, что проверяет ленту. Пот катился градом по позвоночнику. — Просто… новое знакомство, — уклончиво бросила Вера, жадно глотая воду из бутылки и от того отвечая с паузами. — Человек… не из нашего аквариума. Костя выхватил бутылку, поставил на паркет с глухим стуком. Приблизился, его дыхание пахло дешёвым одеколоном «Саша» и лёгким перегаром, не заглушенным мятной жвачкой. — А из какого? — голос его стал низким, опасным. — Из того, где акулы в малиновых пиджаках плавают? Ты, Верка, книжная умница, но в жизни — ребёнок. Эти «не наши аквариумы» глотают таких, как ты, за завтраком. Помнишь Иру Соколову? А Вера помнила. Ира — талантливая солистка, исчезнувшая полгода назад. Нашли в Яузе с перерезанным горлом и золотой цепочкой «baby» на шее. Говорили, что связалась не с теми людьми. — Не каркай, — Вера резко выпрямилась, но голос дрогнул. Где-то в подсознании мелькнул образ: чёрный «Мерседес», его рука на руле в золотых часах Patek Philippe. Костя схватил её за запястье. — Он тебе цветы прислал? Дорогие? — спросил он, глядя в глаза. — Обещал сцену? Деньги? Слушай меня. У таких людей цветы — как венки. А сцены — как эшафоты. Ты в Большом, блядь! Ты — Вайсер! Вторая самая молодая прима в истории, голову-то включи! «Посизо» ударила тростью в пол, как судья молотком: — Царёв! Вайсер! Прекратите болтать! На середину! Adagio, сейчас же! Костя отпустил её руку. В его глазах была не злость. Нет, в них стоят страх. — Подумай, дура, — бросил он шёпотом, отходя к центру зала. — Прежде чем продавать душу за аплодисменты в подворотне. Вера подошла к станку, оперлась о холодное дерево. Ладонь, где он держал её, горела. А в ушах стучало: «Схватить момент. Силу. Огонь». И где-то очень глубоко — тихий всплеск в чёрной воде Яузы.***
Витя встретил ее не у театра. Он ждал внутри — в гулкой пустоте театрального фойе, когда она вышла после репетиции, с сумкой, набитой пуантами и крепом для стелек. Материализовался из-за колонны, как тень, отброшенная чужым светом. — Вы всегда так… пунктуальны в своей настойчивости? — Вера не остановилась, застегивая пальто. Он в два шага поравнялся, перехватил сумку из её рук. И зашагал рядом. На улице, в двух метрах от крыльца, стоял его «Мерседес». Аромат дорогого табака, смешанный с едва уловимыми нотками кожи и чего-то еще — терпкого, мужского, запаха власти или просто больших денег, — окутал ее, когда она села в салон. Только тронувшись, он наконец заговорил, глядя в зеркало заднего вида: — Время — это единственная валюта, которую нельзя напечатать, Вера Леонидовна, — он легко улыбнулся, и в уголках его глаз, внимательных, чуть прищуренных, собрались тонкие лучики морщин. — Особенно сейчас, когда каждый день стоит года. Вы ведь не только арабесками живете, я правильно понял? — Я живу жизнью, Виктор Павлович. А она, как вы верно заметили, сейчас похожа на американские горки без страховки. — Вера смотрела в окно, на мелькающие фасады старой Москвы, на которых уже проступали первые, наглые приметы нового времени — кричащие вывески «МММ» соседствовали с иконными лавками. — Мой отец служил в МИДе. Он успел показать мне несколько… изнаночных швов этого мира. Пчёлкин кивнул, его пальцы легко лежали на руле. — Дипломаты — народ тертый. Знают, что молчание иногда дороже золота. И с кем этим золотом делиться. Ваш отец, Вера Леонидовна, был человеком дальновидным, если оставил вам… правильные ниточки. Вера едва заметно повела плечом. Да, папин добрый друг, её крестный, седовласый чиновник из правительственных высот, пару раз оказывал ей услуги после их гибели. Но это было… предсказуемо. Почти стерильно. А от Пчёлкина исходила другая энергия — сырая, необузданная. Лихая. — Вы вчера обмолвились о политике, — вдруг произнес он, когда машина, шурша шинами, выкатилась на Театральный проезд. Голос его стал ниже, бархатнее. — Неожиданные познания для женщины. Даже для примы. — Я читаю не только партитуры. — Вера пожала плечами, стараясь казаться небрежной. — Газеты, например. Да и Москва, знаете ли, при всей своей необъятности — город тесный. Слухи здесь распространяются быстрее гриппа. — Хм-м. — Он бросил на нее быстрый, оценивающий взгляд. — А вы, Вера Леонидовна, как я погляжу, человек не только талантливый, но еще и умный.***
Они обедали в «Праге», в полумраке зала, где за соседними столиками вершились судьбы и заключались сделки. Хрусталь. Золото. Сомнительные личности в малиновых пиджаках. Пахло деньгами. Он говорил по делу мало, но рассказывал анекдоты про новых русских, иронизировал над политиками, говорил о книгах (оказалось, читал Пелевина и Стругацких). Создавал иллюзию понимания, общности. Много слушал, задавал вопросы — о театре, о ее родителях, о том, чем она дышит помимо сцены. Интерес горел в его глазах — слишком ровно, как газ в конфорке. — …так что пришлось самому зубами дорогу грызть, — закончил он какой-то скупой эпизод из своей уральской работы. — Москва, Вера Леонидовна, слезам не верит. Она верит только в силу. И в наглость. — А сейчас, я полагаю, и силы, и наглости у вас в избытке? — Вера сделала маленький глоток вина, чувствуя, как оно приятно холодит горло. — Сейчас я могу позволить себе купить этот город. Вместе с его театрами и его примами. — Он посмотрел ей прямо в глаза, и этот взгляд был как удар под дых. — Итак, — Вера отложила вилку, когда десерт был подан, — ваш загадочный друг? Пчёлкин отпил вина, задумчиво глядя на нее. — Государственные люди, — наконец сказал он. — Очень высокого уровня. Мы заключаем… партнерство по развитию бизнеса в новых регионах. — Какой бизнес? — Вера подалась вперед. — Инвестиционный фонд, — он улыбнулся. — Скучные цифры, Вера Леонидовна, но благое благотворительное дело. Людям, с которыми мы встречаемся, нужно создать правильное впечатление о нас. Они должны увидеть, что мы — культурные люди, понимающие искусство. Чтобы больше денег дали на новую технику и патенты. — И вы решили показать им революционную Жанну из «Пламени Парижа»? — Вера рассмеялась. — Довольно… специфический выбор для инвесторов. — Они консервативны, — Пчёлкин пожал плечами. — Любят советскую классику. Знаете, ностальгия… Вера кивнула. Что-то не складывалось в его рассказе, но она не могла понять, что именно.***
Они вышли, ночной воздух был свеж, как глоток шампанского. Луна, как начищенный пятак, висела над черной водой пруда на Патриарших. Москва здесь была иной — спящей в дворянских особняках за коваными решетками. — Здесь когда-то Берлиоз с Бездомным встретили Воланда, — задумчиво сказала Вера. — А чем мы хуже? — Пчёлкин закурил. — У каждого времени свои Воланды, Вера. И свои Маргариты. Главное — не перепутать роли. И не продать душу дёшево. Пройдя еще немного, они остановился у здания желтого цвета. Пчёлкин взял Веру под руку, потянул ее в арку входа во двор. — Раз уж рядом, — его голос глухо отдался под сводами, — покажу вам наше гнездо. Думаю, после прогулки пора под крышу. Короткая лестница-новодел резала глаза кричащей новизной: полированный гранит, нержавеющие перила. На фоне обшарпанного двора — как золотая пломба на гнилом зубе. Ключ в его руке брякнул тяжелой связкой. Замок щелкнул с таким гулким эхом, будто открывал не дверь, а склеп. Воздух внутри ударил в нос — коктейлем из свежеспиленного дуба, медового воска и… холодного металла. Не просто «новые деньги». Запах пачек купюр, только что вынутых из банковской упаковки. Холл был пуст и безлико роскошен: мрамор цвета слоновой кости, стойка ресепшн из черненого дерева, зеркала в бронзовых рамах. — «Курс-Инвест», — Виктор провел рукой по стойке. — Инвестируем в будущее. В новую Россию. — В голосе — ирония и гордость. — Скоро здесь будут кипеть мозги. Брокеры, аналитики… Почти легально, но главное все на благое дело. — Усмехнулся ее немому вопросу. — Хотите в сердце? Провел по коридору, открыл тяжелую дверь. Кабинет. Панорамное окно — вся ночная Москва у ног, Кремль как игрушка в синеве сумерек. Массивный стол пуст — только телефон с мигающей лампочкой и перо в малахитовом держателе. На стене — гигантская карта России, вся истыканная разноцветными флажками, как тело жертвы ритуального убийства. Алая булавка в Москве. Черные — в Чечне. Зеленые россыпи на Урале. Желтая паутина вдоль нефтепроводов. В углу, отбрасывая сизую тень, подобно древнему идолу, темнел массивный сейф. — Впечатляет, — выдохнула Вера. — Это лишь эскиз, Вера Леонидовна, — Пчёлкин подошел к окну, заложив руки за спину. — Россия — это холст, на котором сейчас можно написать любую картину. Любой сюжет. Главное — не жалеть красок. И вовремя оказаться с кистью в руках. Они стояли у панорамного окна. Карта России за спиной Пчёлкина казалась живой — флажки-раны пульсировали в такт его дыханию. Сумерки сгущались, проглатывая Москву кусок за куском, оставляя только острова света: Кремль, гостиницу «Украина», их двойное отражение в стекле. — Так что скажете? Готовы добавить несколько ярких па в эту… постановку? Вера смотрела не на него, а сквозь него — на огни города, которые мерцали, как последние угольки в печи уходящей эпохи. Страха не было. Было другое — щемящее, почти детское безумство. Словно она стояла на краю трамплина над черной водой, зная, что прыгнет, просто чтобы почувствовать полет. Капля безумства, подумала она. Всего капля. Что может случиться? Он ждал. Молчание стало физическим — тяжелым, давящим на виски. Недовольство витало в воздухе, как запах озона перед грозой. Вера сделала шаг к окну. Холодное стекло встретило ее ладонь ледяным поцелуем. Подушечки пальцев онемели мгновенно, но она не отдернула руку. — Какой театр вы выбрали, Виктор Павлович? — Голос ее прозвучал удивительно ровно, почти флегматично. Маска отстраненности легла на лицо, как театральный грим. Ей нравилось это ощущение дереализации — будто она наблюдала за сценой со стороны, а не участвовала в ней. — Театр «Современник». — Он не сдвинулся с места, но его тень накрыла ее, удлинившись в лучах последнего закатного света. — Увидим сцену в четверг. В пять. Само выступление в среду. Я покажу вам пространство. Вы скажете, что нужно сделать со светом, с декорациями… все исполним. Она наконец оторвала ладонь от стекла. На нем остался расплывчатый отпечаток — призрак ее решения. — В пять, — кивнула Вера. — Я посмотрю.***
На улице темнота сгустилась окончательно — не было видно даже звезд. Его «Мерседес» чернел у тротуара, как бронированный зверь. — Я подвезу, — сказал Пчёлкин, но Вера покачала головой. Ей нужно было побыть одной. Осмыслить этот странный вечер, эту сделку, где чувствовалось второе дно. Но он предложил ей баснословно много денег… Боже, как это все странно и карикатурно пафосно! — Спасибо, нет. Я возьму такси. — Она подняла руку, ловя взгляд первой же проезжающей «Волги» с шашечками. Машина притормозила. Пчёлкин не настаивал. Он подошел ближе, пока она открывала дверь такси. — До четверга, Вера Леонидовна, — сказал он, и его рука легла ей на плечо, нежно, но с неоспоримой силой, разворачивая ее к себе. Он наклонился. Его губы коснулись ее шеи чуть ниже мочки уха. Поцелуй был быстрым, холодным, как снежинка, упавшая за воротник, но место, которого он коснулся, вдруг стало горячим. Он отступил на шаг. В его глазах, пойманных светом фар такси, мелькнул огонь. — Спокойной ночи. Дверь такси захлопнулась. Машина тронулась. Вера, не оглядываясь, знала — он стоит и смотрит ей вслед. Она провела пальцами по тому месту на шее, где осталось призрачное жжение его губ. Капля безумства, подумала она снова, глядя на мелькающие огни ночной Москвы. Всего капля. Но сердце стучало так, будто Вера бежала кросс. Её пальцы снова нащупали перстень. И прокрутили его два раза. Точка фиксации. Где она?
