la prima assoluta

      Ноябрь 1994

Пожелай мне удачи в бою, пожелай мне: Не остаться в этой траве, Не остаться в этой траве.

Будь или не будь, Делай же что-нибудь, Будь или не будь, Будь или не будь.

      Двор у дома Татьяны Николаевны, матери Саши, был островком застывшего советского прошлого: старые качели с облупившейся краской, скамейки, на которых уже никто не резал ножом признания в любви, и разбитый палисадник, где доживали свой век упрямые георгины.       Здесь всё ещё пахло щами и свежими пирожками, а не порохом и дорогим парфюмом. Саша вышел из машины, вдохнул этот воздух — и на секунду ему показалось, что он снова тот самый Сашка Белов, который бегал сюда после школы, а не Александр Николаевич, чьё имя уже произносили шёпотом в очень высоких кабинетах.       Порой он был так рад побыть просто Сашкой, который приехал к маме на обещанные пирожки. Рядом, как верная тень, вырос Филатов. Он молча огляделся — привычка, въевшаяся под кожу за несколько лет их опасного бизнеса.       — Расслабься, Фил, — бросил Саша, направляясь к подъезду. — Тут самая большая опасность — баба Нюра с третьего этажа. Увидит — замучает расспросами, почему похудел.       Макс, вышедший с водительского сиденья, не улыбнулся шутке. Его взгляд, холодный и профессиональный, скользил по окнам, по припаркованным «Жигулям», по арке, ведущей на улицу. Он был тенью Саши, его полисом обязательного медицинского страхования, выписанным не на гербовой бумаге, а девятимиллиметровыми пулями ТТ.       В квартире, на четвёртом этаже, Оля помогала Татьяне Николаевне накрывать на стол, слушая её тихие рассказы о соседях и ценах на рынке. Она чувствовала себя почти спокойно, но где-то в солнечном сплетении всё равно сидел тугой, холодный узел тревоги. Ей не нравился сегодняшний день, было в нем что-то странное, словно женское чутье било набатом в голове ожиданием беды, которое висело в самом воздухе, плотное, как выхлоп старого «Икаруса».       В открытую форточку Оля услышала, как внизу хлопнула дверь машины, и подошла к окну, чтобы увидеть, как Саша и Фил идут к подъезду. Сегодня был их семейный день. Почти.       В это же самое время, в другом конце Москвы, в гулких, священных стенах Большого театра, воздух был пропитан иным запахом — смесью канифоли и химическим ароматом от свежевыкрашенной разметки на рампе. На малой репетиционной сцене Вера Вайсер, одетая в простое чёрное трико, высокие гетры и серые пуанты, показывала движение новой солистке, хрупкой девочке с глазами испуганной лани.       — Нет, Катя, не рукой. Движение идёт от лопатки. Почувствуй, как мышца тянет за собой всю линию. Ты не машешь, ты летишь. Попробуй ещё раз.       Старик появился полчаса назад, тихо попросив разрешения у администратора посмотреть на репетицию примы. Ему не отказали. Он смотрел на Веру с таким добродушным, почти дедушкиным любопытством, что никто не обратил на него особого внимания. Но его глаза, выцветшие, подёрнутые старческой плёнкой, были не по-старчески цепкими. Они не просто смотрели — они сканировали, оценивали, запоминали.       Он пришёл лично посмотреть на женщину, которая стала ключом к таким выгодным контрактам. На слабость Пчёлкина.       Двор взорвался внезапно.       Первым их увидел Карельский. Трое. Вышли из арки, как будто из ниоткуда. Не гопники, не шпана. Одинаковые кожаные куртки, одинаково пустые лица. И то, как они двигались — слаженно, расходясь полукругом, чтобы отрезать пути к отступлению, — не оставляло сомнений по чьи души они пришли.       — Саша, ложись!       Крик был не громким, а резким, как щелчок затвора. Саша не успел подумать. Он просто упал, подчиняясь инстинкту, выработанному годами. В тот же миг над его головой со свистом пронеслись пули, выбивая куски штукатурки из стены подъезда.       Фил среагировал одновременно с Максом. Он шагнул вперёд, закрывая Сашу своим телом. Глухие, тяжёлые удары пуль в бронежилет — как удары кувалдой. Фила качнуло, но он устоял, вцепившись в Сашин воротник, вдавливая его в асфальт.       Новые выстрелы слились с ответной, короткой и злой очередью из ПМ — и первый киллер, выскочивший из-за мусорных баков, мешком осел на землю. Двое других открыли беспорядочный огонь из автоматов. Макс, уже откатившись за угол припаркованной «Волги», выхватил из-под полы плаща короткоствольный «Калашников». Пули зацокали по металлу машины, выбивая осколки стекла.       В квартире Оля услышала первый выстрел и замерла. Сердце пропустило удар и рухнуло куда-то в бездну. Она выронила из рук чашку и бросилась к окну, не слушая испуганный вскрик Татьяны Николаевны. Внизу шла война. Она видела, как Фил лежит на Саше, как Макс ведёт огонь из-за машины. Мир сузился до этого маленького, страшного пятачка асфальта. Она вцепилась пальцами в подоконник так, что побелели костяшки, и не могла даже закричать.       В репетиционном зале стихла музыка.       — Хорошо, — кивнула Вера молодой солистке. — На сегодня достаточно. Отдохни.       Девушка, благодарно кивнув, ушла, а Вера, взяв полотенце, стала вытирать шею, чувствуя приятную усталость в мышцах. И тут она заметила, что старичок поднялся и идёт к ней.       — Простите за назойливость, Вера Леонидовна, — его голос был мягким, с лёгкой, приятной хрипотцой. — Не мог удержаться. Это было божественно.       Вера вежливо улыбнулась. Она привыкла к комплиментам.       — Я знакомый Александра Николаевича, — продолжил он, протягивая сухую, тёплую руку. — Лука Андреевич. Он так много о вас рассказывал, что я счёл своим долгом увидеть чудо своими глазами. Не обманул.       Во дворе всё закончилось так же быстро, как и началось. Макс дал длинную очередь по ногам. Один из нападавших упал, взвыв от боли. Второй попытался отступить к арке, но Карельский уже был там. Короткий выстрел в голову. Точка. Он подошёл к раненому, который пытался дотянуться до своего автомата, и наступил ему на кисть. Хруст костей был слышен даже в оглушительной тишине. Ещё один выстрел. Контрольный.       Фил поднялся с Саши. Его плащ был в грязи.       — Ты как, брат? — спросил он, помогая Саше встать.       — Живой, — выдохнул Саша, отряхиваясь. Его лицо было белым, но глаза горели яростью. — Макс!       — Чисто, — коротко бросил тот, перезаряжая пистолет.       В этот момент из подъезда раздался крик. Это была Оля. Она бежала к ним, не разбирая дороги, спотыкаясь, с лицом, искажённым ужасом.       — Саша!       — Я в порядке, моя маленькая, в порядке, — он поймал её в объятия, чувствуя, как она дрожит всем телом. — Всё кончилось.       — Лука Андреевич, — повторила Вера, пожимая его руку. Рукопожатие было крепким, уверенным. — Очень приятно. Но я не припомню, чтобы Саша о вас упоминал.       — Мы люди непубличные, — усмехнулся Лука. В его глазах плясали добродушные морщинки. — Дела, знаете ли. Но я вижу, он в надёжных руках. Искусство… оно ведь очищает, правда? Смотришь на вас и веришь, что не всё в этом мире продаётся и покупается.       Он смотрел в её чистые, чуть уставшие глаза и видел то, что и хотел увидеть. Она ничего не знала. Она была не соучастницей, не подельницей. Она была просто красивой, талантливой женщиной, которая влюбилась в бандита. Идеальная мишень. Идеальный рычаг.       — Вы мне льстите, — улыбнулась Вера.       Ей был приятен этот интеллигентный, старомодный человек. Он был похож на друзей её отца, дипломатов старой закалки.       — Нисколько, — заверил Лука. — Рад был знакомству. Надеюсь, ещё увидимся.       Он вежливо поклонился и пошёл к выходу, оставляя за собой лёгкий запах дорогого одеколона и ощущение какой-то незыблемой, спокойной силы. Вера смотрела ему вслед, не зная, что только что разговаривала с человеком, чьи люди несколько минут назад пытались сделать её недавнюю подругу вдовой.

***

      Телефон в кабинете «Курс-Инвеста» зазвонил так, будто в него ударила молния. Витя Пчёлкин, склонившийся над картой Уральского региона, где зелёные флажки их интересов теснили красные — чужие, — вздрогнул и схватил трубку.       — Да.       Голос Саши на том конце был чужим — тихим, вымороженным, лишённым привычной бравады. Он говорил короткими, рублеными фразами. Двор. Мать. Трое. Фил. Макс. Слова, которые по отдельности не значили ничего, но вместе складывались в картину, от которой кровь стыла в жилах.       Витя слушал молча, его лицо превращалось в маску. Пальцы, державшие трубку, побелели. Когда Саша сказал, что Оля в истерике, но все живы, Витя выдохнул, но воздух обжёг лёгкие, будто он глотнул жидкого азота.       — Я понял. Сидите там. Высылаю людей.       Сука. Лука, сука.       В голове, как на счётах, щёлкнули костяшки. Они просчитались. Жестоко, по-детски просчитались.       Блядь.       Витя ударил кулаком по столу. Карты и схемы подпрыгнули.       Проебали. Мы всё проебали.       Протрезвев после того разговора на балконе, они пораскидывали мозгами ещё раз — ждали удара по поставкам, по логистике, по финансам. Готовились к войне в сфере бизнеса, пусть и с бандитскими методами. А старый хрен ебнул, где не ждали. Не по правилам. И если он ударил по Саше у дома матери — по меркам бандитского мира места святого…       Мысль оборвалась, но её место заняла другая, ещё более страшная.       Вера.       Если Лука знает где живет мать Саши, и во сколько сын должен был приехать на пирожки, то он знает про всех. И он знает про неё. Он, Витя, сам подставил её под удар, выведя в свет, сделав частью их легенды на том проклятом спектакле. Он сделал её видимой. Уязвимой.       Он не думал. Он действовал. Схватил ключи от «Мерседеса», бросил Космосу, который как раз вошёл в кабинет, короткое: «На мне театр. Разберись с Сашей», — и вылетел из офиса.       Его чёрная машина рванула с места, как выпущенная пуля, ввинчиваясь в плотный поток на Солянке. Он гнал, игнорируя светофоры, подрезая, заставляя другие машины шарахаться в стороны. Москва за окном превратилась в смазанную серую акварель.       Большой театр встретил его священной тишиной и запахом вечности. Здесь, в гулких мраморных холлах, его мир — мир выстрелов, грязных денег и предательства — казался чем-то пошлым и ненастоящим. Он был хищником в святилище. Его дорогие туфли от «Bontoni» стучали по истертым плитам слишком громко. Он почти бегом поднялся по лестнице, на ходу спрашивая у испуганной билетёрши, где сейчас Вайсер.       Он нашёл её в партере. Зал был почти пуст, на сцене под одиноким рабочим светом несколько танцоров отрабатывали движения. Вера сидела в третьем ряду рядом с седым, царственного вида мужчиной. Витя узнал его по фотографиям в газетах, что Вера порой покупала в уличных ларьках. Юрий Григорович. Патриарх. Человек, который был для русского балета тем же, чем Сталин для Советского Союза.       Вера увидела его и улыбнулась — светло, удивлённо, и от этой улыбки у Вити на секунду перехватило дыхание.       — Витя? Что ты здесь делаешь? — она встала ему навстречу. — Познакомься, это Юрий Николаевич.       — Виктор Пчёлкин, — коротко кивнул Витя, пожимая протянутую руку Григоровича. Рука была сухой и сильной. Взгляд — острым, как скальпель.       — Наслышан, — голос Григоровича был тихим, но заполнял собой всё пространство. — Вы тот самый меценат, что возвращает Вере Леонидовне веру в бизнес с человеческим лицом.        — Юрий Николаевич, простите, что вторгаюсь. Могу я на пару минут похитить у вас Веру Леонидовну? Дело не терпит отлагательств.       Григорович перевёл взгляд с Вити на Веру, в глазах которой плескалось недоумение. Он чуть заметно усмехнулся в усы.       — Дело молодое, понимаю, — проронил он, давая понять, что всё видит и всё понимает по-своему. — У Вас десять минут, Вера. Не больше. Я пока посмотрю, как Макарова справляется с вашим фуэте.       Они отошли в сторону, в полумрак бокового прохода.       — Что случилось? — спросила Вера, сразу заметив, как напряжено его лицо. — На тебе лица нет.              — День тяжёлый. Как ты?       — Я хорошо. Репетируем. Знаешь, ко мне сегодня подходил очень милый старичок. Сказал, что он знакомый Саши. Представился Лукой. Такой интеллигентный, говорил об искусстве…       Внутри у Вити всё оборвалось. Он был тут. Он говорил с ней. Он смотрел ей в глаза.       — Вера, — он взял её за руки. Её ладони были прохладными. — Мне нужно тебя попросить. Об очень важной вещи.       Сказать ей правду? Сказать, что на её подругу только что чуть не повесили статус вдовы, а человек, мило беседовавший с ней о высоком искусстве, — вор в законе, который не остановится ни перед чем? Нет. Она не поймёт. Она испугается. Она сбежит. И он её потеряет. А потерять её сейчас было равносильно тому, чтобы вырвать себе позвоночник.       Значит, нужна полуправда. Ложь, замешанная на истине так густо, что не отличить. План, циничный и жестокий в своей сути, родился из самого искреннего чувства, которое он когда-либо испытывал, — из страха за неё.       — Говори, — она встревоженно вглядывалась в его лицо.       Он начал рассказывать свою полуправду, тщательно подбирая слова, как сапёр, работающий с часовым механизмом. Про крупный контракт. Про то, что они перешли дорогу очень серьёзным людям. Про то, что конкуренты — из бывших, воры старой закалки, которые не гнушаются никакими методами.       — Это просто бизнес, Вера, очень большой бизнес. Мы ведём его честно. Но я не знаю, на что они способны. Я не хочу рисковать.       Она слушала, и он видел в её глазах не страх, а скорее недоумение. Она всё ещё не понимала всей глубины той бездны, на краю которой они стояли. Вера, выросшая в мире дипломатических протоколов и театральных интриг, просто не могла представить себе эту реальность. Для неё «конкуренты» — это те, кто борется за лучшую роль или более выгодный контракт на тендере, а не те, кто стреляет во дворах.       Витя понял, что логика здесь не сработает. И тогда он пошёл ва-банк.       Он отпустил её руки, шагнул ближе и заговорил тише, почти шёпотом, его слова были предназначены только для неё.       — Вера. Забудь про бизнес. Прошу тебя. Для меня. Мне в ближайшие дни придётся принимать очень много решений, чтобы не потерять фонд. И я не смогу думать, не смогу работать, если не буду знать, что ты в безопасности. Пожалуйста. Помоги мне. Просто уедь на пару дней за город. С Олей, с Ваней. С охраной. Чтобы я не думал о тебе.       Это был удар под дых. Он перевёл всё с языка бизнеса на язык их отношений. Он делал её не жертвой обстоятельств, а своей спасительницей.       Она молчала, глядя на него. Она не понимала его слов о дележке больших денег, но она понимала язык его глаз. Она видела в них то, чего не видела никогда — страх. Не за себя. За неё. И это было сильнее любых аргументов.       — Хорошо, — тихо сказала она. — Я поеду.       Она отстранилась и подошла обратно к Григоровичу, который делал вид, что внимательно смотрит на сцену.       — Юрий Николаевич, — начала она решительно. — Я знаю, что никогда так не делала. Но я прошу вас освободить меня от завтрашнего спектакля. Это очень важно.       Григорович долго, очень долго смотрел на неё. Он видел её горящие глаза, её решимость, её смятение. Он видел тень мужчины, оставшегося позади.       — Влюблённость — плохой советчик в жизни, Вера, — тихо сказал он, не как начальник, а как старый, мудрый человек. — Но иногда это единственное, что имеет значение. Идите.       Он отвернулся к сцене.        — Берегите себя, Вера Леонидовна, — добавил он, не оборачиваясь. — И то, что внутри вас горит. Этому замену найти труднее, чем прима-балерине.

***

      Обратная дорога в её квартиру в Никитском была сюрреалистичным сном. Вера сидела рядом с Витей, который вёл машину молча, сосредоточенно, и смотрела на мелькающие огни Москвы. Они казались чужими, будто из другого фильма. Её мир, мир Большого театра, репетиций и предсказуемых премьер, только что странно треснул, и в эту трещину ворвался ледяной сквозняк чужой, непонятной войны.       — У тебя есть полчаса, — сказал Витя, когда они остановились у её подъезда. Он не смотрел на неё, его взгляд был прикован к зеркалу заднего вида, будто он ожидал увидеть там погоню. — Возьми только самое необходимое. Тёплые вещи. Никому не звони.       Вера кивнула. Вопросов больше не было.       В квартире она действовала на автомате. Достала свою старую, видавшую виды гастрольную сумку из плотной ткани — верную спутницу в поездках по городам, где её ждали чужие сцены и гостиничные номера. В ней всегда лежал неприкосновенный запас: аптечка с пластырями, обезболивающим и чем-то от простуды, деньги и книга. Вера открыла шкаф и бросила в сумку толстый шерстяной свитер, джинсы, несколько пар тёплых носков. Положила даже игрушку, вчера купленную для Ваньки. Руки двигались сами, а в голове была пустота. Она не пыталась анализировать, не пыталась понять.       Внизу их уже ждал другой «Мерседес». За рулём сидел незнакомый мужчина — крепкий, коротко стриженный, с лицом, которое ничего не выражало и потому казалось высеченным из гранита.       — Это Шмидт, — коротко бросил Витя, открывая для неё заднюю дверь. — Начальник охраны. Старый друг Фила. Он довезёт тебя. Я нужен в офисе.       Он не поцеловал её. Просто на секунду сжал её руку, и в этом пожатии было больше, чем в любом поцелуе.              — Береги себя.       Потом дверь захлопнулась, отсекая его и погружая Веру в стерильную тишину салона, пахнущего озоном и дорогой кожей.       Они ехали долго, выбираясь из города по забитому Дмитровскому шоссе. Вера смотрела в окно, как городские пейзажи сменяются унылыми промзонами, а потом — голыми, почерневшими от сырости лесами. Шмидт молчал. Радио не играло. Тишина в салоне была плотной, ватной, и только шуршание шин по мокрому асфальту отсчитывало километры в неизвестность.       Вера достала книгу — «Другие берега» Набокова. Попытка укрыться за знакомыми, изящными строками от грубой, уродливой реальности. Но буквы расплывались, а слова не складывались в смысл.       Они свернули с шоссе. Асфальт сменился разбитой грунтовкой. Мелькание фонарей уступило место непроглядной тьме, в которой фары выхватывали лишь голые ветви деревьев, похожие на скрюченные пальцы. Наконец, машина замедлила ход и остановилась у высокого забора. Шмидт вышел, открыл тяжёлые ворота, и они въехали во двор.       Дом был как будто из старой русской сказки, забытой на опушке леса. Высокое крыльцо, резные ставни, даже флюгер-петушок на крыше. Старый, добротный сруб. Краска, когда-то, видимо, тёмно-зелёная, выцвела и облупилась, приняв какой-то болотный, призрачный оттенок. В окнах глухо горел свет.       Дверь открылась прежде, чем они подошли. На пороге стояла Оля. В её руках спал Ваня, укутанный в одеяло. Олино лицо в слабом свете, упавшем из прихожей, было похоже на маску из папье-маше — белое, с тёмными провалами глаз.       Шмидт молча внёс сумку Веры, потом вернулся к машине и достал несколько тяжёлых пакетов с продуктами. Он поставил их на кухне, его движения были экономными и точными.       — Максим! — негромко позвал он.       Из глубины дома вышел мужчина. Он просто кивнул Шмидту. Они переговорили о чём-то тихими, отрывистыми фразами. Вера уловила лишь обрывки: «…периметр чистый…», «…на связь только по необходимости, телефоны не использовать…», «…ни шагу со двора…». Потом Шмидт так же молча кивнул женщинам и вышел. Звук отъезжающей машины растаял в ночи, оставив их в абсолютной, звенящей тишине.       В доме пахло сыростью, старым деревом и холодной печкой. Оля обняла Веру, и Вера почувствовала, как дрожат её плечи.       — Я так испугалась, Вер… — прошептала Оля. — Когда эти выстрелы… Я думала, всё.       — Всё хорошо, Оль. Они живы. Это главное, — Вера гладила её по спине, хотя у самой внутри всё сжималось от холода. В машине, Шмидт включил радио на волне вечерних новостей, чтобы узнать, что говорят в прессе — она тогда с содроганием услышала про «Громкое покушение на бизнесмена Александра Белова».       Оля уложила Ваню в маленькой комнате, где стояла детская кроватка, и они прошли на кухню. Вера помогла разобрать пакеты. Кофе, молоко, хлеб, крупы, охлажденное мясо, соки, консервы, варенье, пряники. Набор для выживания класса Люкс.       Макс в это время занялся печью. Он делал это умело, без суеты, будто всю жизнь только и занимался тем, что растапливал русские печи. Треск разгорающихся поленьев принёс в дом первое ощущение жизни и тепла.       — Чай будешь? — голос Оли был надтреснутым.       Через пару минут они сидели за грубым деревянным столом и пили чай из разных чашек.       — Он сказал, что это конкуренты, — тихо сказала Оля, глядя в свою кружку. — Что они хотят отжать какой-то крупный контракт.       — Мне он сказал почти то же самое, — кивнула Вера. — Что это бывшие воры в законе, что они могут делать ужасные вещи. Что они хотят забрать фонд.       Они помолчали. Обе понимали, что им говорят не всю правду. Что за словами о «контрактах» и «конкурентах» скрывается что-то более страшное.       — Хотели на выставку русского авангарда сходить, — усмехнулась Оля, но усмешка вышла жалкой. — А попали на выставку русской домашней утвари. Вон, ухват стоит. Могу экскурсию провести.       — А что, — подхватила Вера, пытаясь шутить в ответ. — Импрессионизм. «Стог сена» Моне. А у нас — «Поленница дров» Максима. Тоже, знаешь ли, искусство.       Она выглянула в окно. Макс колол дрова. Он снял куртку, оставшись в одном свитере. Его спина была широкой и напряжённой. Он двигался с размеренной, экономной силой. Мерный, глухой стук топора отдавался в морозном воздухе. Вверх-вниз. Удар. Треск полена. Снова. Вверх-вниз. Удар. Он был здесь на своём месте. А они… они были чужими. Две городские женщины, случайно заброшенные в этот мир, где главным аргументом был топор, а надеждой — тепло от печки.       Чуть позже Вера играла с проснувшимся Ванькой на полу, на старом домотканом коврике. У него была одна-единственная игрушка, и то — привезенная Верой — резиновый ёжик, — но он с восторгом нашёл на полу какой-то сучок, похожий на змею, и теперь устраивал между ними эпические сражения. Вера смотрела на него, на его сосредоточенное личико, и думала о том, что этот маленький человек ещё не знает, в каком страшном и хрупком мире он живёт.       — Максим, нет новостей? — спросила она, когда тот вошёл в дом, внося с собой запах мороза и древесной коры.       — Новостей нет, — ответил он ровно. — Приказ — сидеть тихо. Ещё несколько дней.       Он сел на табуретку у печки и стал смотреть на огонь. И в этой тишине, в этом старом доме, затерянном в лесах, Вера впервые почувствовала настоящий, липкий страх.

***

      Утро пришло не с рассветом, а с холодом. Он просочился сквозь щели в старых рамах, лёг инеем на стёкла и заставил Веру плотнее закутаться в колючее шерстяное одеяло. Тишина была не лечебной, а больничной — напряжённой, звенящей, полной ожидания чего-то плохого. И оно не заставило себя ждать.       Это был не крик. Это был тонкий, жалобный плач из соседней комнаты, который резанул по нервам острее битого стекла. Плач больного ребёнка.       Вера села на кровати одновременно с тем, как в коридоре скрипнула дверь. Оля. Она уже не была испуганной женщиной, пьющей чай на кухне. Она превратилась в натянутый нерв, в чистый материнский инстинкт.       Когда Вера вошла в комнату, Ваня уже был на руках у матери. Он горел. Это было видно даже в тусклом утреннем свете. Его личико было пунцовым, дыхание — частым и прерывистым, а глаза, обычно ясные и любопытные, подёрнулись мутной плёнкой.       — У него жар, — голос Оли был глухим.       Паника пришла не сразу. Сначала была суета — деловитая, отчаянная попытка взять ситуацию под контроль. Они высыпали на кухонный стол содержимое своих аптечек. Олина была хаотичным набором всего на свете — от зелёнки до каких-то просроченных таблеток от мигрени. Аптечка Веры, гастрольная, была образцом порядка: пластыри, бинты, жаропонижающее, антисептик — всё в своих отсеках.       — Вот, детское жаропонижающее, — Оля выхватила из россыпи коробочек флакон с сиропом. Её руки слегка дрожали, когда она отмеряла дозу в ложку.       Они уложили Ваньку в кроватку. Дали лекарство. Вера смочила полотенце в холодной воде и положила ему на лоб.       Оля, чтобы отвлечься, принялась варить куриный суп, её движения были резкими, механическими. Она резала морковь так, будто пыталась уничтожить врага. Вера взяла раскапризничавшегося Ваню на руки. Она укачивала его, медленно прохаживаясь по скрипучим половицам из комнаты в кухню, и тяжёлое, горячее тельце ребёнка было живым укором их беспомощности. Она, привыкшая к нечеловеческим нагрузкам у станка, чувствовала, как её тренированные мышцы начинают ныть от веса, но не подавала вида, давая Оле возможность хоть немного прийти в себя.       — Может, это просто простуда? — сказала Оля, глядя в окно на заснеженный, безмолвный лес. — Продуло вчера…             — Конечно, — кивнула Вера, хотя сама в это не верила. — Это просто простуда. Жар спадёт.       Но жар не спадал. Час проходил за часом. Они меняли компрессы, пытались поить Ваньку водой и бульоном, но он только отворачивался и стонал во сне. Лекарство не действовало. Температура, казалось, только росла, превращая маленькое тело в пылающий костёр. Ребёнок начал метаться на кровати, бормоча что-то бессвязное. Его кожа стала сухой и горячей, как песок. Надежда таяла, как снег на его горячем лбу.       Оля больше не плакала. Её глаза высохли, и в них застыл холодный, твёрдый ужас.       — Нам нужно в больницу, — сказала она, поднимаясь. Это был не вопрос. Это был приговор их конспирации.       Макс, который до этого молча сидел у печки, встал, преграждая ей дорогу.       — Нельзя.       Приказ был бетонной стеной, о которую разбилась Олина надежда.       — Что значит «нельзя»? — её голос сорвался на крик. — Ты видишь, что с ним?! Он горит! Ему нужен врач!       — У меня приказ, Ольга Евгеньевна, — лицо Макса было непроницаемым. — Обеспечить безопасность. Не покидать дом.       — К чёрту твой приказ! — закричала Оля, и в её голосе зазвенела сталь, которую Вера никогда в ней не слышала. — Посмотри на него! Мой сын умирает, а у тебя приказ?! Если с ним что-то случится, ты будешь лично объясняться с Сашей! Ты будешь смотреть ему в глаза и рассказывать про свой ёбаный приказ!       Макс смотрел на неё, потом на мечущегося в кровати ребёнка. На его лице впервые за всё это время отразилась борьба. Он был солдатом, для которого приказ — закон. Но он был и человеком. И он видел, что на кону не просто безопасность, а жизнь. Он медленно кивнул.       — Хорошо. Собирайтесь. Быстро.       Он повернулся к Вере.       — Вера Леонидовна, вы едете с нами. Я не могу оставить вас здесь одну.       Суматоха сборов была короткой и лихорадочной. Ваньку закутали в одеяло, Оля, на ходу накидывая куртку, не отходила от него ни на шаг. Вера схватила свою сумку — аптечка могла пригодиться.       Они выбежали на крыльцо. Холодный воздух ударил в лицо, но никто его не почувствовал. Макс усадил Олю с ребёнком на заднее сиденье, Веру — рядом. Он сел за руль, и «Волга» взревела, разворачиваясь на узком пятачке.       Прежде чем выехать на дорогу, Макс достал рацию.       — Шмидт, приём.       — На связи, — раздался в ответ треск и ровный голос.       — У нас ЧП. У малого сильный жар, везу их в больницу. Повторяю, мы покидаем объект. Движемся в сторону города, нужна легализация в ближайшем медучреждении. Приём.       Пауза в эфире показалась вечностью.       — Понял тебя. Действуй по обстановке. Буду на подхвате. Конец связи.       Машина вылетела на дорогу, унося их из этого проклятого, неуютного убежища. Они снова были на виду. Уязвимые. И они мчались не от опасности, а прямо в её пасть, в ловушку, которая уже захлопывалась.

***

      Районная больница подмосковского города встретила их запахом хлорки, страдания и казённой безнадёги. Обшарпанные стены, выкрашенные до половины тоскливой зелёной краской, тусклые лампы под потолком, усталые лица врачей. Этот мир был ещё страшнее, чем лесная глушь, потому что здесь болезнь была не просто угрозой — она была рутиной.       Ваньку забрали почти сразу. Хирург с лицом, похожим на карту нехоженых дорог, осмотрел ребенка, быстро и точно поставил диагноз — острый аппендицит. Перитонит. Нужна срочная операция.       Оля, до этого державшаяся на чистом адреналине, обмякла и осела на жёсткую кушетку в коридоре. Максим стоял рядом, скала в море чужого горя, его лицо было непроницаемо, но в том, как он неотрывно смотрел на двери операционной, читалась не только служебная ответственность.       Вера подошла к большому окну в конце коридора. За ним валил снег, укрывая мир белым саваном. Она смотрела на больничный двор, на заснеженные деревья, пытаясь найти в этом пейзаже хоть каплю спокойствия. И тут она их увидела.       Сначала это была просто деталь, выхваченная боковым зрением. Одна тёмная иномарка, потом вторая, третья. Они не просто стояли на парковке. Они стояли по периметру. Медленно, как волки, окружающие стадо, они блокировали все выезды.       Из машин выходили люди. Не врачи, не посетители. Мужчины в длинных кожаных пальто, с одинаково пустыми, вымороженными лицами. Вера видела таких в новостях, в криминальной хронике. И она видела их в фойе театра после своего выступления пару дней назад, она вспомнила.       Холод, не имеющий ничего общего с ноябрьской погодой, пополз по её спине. Ловушка захлопнулась. Они не просто следили за ними. Они ждали.       В кармане пальто завибрировал телефон.       Витя?       Она достала сотовый, пальцы не слушались. На экране — незнакомый номер. Она нажала на приём.       — Вера Леонидовна? — голос на том конце был до ужаса знакомым. Мягкий, с лёгкой, добродушной хрипотцой. Голос старичка из театра. Голос Луки Андреича. — Надеюсь, не отвлекаю вас от важных дел. Как здоровье малыша?       — Что вам нужно? — спросила Вера, и её собственный голос прозвучал глухо и чуждо.       — Мне? Ничего. А вот вашему другу, Виктору Павловичу, очень нужны правильные решения, — в голосе Луки не было угрозы, только констатация факта, от которой становилось ещё страшнее. — Видите ли, он очень упрямый молодой человек. Не хочет делиться. А делиться — это так по-русски, так культурно. Вы ведь цените культуру, Вера Леонидовна.       Он сделал паузу, давая словам впитаться.       — Сейчас вы выйдете ко мне и позвоните ему. Скажете, что я и мои друзья очень обеспокоены здоровьем сына его партнёра. Настолько, что окружили больницу. И если Виктор Павлович в течение получаса не подпишет бумаги, которые ему привезут, наше беспокойство может вылиться в очень громкие, некультурные действия. Понимаете, нервы. Мои люди могут начать стрелять. А в больницах столько кислородных баллонов…       Вера молчала, вцепившись в телефон. Мир сжался до размеров этого больничного коридора и голоса в трубке.       — Выбор за вами, голубушка, — закончил Лука. — Или подпись вашего друга, или жизни всех, кто в этом здании. Включая вас, жену и сына его лучшего друга. Жду вас, милая.       Паника длилась ровно секунду. А потом включилось что-то другое. Холодное, ясное, выточенное годами дисциплины у станка и впитанное с рассказами отца о переговорах на грани войны. Она не жертва. Она — фигура.       — Мне нужно пару минут, пальто надену и сразу к вам, — сказала она в трубку и нажала отбой, не дожидаясь ответа.       Вера подошла к Максиму.       — Звони Шмидту. Сейчас же. Скажи, что Лука здесь. Он окружил больницу. У нас полчаса, если Витя не подпишет документы, то все здесь взлетит на воздух.       Максим, не задавая вопросов, мгновенно оценил ситуацию. Его рука метнулась к рации. А Вера отошла в сторону, лихорадочно набирая другой номер. Номер из старой записной книжки отца, который она знала наизусть.       — Слушаю, — ответил на том конце знакомый, низкий баритон.       — Дядя Миша? Это Вера.       — Веруня! — в голосе «дяди Миши» мгновенно исчезла усталость, появилась стальная концентрация. Он был одним из тех людей, кто по голосу мог определить степень катастрофы. — Девочка моя, что случилось?       — Дядя Миша, мне очень нужна твоя помощь. Я в больнице рядом с Дмитровом. Здесь злой человек, его зовут Лука Андреевич. Он окружил больницу и угрожает всех убить.       Она слышала, как на том конце защёлкали клавиши на другом телефоне.       — Лука, значит, — протянул Михаил Андреевич, и в его голосе прозвучал металл. Он был не просто старым другом её отца. Он был её крёстным отцом и генералом ФСБ, одним из тех самых теневых «федералов», с которыми её друзья вели свои тёмные дела, хоть Вера об этом и не знала. — Доигрался, старый. Адрес, Вера. Точный.       Она назвала.       — Понял. Слушай меня внимательно, Веруня. Мне нужно время. Пятнадцать, может, двадцать минут. Твоя задача — время это потянуть. Выйди к нему. Говори с ним. О чём угодно. О погоде, об искусстве, о его поганой душе. Не дай ему отдать приказ. Ты сможешь?       — Да.       — Я в тебе не сомневаюсь. Ты папина дочка.       Вера нажала отбой. Она сделала всё, что могла.       Теперь оставалось только одно.       Купить время.       Вера глубоко вдохнула, расправила плечи, как перед выходом на сцену, и пошла к выходу. Она распахнула тяжёлую больничную дверь и вышла на крыльцо. Холодный, влажный воздух ударил в лицо. Снежинки таяли на её коже.       В нескольких шагах от крыльца, отделившись от группы своих людей, стоял он. Лука. В том же неброском пальто, с той же добродушной улыбкой.       Вера остановилась. Она посмотрела ему прямо в глаза. И улыбнулась в ответ.       — А вы, Лука Андреич, — её голос прозвучал звонко и даже с ноткой светской иронии, — ещё говорили, что человек культурный. А стрелять по больницам — это так некультурно.