la prima assoluta

Ноябрь 1994

— Ебанёт?

— Не должно…

      Снег в Москве к концу ноября стал не сказочно-белым, а серым и тяжелым, как мокрая вата. Он ложился на грязный асфальт, на крыши машин, на плечи прохожих, превращая город в огромную, неуютную декорацию к пьесе о всеобщей усталости. Воздух пах выхлопными газами, сыростью и едва уловимым предчувствием большой крови, которое витало над страной с самого начала чеченской возни.       Для Саши Белова это предчувствие было не абстрактным страхом, а конкретным бизнес-планом. Война была золотой жилой, и он вместе с друзьями вгрызался в нее с азартом старателя, нашедшего самородок.       Их «Курс-Инвест» из полулегальной конторы вчерашних рэкетиров всего за год превратился в мощный механизм, перекачивающий оружие, медикаменты и топливо в зону конфликта. Деньги текли рекой, смывая остатки старого мира и старых правил.       Ресторан «Славянский базар» был осколком той дореволюционной, купеческой Москвы, чудом уцелевшим в бурях двадцатого века. Резные деревянные панели, тяжелые бархатные портьеры, тусклый блеск начищенного серебра — все здесь дышало основательностью и незыблемостью. Воздух был густым от запаха дорогих сигар, хорошего коньяка и старой власти — видевшей еще партийные съезды.       Лука сидел в самом дальнем, самом темном углу зала в окружении нескольких молчаливых, похожих на тени, стариков. Лука был легендой. Старый вор в законе, чье имя набатом гремело в брежневские времена.       Он был из тех, кто «короновался» еще на зоне, кто жил по «понятиям», когда это слово еще не стало расхожим штампом. Развал Союза подкосил его империю, но не его авторитет. Он был как старый дуб, который уже не дает новых побегов, но корни которого все еще держат землю.       Саша подошел к столу один. Фил и Космос отсматривали новые поставки, Пчёлкин был где-то на переговорах. Это была его встреча.       — Александр Николаевич, — голос Луки был тихим, с легкой хрипотцой, как шорох старого пергамента. — Присаживайтесь.       Саша сел. Он не чувствовал страха. Только любопытство. Словно попал в музей и разглядывал редкий экспонат.       — Я слышал о вас, — продолжил Лука, неторопливо наливая коньяк в пузатый бокал. — Говорят, вы люди серьезные. Деятельные.       — Стараемся, — Саша улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой, которая так хорошо действовала на партнеров и женщин.       — Деятельность — это хорошо, — кивнул Лука. Его глаза, выцветшие, почти прозрачные, смотрели на Сашу в упор. — Но есть одно «но». Ты, Белов, молодой, горячий… Но забыл спросить у старших, чья это поляна. Кто ее пахал. Кто удобрял.       Он сделал глоток коньяка. Пауза повисла в воздухе, тяжелая, как бархатная портьера.       — Кавказ, сынок, — это моя земля, — сказал вор в законе все так же тихо, но сейчас в его голосе прозвучал металл. — Я там еще при Советах тропинки топтал. Оружие — товар специфический. Он тишину любит. А вы шумите. Очень шумите.       Саша откинулся на спинку стула. Он смотрел на Луку без тени подобострастия. Он видел перед собой не грозного вора, а прошлое. Реликт. Человека, который все еще пытался играть по правилам, которые давно отменили.       — Времена меняются, — сказал Саша спокойно. — Тропинки заросли, новые дороги строят. Широкие. Чтобы всем места хватило.       Один из стариков за спиной Луки кашлянул, но тот остановил его движением руки.       — Ты меня не понял, — в глазах Луки мелькнуло что-то похожее на сожаление. — Я не о дорогах. Я о порядке. Есть вещи, которые не меняются. И люди, которых трогать не стоит.       Он поставил бокал на стол.       — Был Союз, был порядок. Союза нет, — отрезал Саша. — Сейчас другие правила. Контракты. Государственные интересы.       Он произнёс последние слова с особым нажимом, давая понять, кто стоит за его спиной. Он видел, как дрогнул желвак на щеке одного из сидящих за столом, как потускнели глаза у другого. Они понимали, о чём он. Но Лука оставался спокоен.       — Государство… — он покачал головой. — Государство сегодня одно, завтра другое. А люди остаются. И понятия остаются. Ты влез на нашу поляну, Саша. Залез нагло, не спросив. Уйди с Кавказа. Занимайся своими заводами, банками. Не лезь в дела, которых не понимаешь. Иначе будет больно.       Саша молчал. В его голове не было страха. Была только холодная, почти веселая ярость. Он чувствовал себя так, словно ему, пилоту истребителя, старый кавалерист угрожает саблей. Это было даже не смешно. Это было нелепо.       Он, Саша Белов, построил империю на руинах старого мира. Он договаривался с генералами, с министрами, с чеченскими полевыми командирами. Он пережил покушения, предательства, финансовые кризисы. И этот старик, этот живой труп из прошлого, пытается ему угрожать?       Саша встал, поправил лацкан пиджака. Он смотрел на Луку сверху вниз, и в его взгляде было чистое, незамутнённое высокомерие человека, который искренне верит в свою звезду.       — Спасибо за беседу, Лука Андреич. Но я, пожалуй, рискну с вами не согласиться, — сказал он. — Приятного аппетита.       «Старики, — думал Белов, выходя на морозный воздух поздней осени. — Они всё ещё мыслят «полянами» и «понятиями». А мир уже поделен на зоны влияния и финансовые потоки. Их время вышло».       Саша Белов верил в себя. Он верил, что он неуязвим. Что он сам пишет правила этой новой, жестокой игры. Это была его самоуверенная, его пьянящая, его смертельная глупость. Он выходил из «Славянского базара» в серый ноябрьский день, не зная, что только что подписал смертный приговор. Не Луке. Себе.

***

      Лифт в доме на Котельнической поднимался медленно, с тем особым скрипом сталинских высоток, который напоминал о солидности и основательности. Вера прижималась к Вите спиной, чувствуя его тепло сквозь шерстяное пальто.       — Нервничаешь? — его голос у самого уха заставил её вздрогнуть.       — Немного, — призналась она. — А вдруг я им не понравлюсь?       Витя развернул её к себе лицом. В тесной кабине лифта они оказались совсем близко. Его руки легли ей на талию. Вера улыбнулась, чуть запрокинув голову, чтобы поймать его взгляд. Его глаза, серые, как утренний дым, казались особенно ясными в полумраке лифта. В них играло то самое «хищное удовольствие», но она теперь видела в них и что-то другое — едва уловимую, болезненную нежность. Она привыкла к ней.       — Ты им уже нравишься. Саша после Современника неделю рассказывал, какая ты… — он усмехнулся, — «культурная и без понтов».       — Высокая оценка, — рассмеялась Вера.       — Для Саши — очень.       Лифт дёрнулся, останавливаясь между этажами. Свет моргнул, погас и снова вспыхнул, но лампочка, казалось, стала гореть еще тусклее. Витя нахмурился, нажал кнопку, но ничего не произошло.             — Застряли?       — Похоже на то, — он достал сотовый, но связи не было. — Ничего, сейчас…       — Подожди…       Вера уже тянула его к себе за лацканы пиджака. Поцелуй получился голодным, отчаянным — как будто они не целовались неделю, а не пять минут.       Её спина прижалась к зеркальной стенке, холодной даже сквозь пальто. Его руки скользнули под расстёгнутые полы пальто, легли на бедра под шерстяным платьем.       — Здесь? — прошептал он, целуя её шею, чувствуя как её сердце бьётся часто-часто, точно так же, как его собственное.       «Блять, как я хочу её» — пронеслось в голове у Вити.       — А что, боишься? — прошептала Вера, улыбаясь. Уголки её губ дрогнули в той самой ехидной улыбке, которую он так любил.       Но тут, словно в ответ на его пошлую мысль, лифт снова вздрогнул. Резкий толчок, и свет ярко вспыхнул, ослепляя на мгновение. Кабина медленно, со скрипом, двинулась вверх.

***

      Квартира №135 в день рождения Саши Белова напоминала Ноев ковчег, где каждой твари было по паре: дорогие пиджаки соседствовали с разбросанными по полу Ванькиным кубиками, хрустальные бокалы с шампанским — с детскими соками, а запах элитного парфюма отчаянно боролся с ароматом блюд заботливо заказанных в «Национале». Из колонок кассетного «Панасоника» играл Крис Ри, создавая иллюзию, что все здесь находятся на дороге в рай, а не в Москве девяносто четвёртого года.       На столе красовался торт «Прага» — многоярусный, с розочками из шоколадного крема, рядом бутылки «XO» и «Столичной», тарелки с лоснящейся икрой и семгой.       Это был мир Саши Белова — шумный, наполненный и сегодня, в его день рождения, этот мир праздновал.       Когда Пчёлкин ввёл Веру в гостиную, разговоры на секунду споткнулись. Вера почувствовала на себе с десяток взглядов — оценивающих, любопытных, изучающих. Это было похлеще любого выхода на сцену Большого.       — Народ, прошу любить и не жаловаться! — бодро объявил Пчёлкин, кладя руку Вере на талию. — Моя Вера — наш культурный фонд.       Первым, разумеется, подлетел Космос. В шёлковой рубашке, расстёгнутой на три пуговицы, и с бокалом коньяка, он сиял, как новый «Мерседес».       — Явились, не запылились! — провозгласил Кос, обнимая Витю. — А я уж думал, вы там в Большом свой филиал открыли. Вера, богиня! Выглядишь как произведение искусства, доллар на бирже должен упасть от зависти.       — Кос, фильтруй базар, — добродушно отмахнулся Саша, подходя к ним. Он выглядел расслабленным, домашним, без деловой брони, что она видела раньше. — Вер, хорошо, что пришла. Проходи, не стесняйся.       Вайсер уже привыкла к их стилю общения — нарочито развязному, но по-своему тёплому. Она чувствовала себя не только гостьей, а еще и новобранцем, проходящим посвящение в элитный отряд.       — С днём рождения, Саша, — сказала она, протягивая ему тяжёлую, плоскую коробку из тёмного, почти чёрного дерева.       — Опа, подарки! — потёр руки Космос. — Спорим, там мобила? Новая «Моторола», как кирпич! Чтобы можно было и звонить, и от врагов отбиваться!       — Твоя фантазия скоро доведёт тебя до инфаркта, — бросил Пчёлкин, вставая рядом с Верой. — Дай человеку спокойно подарок принять.       Саша усмехнулся и открыл коробку. Внутри, на потёртом шёлке, лежал серебряный портсигар. Старинный, начала XX века, с изящной гравировкой и потемневший от времени. На крышке были выведены две литеры, сплетённые в вензель — «А.Б.».       Саша молча взял его в руки. Холодный металл приятно лёг в ладонь.       — Красиво, — сказал он, оценивая вещь, а не её стоимость.       — Это не просто портсигар, — тихо сказала Вера, ловя его взгляд. — Он принадлежал одному московскому купцу, Алексею Бахрушину. Не тому, который меценат, а его дальнему родственнику. Говорят, он начинал с нуля, а сколотил себе феноменальное состояние на торговле. И что этот портсигар был его талисманом. Он никогда с ним не расставался.       В комнате на секунду стало тихо. Вера не просто подарила дорогую антикварную вещь. Она подарила историю успеха, символ, который идеально ложился на жизнь самого Белова. Инициалы, совпавшие с его собственными, превращали подарок из простого жеста в настоящее предзнаменование.       — Вот это я понимаю, подарок! — присвистнул Холмогоров, похлопывая Сашу по плечу. — Не какая-нибудь там фляжка с коньяком!       — Ты прямо в точку, Вера, — добавил Фил, кивая. — Он сейчас коллекционирует всё, что его… имидж укрепляет.       Саша хмыкнул, рассматривая портсигар.       — Это не имидж, парни, это наследие. Хорошая вещь. Правильная. Спасибо, Вера.       Хлопок пробки от шампанского прервал момент дарения. Космос с дымящейся бутылкой наполнял бокалы.       — Так, дорогие мои, минуточку внимания! — провозгласил он. — Такой раритет надо обмыть! А то работать не будет!       Убедившись, что в руках у каждого есть фужер, он начал:       — Ну что! Я хочу выпить за нашего именинника! За Саню! За человека, который умудрился протащить нас всех из песочницы на районе прямиком… ну, вы сами знаете, куда. За то, чтобы у нас всё было и ничего нам за это не было!       Все дружно выпили. Гул одобрения прокатился по комнате. Саша лишь усмехнулся, качнув головой на эту цветастую, но абсолютно искреннюю речь.       Следом за Космосом, дождавшись, пока шум немного утихнет, свой бокал поднял Фил. Он был, как всегда, немногословен, но его слова весили больше, чем все цветистые фразы Космоса.       — За Сашу, — сказал он просто и твёрдо, обводя всех троих друзей тяжёлым взглядом. — За то, что мы вместе. И что по-другому уже не будет. За нас, братья.       Это было сказано так основательно и нерушимо, что казалось, даже стены сталинки стали крепче. Они снова выпили, на этот раз молча, с чувством глубокого, мужского единения.       Последним поднял бокал Пчёлкин. Он не спешил. Он посмотрел на Сашу, на портсигар в его руке, потом перевёл взгляд на Веру, которая стояла рядом с ним.       — Талисман — это хорошо, — начал он, и в его голосе не было обычной иронии, только спокойная уверенность. — Но он работает, только когда в него верят. А мы в тебя, Саня, верим. Как в самый надёжный банк. Я хочу выпить за тебя. За то, чтобы империя, которую мы строим, стояла крепче, чем эта сталинка. И за то, — он сделал паузу, и его взгляд снова нашёл Веру, — чтобы рядом всегда были правильные люди, которые дарят правильные вещи и помогают нам не забывать, ради чего всё это. За тебя, командир.

***

      Позже, когда мужчины отошли в угол и, разложив на журнальном столике какую-то карту, начали вполголоса обсуждать «логистику», Оля подошла к Вере с бокалом шампанского.       Она была воплощением этого дома — тёплая, уютная. На ней было простое тёмно-синее платье, но оно сидело так, словно было продолжением её самой. В глазах, ясных и карих, не было и тени той бытовой изможденности, что Вера видела на лице Лены Царёвой, хоть обе они были молодыми матерями.       — Ты его сразила наповал, — сказала Оля, кивая на мужа, который не выпускал портсигар из рук. — Обычно всё сводится к дорогим часам или оружию. А ты подарила ему знак. Он очень их ценит.       — Я тоже люблю талисманы, — улыбнулась Вера. — И подумала, что человеку, который строит империю, нужно что-то под стать.       — Империя… А по утрам эту империю не добудишься, чтобы мусор вынес.       Вера рассмеялась, представив себе эту сцену.       — Витя говорил, ты играешь на скрипке, — сказала она, и это был не вопрос, а скорее приглашение к разговору.       Ольга кивнула, её лицо чуть оживилось.       — Да, закончила консерваторию. Мечтала о большой сцене, гастролях… Но потом… — она развела руками. — Сейчас играю только для Ваньки. Ну и иногда, когда совсем невмоготу, для себя. Теперь моя скрипка — это детская погремушка.       — Значит, мы почти коллеги, — улыбнулась Вера. — Только у меня вместо струн — пуанты, которые вечно жмут.       — О, я это понимаю! — подхватила Оля. — Вечно натёртые пальцы, мозоли, которые не скрыть никакими перчатками. — Она сделала паузу. — Я, кстати, так и не сказала тебе… Я была на «Болеро». В сентябре. И это было прекрасно, Вера.       В её голосе не было ни капли лести, только искреннее, почти профессиональное восхищение.       — Я давно не видела балета лучше! Потом неделю под впечатлением ходила.       — Спасибо, — сказала Вера. — Это очень… приятно слышать. Особенно от тебя.       Они замолчали, потягивая ледяное шампанское и глядя на мужчин, которые, склонившись над картой, напоминали штабных генералов перед решающим наступлением. Фил что-то яростно доказывал, тыча пальцем в бумагу, Космос, откинувшись в кресле, вертел в пальцах сигарету, а Витя и Саша слушали, и на их лицах было то особое выражение предельной концентрации, которое Вера уже научилась узнавать.       — Наши, кажется, снова мир делят, — с лёгкой иронией сказала Оля.       — Или спасают, — подхватила Вера, и они снова рассмеялись, понимая друг друга без слов. В этом была удивительная лёгкость. Вера привыкла к обществу фарфоровых кукол из мира искусства богемной Москвы, где за каждой улыбкой скрывалась зависть, а за каждым комплиментом — расчёт. Оля была другой.       — Смотрю я на них, — Белова снова посмотрела на мужа, теперь уже он что-то азартно доказывал остальным, тыча пальцем в карту. — Вечно какие-то «проекты», «инвестиции». Серьёзные такие. Будто играют в какую-то очень сложную игру с большими ставками. Саша раньше другим был… легче, что ли. А сейчас на нем словно вся Россия держится.       — А Витя… Он про «будущее России» и «новую эпоху». Вечно пытается казаться очень взрослым и циничным, — тихо сказала Вера, глядя на Пчёлкина. Он почувствовал ее взгляд, обернулся и едва заметно улыбнулся ей одними глазами. — Как натянутая струна. Кажется, если отвлечется хоть на секунду, все рухнет.       — Зато с ними не скучно, — рассмеялась Оля. — И они нас любят. По-своему, неуклюже, как медведи. Но любят. Смотри, как твой на тебя смотрит. Готов, кажется, эту карту съесть, лишь бы ты опять на него посмотрела.       Они чокнулись бокалами. Легкий хрустальный звон был хрупкой нотой гармонии в этом гудящем пространстве.       — Слушай, — вдруг сказала Оля, поворачиваясь к Вере. — На Крымском Валу сейчас выставка авангардистов открылась. Кандинский, Малевич… Я так давно хочу сходить, а Сашу туда не затащишь. Может, выберемся как-нибудь? Без этих наших «стратегов».              — С удовольствием! — глаза Веры загорелись. — Я обожаю авангард. Там такая энергия, такой бунт! — Она почувствовала, как внутри разливается тепло. Это было приглашение не просто на выставку. Это было приглашение в дружбу.       — Вот и договорились, — обрадовалась Оля. — Обменяемся телефонами. Будем устраивать себе культурные побеги из мира больших денег и серьезных лиц.       В этот момент к ним подошли мужчины, спор в углу, очевидно, закончился. Саша обнял Олю за плечи, а Витя молча встал за креслом, положив руки Вере на плечи, и его пальцы едва ощутимо сжали шёлк её платья.       — О чем секретничаете, дамы? — спросил Саша, его лицо снова стало расслабленным и праздничным.       — О высоком, мальчики. О том, чего вам не понять, — лукаво ответила Оля. — Планируем заговор.       Витя наклонился и поцеловал Веру в макушку. Его губы были тёплыми, а дыхание пахло коньяком и табаком.       — Всё в порядке? — прошептал он.       — Более чем, — ответила она также шепотом, накрывая его руку своей. — Мне кажется, я нашла здесь друга.       Он ничего не ответил, лишь сильнее сжал её плечи. Вера закрыла глаза, слушая гул голосов, звон бокалов и тихое, уверенное биение его сердца за спиной. Красивая, сложная ложь, в которой она жила, обрастала новыми деталями, новыми связями. Становилась уютнее. И оттого — ещё опаснее.

***

      Шум праздника — смех, музыка Криса Ри, звон бокалов — остался за тяжелой стеклянной дверью. На балконе высотки Котельнической набережной было тихо, холодно и по-мужски просто. Ноябрьский ветер, резкий и влажный, хлестал по лицам, заставляя втягивать головы в плечи. Он срывал клубы дыма от четерех сигарет, унося их в черную бездну ночной Москвы.       Город внизу лежал как огромная, плохо проявленная фотография: редкие огни окон, тусклые фонари, темные пятна переулков и широкие, пустынные ленты набережных. Где-то вдалеке мерцала башня МГУ, холодный маяк в этом море тьмы и перемен.       Саша Белов облокотился о холодный каменный парапет, спиной к свету из квартиры. Сигарета «Мальборо» тлела у него в пальцах короткими, нервными затяжками.       — Отгрузка прошла идеально, — выдохнул Пчелкин вместе с облаком дыма, с довольным видом отстукивая пепел в тяжёлую мраморную пепельницу. — Без сучка, без задоринки. Генералы довольны, как коты на сметане. Деньги пришли. Чистые.       Космос, прислонившись к перилам, поправил дорогую кожаную перчатку и издал короткий, гортанный смешок.       — Чистые. Звучит, как рекламный слоган, Вить. Можно в «Коммерсанте» печатать. Типа: «Наши деньги — чистые. Наша совесть — кристалл».       Саша Белов откинул голову и рассмеялся шутке. Это был смех человека, который искренне верит в свою звезду, в свою неуязвимость.       — А я вам сейчас анекдот расскажу, пацаны. Встречался тут с одним… экспонатом из музея. С Лукой.       Глаза Пчёлкина, блеснувшие в скудном свете из окна, сузились.       — И что старый волк блеял?       Саша фыркнул и, картинно изображая старческую немощь, пересказал им разговор. Он передразнивал тихий голос вора, говорил о «полянах» и «понятиях» с таким пренебрежением, словно речь шла о детской игре в песочнице.       — Он мне, прикиньте, угрожал! Говорит: «Будет больно». Я чуть со смеху там не помер. Этот динозавр реально думает, что его сабля страшнее нашего «Ил-76». Мне казалось, он там от старости прямо за столом рассыпется.       Космос тут же подобрался, его веселье сменилось хищным азартом.       — Угрожал? Саня, так это ж подарок! Если старый хрыч лезет на рожон — решим вопрос! Чисто, быстро, без шума. У меня ребята… — Он сделал выразительный жест рукой, словно нажимая на невидимый курок. — Один звонок — и не будет никакого Луки. Будет просто дырка в старом пиджаке. И всё. Чтобы другим неповадно было.       — Успокойся, Рэмбо, — отмахнулся Саша. — Руки об него марать — себя не уважать. Он же пыль. Сдунешь — и нет его.       — Вот именно, — поддержал его Пчёлкин, его глаза блестели в полумраке. Он был пьян не меньше других, но его опьянение было другим — холодным, интеллектуальным. Он был пьян от безупречности собственных схем, от того, как легко ему удавалось управлять реальностью — и той, где гремели взрывы, и той, где Вера смотрела на него влюбленными глазами. — Какой накат? Какие понятия? Мы работаем с правительством, у нас контракты, за нами сила, которую он даже представить себе не может. Он — прошлое. А прошлое надо оставлять в прошлом. Он сам сдохнет от злости, когда увидит, как мы растем.       Только Фил не разделял всеобщего веселья. Он стоял чуть поодаль, и его лицо было напряженным. Он единственный видел не пьянящую картину успеха, а сухие цифры и возможные риски.       — Вы что, совсем охуели? — его голос прозвучал резко, как диссонанс в слаженной мелодии их триумфа. — Какой «динозавр»? Какая «пыль»? Это Лука! За ним люди, которые резали друг друга еще тогда, когда мы под стол пешком ходили. У них обиды на всю жизнь. Вы влезли на их поляну, насрали посредине и думаете, они вам за это спасибо скажут? Нам сейчас только войны с ворами не хватало!       Саша посмотрел на него со снисходительной усмешкой.       — Фил, расслабься. Выпей. Какая война? С кем? С этими дедами? Они даже не поймут, что произошло. Мы их не танками давить будем. Мы их деньгами задушим. Нашими правилами. Они просто перестанут существовать в нашей реальности.       — Он прав, Фил, — Пчёлкин подошел и по-свойски обнял Сашу за плечи. Они стояли как единый, несокрушимый монолит. — Не надо никакой войны. Это не наш стиль. Мы выше этого. Пусть сидит в своем «Славянском базаре» и вспоминает молодость. Мы ему не мешаем. И он нам не помешает. Потому что не сможет.       Это была квинтэссенция их пьянящей неосторожности. Они настолько поверили в собственную исключительность, что перестали видеть угрозу в том, чего не понимали. Они считали старые правила отмененными, не осознавая, что пуля, выпущенная по этим правилам, убивает так же эффективно, как и любая другая.       Фил посмотрел на их сияющие, самоуверенные лица и понял, что спорить бесполезно. Они были на вершине мира, и с этой высоты любая опасность казалась незначительной.       — Ладно, — он махнул рукой. — Делайте, что хотите. Боги. Но охрану я с завтрашнего дня удваиваю. И себе, и вам.       Саша расхохотался и хлопнул его по спине.       — Правильно, Фил! Безопасность — прежде всего! Как ты там говорил? Версачок хуйня, лучшая жилетка-бронижелетка? — он подмигнул Пчёлкину. — А теперь пошли внутрь. Там торт, женщины и коньяк. А этот ваш Лука… пусть ждёт своего ледникового периода.       Они вернулись в квартиру, в тепло и свет своего праздника, оставив на холодном балконе трезвый голос Фила и невысказанную угрозу старого мира, который они так легкомысленно решили списать со счетов.