la prima assoluta

31-е декабря 1994

И мой хуй, как сюжет в легенде,

Переходит из уст в уста

      За полный декабрь воспоминания о холодном курке пистолета на виске как-то сами собой вымылись из памяти, лишь в самом начале возвращаясь тёмными, липкими обрывками в беспокойных снах. Память о холодном металле не исчезла, она просто ушла глубже, как осколок стекла, который тело обволакивает рубцовой тканью. Он больше не режет, но если надавить неловко — колется, напоминая о себе фантомной болью.       Иногда, засыпая, она всё ещё чувствовала этот холод, слышала воображаемый щелчок предохранителя, которого на самом деле не было, и просыпалась от собственного сдавленного вздоха.       Единственным противоядием была рутина, доведённая до автоматизма. Балетный мир был её вечным якорем, спасательным кругом в море тревоги. Вера танцевала в театре, репетировала в среду и субботу поддержки в новом балете Григоровича с Котей, ходила с Олей в «Националь» на обед по вторникам.       Эти обеды стали их собственным маленьким ритуалом, молчаливым пактом о забвении. Они сидели за столиком у окна, с видом на заснеженную Манежную площадь, и говорили обо всём, кроме главного. О новых туфлях Оли, о том, как Ванька сказал первое «мама», о смешной опечатке в театральной программке. Они смеялись, пили кофе, создавая вокруг себя плотный кокон обыденности.       Они ни разу не вернулись к тому дню. Не обсуждали случившееся — никаких разговоров об этом, словно и не было тех пистолетов вокруг её сына, словно не было ледяного ужаса в глазах друг друга. Произнести это вслух означало бы признать, что тот кошмар был реален, что он может повториться. Это было бы равносильно тому, чтобы добровольно сорвать коросту с заживающей раны. И они обе, не сговариваясь, решили, что рана заживёт быстрее, если её не трогать.       Никаких обсуждений — и вот, кажется, что можно жить привычным образом. Можно снова верить, что мир состоит из музыки Чайковского, запаха канифоли и тёплых объятий любимого мужчины. Можно убедить себя, что это был просто дурной сон, который закончился с рассветом. И эта иллюзия была так сладка, что они обе цеплялись за неё изо всех сил.

***

      Тридцать первого декабря небо над Москвой было высоким и пронзительно-голубым, как на старых советских открытках. Воздух, морозный и стеклянный, звенел чистотой. За ночь намело пушистые сугробы, и под ногами Веры снег издавал сахарный, почти съедобный хруст, когда она вышла к актёрскому «чёрному» выходу Большого театра. Машина уже ждала её — хищный чёрный «Мерседес», водитель в строгом коричневом пальто за рулём и ещё один охранник на переднем сиденье. Последний, молча кивнув в знак приветствия, принял у неё из рук сумку и распахнул заднюю дверь.       Они вывернули с Копьевского переулка на Театральную площадь, проехали по Охотному Ряду, пересекли Манеж и остановились у Троицких ворот. На КПП Кремля её попросили показать документы. Молодой лейтенант несколько раз сверил фамилию в списке с фамилией в паспорте, лицо — с фотографией, с недоумением повертел в руках её балетное удостоверение. Наконец, пропустили. Козырнув на прощание, пожелали хорошего Нового года.       — Спасибо, и Вам, — ответила она, разглядывая парадные мундиры солдат Кремлёвского полка, стоящих по обе стороны караулки. Чёрные шинели, пояса с золотой тесьмой, эполеты с тяжёлыми серыми кистями, знаки отличия на рукавах и высокие шапки с двуглавыми орлами. «А во лбу звезда горит», — пронеслось в голове. В руках у каждого — карабин со штыком, холодный и смертоносный, как реквизит из оперы про былые войны.       Часть Красной площади у подъезда Большого Кремлёвского дворца была перекрыта. Вера видела несколько рядов чёрных служебных бьюиков, ряды охраны между засыпанных снегом капотов, милиционеров группками с табельным оружием на поясе. За железными ограждениями гуляли люди, разглядывая большую, смешно раскоряченную елку. На ней висели золотые матовые шары, а гирлянды прямыми линиями спускались от жёлтой звезды на макушке. Внизу по борту была прикреплена надпись «С новым 1995 годом!».       На входе в сам дворец её ждал новый, ещё более тщательный досмотр. Вскрыли дамскую сумочку, просветили рентгеном, прощупали пуанты, вытащили стельки, вывернули наизнанку костюм Анны Карениной, осматривая каждый шов. Сделали ксерокопию паспорта, попросили расписаться несколько раз — тут и тут, пожалуйста. Коробочку с желтоватой, мелко смолотой канифолью товарищ майор несколько раз встряхнул у самого уха.       «Интересно, что они думают, я там пронесу? — с циничным любопытством подумала Вера. — Отмычку, заточку, лезвие бритвы? И что дальше? Прикрепить к пуантам и, высоко вскинув ногу в фуэте, убить президента?»       Дурость какая.       По светлым коридорам с вечным малиновым ковролином, пахнущим пылью и историей, Веру вели вглубь — по анфиладе комнат, стены в которых покрыты золотом. Они миновали вход в Георгиевский зал, длинную серию арок и колон у окон и наконец вышли в более скромной коридор — без позолоты и без дверей в два человеческих роста.       — Артистическая, — Владимир Борисович, лысоватый чиновник с плоским лицом, встретивший ее после последнего поста охраны, распахнул перед Верой дверь. — Располагайтесь, Вера Леонидовна.       В комнате было холодно, желтый свет верхних ламп освещал помещение — ряд передвижных зеркал на колесиках, два станка друг напротив друга, письменный стол, стулья, графин накрытый стаканом на тумбочке и корзинка с яблоками рядом, окна были завешены тюлевыми гардинам.       — Мы прогрели, как смогли, но по этой стороне из окон поддувает, — чиновник виновато развёл руками. — Сейчас вам принесут еще несколько обогревателей. Программки выступления тоже оставят, недавно распечатали только вот. За дверьми Олежа останется, нужно будет чего, все исполнит в лучшем виде, Вера Леонидовна, только обратитесь.       Олежа, как представил его Владимир Борисович, был солдатом президентского полка. Он отделился от караульной группы при входе во дворец и с того момента молчаливой, почти бесплотной тенью следовал за Верой по бесконечным коридорам. Сейчас он стоял у приоткрытой двери, и когда их взгляды встретились, на его юном, почти мальчишеском лице появилась смущённая улыбка, и он едва заметно кивнул.       Коростелёв О. М. — было вышито на его нагрудном шевроне. Вера, привыкшая замечать детали, отметила две охровые полосы на погонах — перед ней стоял младший сержант.       — Спасибо, Владимир Борисович. В каком зале я буду танцевать?       — Во Владимирском. В программке, которую вам принесут, будет его схема.       Чиновник удалился, а Вера осталась одна в гулкой тишине артистической. Эта тишина была не театральной, полной ожидания, а тяжёлой, государственной, пропитанной весом принятых здесь решений. Она напомнила ей о другой комнате, о другом разговоре, состоявшемся неделю назад.       Её пригласили в Администрацию Президента на Старой площади, в то самое серое здание, которое десятилетиями было мозговым центром другой, исчезнувшей страны. Ответственный за новогодние мероприятия функционер — про себя она мгновенно окрестила его «худруком» — оказался на удивление молодым человеком со спокойным лицом, ухоженными руками и глазами опытного аппаратчика. Он предложил ей присесть.       Стул был из тёмного, почти чёрного дерева, с подушкой из плотной зелёной кожи, по периметру которой шли блестящие золотые клёпки. Вера аккуратно присела, скрестила ноги по балетной привычке. Подумала, как бы не зацепить об клепки мягкую юбку из болотной шерсти.       «Худрук» сел напротив, за массивный стол. Он неторопливо переложил какие-то бумаги, развернул их, всмотрелся, словно сверяясь с невидимым сценарием.       — Понимаете, Вера Леонидовна, — начал он, и его голос был таким же гладким и отполированным, как поверхность его стола, — ситуация в стране обязывает нас… скорректировать программу. Мы вынуждены уменьшить время, выделенное на концерт. Вы будете танцевать урезанную «Анну Каренину».       Он поправил галстук, давая ей время осознать сказанное. «Ситуация в стране». Эта фраза, которую она слышала каждый день из телевизора, здесь, в этих стенах, обретала физический вес. Она вдруг подумала не об абстрактной политике, а о газетных заголовках, о слове «Грозный», о репортажах, от которых леденела кровь.       — Мы оставим только партию Анны в конце первого акта, — продолжил он. — Её монолог.       — Я буду танцевать вариацию одна, Михаил Юрьевич? — в её голосе прозвучала нотка профессионального недоумения, которую она тут же постаралась скрыть. Её искусство, её сложный, многогранный балет ужимали до короткого, эффектного номера. До красивой заставки между тостами.       — Да. Константина мы тоже убрали из программы. Вы сами понимаете, — худрук повторился, и это «вы сами понимаете» звучало как пароль, как приглашение стать соучастницей этой государственной необходимости. — Вам нужно будет что-то взять с собой?       — Да. Мой костюм, грим, невидимки для волос, расчёску, нитку с иголкой, паутинку. Плеер с музыкой, одежду для растяжки. Канифоль.       — Хорошо. Постарайтесь взять по минимуму. Проверки на входе, сами понимаете, — он снова повторил свою мантру.       И Вера, к своему собственному удивлению, услышала, как говорит:       — Я понимаю. Такое время.       Господи, зачем она это сказала? Эта фраза, этот штамп, который произносили все — от торговок на рынке до дикторов новостей, — прозвучал из её уст фальшиво и подобострастно.       Но «худрук», кажется, был доволен. Он кивнул, словно она произнесла именно то, что от неё ждали.       — Пропуск вам передадут в театре. Не забудьте паспорт и балетное удостоверение, госпожа Вайсер.

***

      — Людочка, я хочу, чтобы всем в офисе сосали через полчаса. Организуй нам шлюх под конец такого года, — Белов уже выпил две стопки водки подряд, и алкоголь разлился по его телу приятным, знакомым теплом. Лицо раскраснелось, глаза заблестели той особой, хищной весёлостью, которая приходила к нему в моменты полного триумфа.       Новые контакты подписаны. Печати поставлены. Деньги переведены. Оружие отгружено и теперь ехало по заметённым новогодним снегом рельсам в сторону Владикавказа.       Чух-чух-чух.       «Везем подарки: блядские льдинки, сучьи мандаринки, яркие игрушки, громкие хлопушки из дружественной Грузии» — так он говорил.       Это и было прописано в таможенных накладных, что проплаченные хорошим куском пирога дядечки проштампуют на границе с Чечней. Проштампуют, наклеят новые циферки на вагоны и отправят в Грозный. Всё просто, всё отлажено, как часы.       Чух-чух-чух.       Здание «Курс-Инвеста» на Солянке 14/2 опустело почти сразу после обеда. Москва готовилась к празднику, и даже самые преданные работе сотрудники потянулись по домам. Валера Филатов уехал за Тамарой, отпустив половину охраны. В офисе остались только несколько юристов, возившихся с последними договорами года, блондинистая секретарша Людочка с накрашенными ярко-красными губами, и трое друзей — Белый, Космос и Пчёлкин.       Теперь вот и голые тёлки.       Они появились, как по волшебству, словно материализовались из воздуха. На плечах у каждой мишура, огоньки, гирлянды, в ушах сережки с елочными отполированными шариками. Они подходят к каждому, гладят по спине, по груди, и от них исходил тот самый запах — удушливо-сладкий, дешёвый, въедливый аромат, который Пчёлкин мог узнать за километр. Он мог поклясться, что это были самые блядские духи, которые он когда-либо чувствовал.       Чувствовать этот запах ему приятно.       Трахать проституток тоже приятно.       Виктору Пчёлкину уж точно. Он давно понял, что получает удовольствие всеми доступными способами: алкоголь жёг горло и туманил разум, власть кружила голову лучше любого наркотика, деньги давали ощущение всесилия, сигареты успокаивали нервы, а секс — секс был просто физическим удовольствием, чистым и понятным.       Список его пороков исправно пополнялся новыми пунктами почти каждый год. Только наркотики оставались в стоп-листе: кокаин, гашишное масло, героин, цветастые марки ЛСД.       Витя знал, что те вытворяют с людьми — продавать их было хорошо, получать от этого большие деньги еще лучше, но свернуть сто долларов и втянуть дорожку с зеркальца — было плохо.       Ему было не впервые заниматься сексом с с одними шлюхами с Космосом и Белым. Они делали это регулярно, как ритуал, как способ отметить удачную сделку или просто снять стресс. Но сейчас всё было по-другому — он вроде как влюблен в Веру.       Рядом с ней он чувствовал себя другим человеком. Ему хотелось дотронуться до неё, хотя бы кончиком пальца, просто чтобы убедиться, что она реальна. Ему нравилось смотреть, как Вайсер закалывает волосы, открывая изящную шею, как она улыбается его друзьям, как его друзья смотрят на его Веру.       Смотрят с неподдельным восхищением, как на сошедшую с Олимпа Афродиту.       Красивая ёлочная игрушка. Хрупкая, драгоценная. И она была так близка к падению месяц назад. Упала бы, разбилась бы на сотню осколков. Лежала бы на земле с простреленным виском.       Нахуя он всерьёз связался с ней?       Никакой настоящей безопасности, только лживые обещания, лживый театр с пистолетом в кармане джинсов, лживые слова каждый раз, когда она спрашивает о его делах.       Он отрядил охрану следить за каждым её шагом. Люди в чёрном видели все балетные партии Вайсер за декабрь, знали, во сколько она встречается с Беловой в «Национале», в какое время идёт на репетиции. Пчёлкин возвёл вокруг неё мнимый театр безопасности, выставляя рамки металлодетекторы, где только можно.       Декабрь выдался скомканным, как неудачно завёрнутый подарок. Накат Луки и «дяди Миши» проломил все стены в его голове — и мысленные, и немыслимые.       Кто он такой, нахуй?       За последний месяц Пчёлкин всё больше погружался в размышления о собственной ничтожности. Внутри росло какое-то липкое отвращение к себе, бесполезные вопросы ходили туда-сюда, как маятник сломанных часов.       Пиздёж, пиздёж, пиздёж. Он завораживал, заставляя привыкнуть к собственной лжи, как к наркотику.       В его кабинете теперь пахло сексом, сигаретами и похотью. И этими сладкими духами блядей.       Кудрявая проститутка с серебристой мишурой на шее монотонно стонала и невероятно раздражала его этими фальшивыми звуками. Серёжки-шарики покачивались с каждым движением её головы взад-вперёд, пока она сжимала накрашенные губы вокруг его члена. Некрасивое, вульгарное лицо. Узкие глаза, неровно обведённые синими тенями, слишком много румян на смуглых щеках, вены на висках выступали слишком явно. Волосы были пиздецки неопрятно кудрявыми, как у английской овцы, и пахли дешёвым лаком.       Он остановил её, грубо потянув за плечо, развернул к окну и уперся её лбом в холодное стекло. Оно сразу запотело от её тёплого, частого дыхания. Витя взял её сзади, крепко держа за узкую талию, и почувствовал, как нестерпимо захотелось курить. Хотелось затянуться глубоко, до самых лёгких, чтобы дым выжег из него это чувство пустоты, которое разъедало изнутри, как кислота.

***

      Олег постучался к ней именно в тот момент, когда Вера, закончив вторую разминку, стояла перед зеркалом и подкалывала непослушные пряди у висков невидимками. Её отражение смотрело на неё из глубины стекла — бледное, сосредоточенное лицо с ярко подведёнными глазами, которые казались огромными на фоне театрального грима.       — Пятнадцать минут, Вера Леонидовна, — его голос прозвучал мягко, почти извиняюще. — Музыканты уже закончили, мы следующие. Успеваете?       Пятнадцать минут. Знакомые слова, как выстрел стартового пистолета. Сердце мгновенно ускорило ход, забилось учащённо под рёбрами. Лёгкая, знакомая дрожь, как слабый электрический разряд, прошлась по пальцам, поднялась по рукам к плечам. Это всегда случалось перед выходом — неконтролируемая реакция тела на приближающуюся неизвестность сцены.       Костюм Анны был на половину застегнут — бархатка у горла ещё болталась на спине, рукава не были продеты под серебряные кольца на средних пальцах, ряд жемчужных пуговиц спереди был продет через одну.       — Успеваю, Олег, спасибо, постучитесь через десять минут, я пока застегну костюм.       — Конечно, постучусь ровно через десять минут, — кивнул он и аккуратно прикрыл дверь.       Вера торопливо застегнула бархатную ленту у горла, услышав характерный щелчок серебряной застёжки с крошечным изумрудом. Достала из кожаной сумки свои пуанты — розовые, почти телесного цвета, с атласными лентами, которые ей предстояло обвить вокруг щиколоток. Она помяла их пальцами, проверяя жёсткость подошвы, открыла знакомую картонную коробочку с мелко истолчённой канифолью и щедро присыпала ею носки пуантов. Жёлтые кристаллики впитались в атласную ткань, создавая необходимое сцепление с полом.       Атласные ленты переливались в жёлтом свете ламп, как жидкое золото. Они были тщательно проглажены и ложились мягкими волнами.       Она встала на пальцы, почувствовав знакомое, болезненное давление на кончики пальцев ног. Подошла к станку, сделала несколько приседаний, проверяя баланс, затем выполнила батман тандю — резкое, чёткое движение ногой по полу, проверяя, насколько надёжно сидят пуанты.       Подошвы не скользили. Хорошо.       Она окинула себя последним взглядом в зеркале. Кудрявые волосы были собраны в тугой пучок и подколоты дополнительной парой невидимок для прочности — ни один локон не должен был выбиться во время танца. Грим был безупречен: яркие, выразительные глаза, чуть выбеленная пудрой кожа, придающая лицу фарфоровую хрупкость, и лёгкий розовый румянец на щеках. Все жемчужные пуговицы костюма были наглухо застёгнуты, оборки лежали идеально ровно, оба рукава были продеты под кольца и закреплены.       — Нам пора, — она услышала стук в дверь.       Олег заинтересовано заглянул внутрь. Он галантно подал ей руку, помогая преодолеть путь от зеркала к двери на пуантах. У входа в узкий проход, напоминающий театральное закулисье, он остановился.       — Дальше сами! — сказал младший сержант, отступая на шаг и указывая рукой в белой перчатке направление.       — Вас ждать в зале? Придете на меня посмотреть?       — Увы, я лишь буду ждать вас тут, Вера Леонидовна, уверен, всем понравится.       Вера кивнула, поправила последний раз юбку и сказала:       — Спасибо! Пятнадцать минут и буду тут. Не заскучайте без меня.       Высокие кованые двери Владимирского зала медленно распахнулись, словно занавес в театре. В полутёмном коридоре прозвучал торжественный мужской голос:       — Танец Анны из балета «Анна Каренина», музыка Родиона Щедрина, либретто Бориса Львова-Анохина по роману Льва Николаевича Толстого, исполняет прима-балерина Государственного академического Большого театра России Вера Леонидовна Вайсер.       Хрустальный свет огромной люстры ударил в глаза, ослепив на мгновение. Зал был почти квадратным, со срезанными углами, напоминая роскошную ротонду или царскую беседку. Высокий свод, украшенный золочёной лепниной и фресками, венчали орденские знаки — красный крест и восьмиконечная звезда Ордена Святого Владимира.       «Польза. Честь. Слава». Было написано по кругу.       Всё сверкало и переливалось, словно Вера попала в центр гигантского бело-золотого фейерверка. За столом сидели люди, которых она узнавала по телевизору: министр иностранных дел Козырев — элегантный, с проницательными глазами; министр обороны Грачёв — грузный, с военной выправкой; президент Ельцин — с характерной белой гривой и красноватым лицом; премьер Черномырдин — спокойный, с очками и усами.       Они все сидели так, как сидели бы ее друзья в ресторане — кто-то откинувшись, кто-то ровно, аккуратно подбирая вилкой кусочки салата в тарелке.       Музыка ударила внезапно и со всех сторон. Оркестр располагался не традиционно внизу у сцены, а по периметру зала, в оркестровых галереях под сводом. Знакомые аккорды фортепиано, печальные и страстные одновременно, подхватили её, как невидимые руки, закружили, подбросили в первом высоком, почти невесомом прыжке.       Козырев сложил руки на груди и внимательно следил за балериной. Он слегка кивал в такт музыке и улыбнулся, когда Вера исполнила первый сложный шпагат, прикрыв лицо изящно изогнутыми пальцами. Президент Ельцин, напротив, почти не смотрел на сцену. Слегка склонившись, с рюмкой в руке, он слушал одновременно двоих собеседников — Грачёва и Черномырдина. Оба в очках, оба что-то говорили ему по очереди, наклоняясь то с одной, то с другой стороны.       «Чечня, Грозный, Дудаев» — Вера прочитала по губам, замерев после виртуозной дроби на пуантах в очередном шпагате.       В этот момент она рассказывала историю Анны — та металась от мысли уйти от мужа к любовнику, вспоминала свою измену и своё несчастье, постоянно прятала лицо, думала о сыне Сереже, заламывала тонкие белые пальцы в немом отчаянии.       Ритм танца постепенно нарастал, становился всё более лихорадочным.       Арабеска — нога высоко поднята назад, тело замерло в идеальной линии. Три фуэте — стремительные повороты на одной ноге. Длинный прыжок через всю сцену — мгновение полёта над паркетом. Ещё три фуэте, ещё выше, ещё быстрее. В диком аллегро вихрем крутилась чернильная юбка, как водоворот горя и страсти. Анна билась в истерике — унижение, страх, ярость переполняли её, танец превращался в монолог, в крик, в молчаливый взрыв человеческой души.       На очередном витке Вера заметила, что теперь все четверо за главным столом смотрят на неё. Даже Ельцин оторвался от своих советников и внимательно следил, как здорово отплясывает прима Вайсер.       Бутылки «Столичной» с красными этикетками ярко выделялись между белых тарелок на безупречной скатерти. Лица мужчин были напряжёнными, серьёзными. В руках они держали наполовину пустые рюмки с водкой, но никто не пил. Все замерли, как гости на похоронах, внезапно задумавшиеся о вечном.       Двери на противоположной от сцены стороне тихо открылись. Вера увидела, как в зал вошёл человек в тёмном костюме, несущий толстую папку. Он подошёл к столу и положил документы перед Ельцином. Тот отодвинул их от себя. Не стал открывать, наблюдая за пряжками на сцене.       «Потом посмотрю», — разобрала Вера по губам.       Танец приближался к кульминации. Вера готовилась к своему коронному финалу — серии кабриолей, высоких прыжков с ударами ног в воздухе. Она оттолкнулась от пола всей силой своих тренированных мышц и взмыла вверх, почти не чувствуя земного притяжения. В воздухе она успела сделать несколько быстрых, резких движений ногами, словно била по невидимому противнику. Почти не приземляясь, зависая невероятно высоко и долго, она летала над скользким паркетом Владимирского зала, как птица, как ангел, как воплощение человеческой мечты о свободе.       Последняя пара прыжков была чистой импровизацией — музыка требовала продолжения, и Вера дала ей то, что нужно. Наконец она застыла в идеальной арабеске, одна нога высоко поднята, руки разведены в стороны, лицо повёрнуто к залу.       Музыка стихла в тот же миг.       Арабеска и тишина совпали с математической точностью.

***

      Пчёлкин ждал Веру у дальнего кремлёвского подъезда. Морозный воздух был чистым и колким, он щипал щёки и, казалось, вымораживал из лёгких остатки спертого офисного дыма и приторного запаха чужих духов. Он стоял здесь, в тени древних стен, под равнодушным взглядом рубиновых звёзд, и чувствовал себя инородным телом.       Дверь подъезда отворилась, выпустив наружу полосу тёплого света и её.       Вера шла к нему по малиновому ковру, и в этот момент казалась видением, сошедшим со страниц старинного романа. Белоснежная шуба, из-под которой виднелись лишь тонкие щиколотки и острые носы туфель. Кудрявые тёмные волосы, собранные наверх. Яркий павлопосадский платок, небрежно пропущенный через рукав, почти касался шёлковыми кистями заснеженной дорожки. Он видел, как горят её глаза на бледном, как сливки, лице.       — Витя, я так танцевала! — она выдохнула эти слова вместе с облачком пара, и её голос звенел от восторга. Её энергетика была почти осязаемой, она ударила по нему, как разряд тока, выбивая из головы всю грязь прошедшего дня. Казалось, захоти она сейчас — и весь этот каменный, неприступный Кремль сложится карточным домиком в Москва-реку.       — Мне нравится, как ты выглядишь, очень. — Он шагнул к ней и обнял, погружаясь в её мир — мир запаха театрального грима, лака для волос и её собственной кожи. Он чувствовал её хрупкие плечи под тяжёлым мехом шубы, чувствовал, как бьётся её сердце.       Она на секунду замерла в его объятиях, а потом чуть отстранилась, принюхиваясь.       — Ой, а от тебя духами пахнет… Чьи это? Сладкие такие.       Мир качнулся. Запах. Тот самый, удушливый, дешёвый запах, который он пытался выморозить из себя последние полчаса.       — Это от секретарши Белова, наверное, — сказал он максимально небрежно, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Новый год сегодня, со всеми в офисе переобнимался.       Какая ложь. Какой, сука, пиздёж.       — Вить, а поехали домой, — она съела его ложь, даже не заметив. Она не спросила, с чего бы секретарше носить в офис такие блядские духи. Она просто поверила ему. Потому что сейчас её мир был слишком прекрасен, чтобы впускать в него уродливые сомнения.       — А как же Беловы? Они ждут сегодня, — его протест был слабым, формальным. Он и сам не хотел никуда ехать.       Они медленно пошли вниз по дорожке Александровского сада. Снег падал крупными, ленивыми хлопьями, кружась над тёмными силуэтами кремлёвских башен, оседая на мостовой, на её волосах, на его плечах.       — Всё потом, потом, потом, — прошептала Вера. Она остановилась, повернулась в его руках и, заглянув ему прямо в глаза, поцеловала.       Её тёплые, мягкие губы были спасением. Они согревали лучше любой водки, каждый раз выжигали из него остатки вязкого отвращения к самому себе.       — Успеем и к Беловым, и ко всем, к кому там ещё сегодня надо, — прошептала она, не отрывая губ от его. — Я хочу домой.

***

      Когда они переступили порог квартиры на Никитском, Вера не дала Вите дотянуться до выключателя. Она сама нашла какую-то кнопку на стене и щёлкнула ею. Коридор мгновенно взорвался россыпью сотен маленьких огоньков — новогодние гирлянды висели повсюду, превращая привычное пространство в сказочную пещеру. Разноцветные лампочки отражались в зеркалах, мерцали на полированных поверхностях мебели, создавали причудливую игру света и тени на стенах.       Вера отступила от него на шаг, и в свете этих крошечных звёздочек её лицо казалось неземным. Она смотрела ему прямо в глаза — долгий, проникающий взгляд, полный обещаний. Медленно, почти торжественно, стянула с шеи павлопосадский платок. Шёлк скользнул между её пальцами и упал на паркет яркой лужицей. Затем она распустила волосы, встряхнув головой, и тёмные кудри рассыпались по плечам волной.       — Я связала тебе свитер, — сказала она, и её голос звучал тихо, интимно. — Хочешь примерить?       Белоснежная шуба медленно соскользнула по шёлковой подкладке, обнажив её фигуру. Теперь она стояла перед ним только в тёмно-синем свитере, который был ей явно велик. Рукава спускались до самых кончиков пальцев, горловина открывала изящную ключицу. На фоне этой мягкой, объёмной вещи её лицо казалось совсем кукольным — большие глаза, точёные черты, бледная кожа в мерцающем свете гирлянд.       — Да, — выдохнул он, даже не успев подумать. Ни одна мысль не успела сформироваться в его голове, ни один нейрон не обработал информацию.       Для неё у него всегда было только «да». Безоговорочно, мгновенно, без вариантов.       — Ты сама связала? — продолжал он, завороженно глядя на неё.       — Да, я сама связала тебе свитер. Шерсть, шёлк, прямо как ты.       Он не понял, что она имела в виду, но это было неважно. Важно было только то, что происходило сейчас, в этом мерцающем свете, в этой тишине, нарушаемой лишь их дыханием.       — Я хочу примерить, — сказал он и быстро подошёл к ней.       Его руки легли на её талию, и он почувствовал тепло её тела сквозь мягкую шерсть. Поцелуй был глубоким, влажным, полным отчаянной жадности. Его пальцы скользнули под край свитера, нашли тёплую кожу, потянули ткань вверх. Вера послушно подняла руки, помогая ему, и он увидел её улыбку — лукавую, обещающую, полную предвкушения того, что он сейчас увидит.       Свитер упал к её ногам, к шубе и платку, создав мягкую гору ткани на паркете. И теперь она стояла перед ним полностью обнажённой, только на высоких шпильках чёрных лакированных туфель. Единственным украшением её тела был тонкий шёлковый бантик ярко-красного цвета на талии — как подарочная лента на самом желанном подарке.       — С Новым годом, Виктор Павлович, — начала она, но он не дал ей договорить.       Его губы накрыли её рот, руки легли на шею и ягодицы, прижимая к себе. Он сделал шаг назад, увлекая её за собой, и почувствовал, как она послушно следует за ним к кухонному столу. Каждый их шаг отдавался эхом в пустой квартире.       Их поцелуи — влажные, глубокие, словно концентрированный оргазм. Губы, язык, зубы — всё смешалось в едином порыве. Поцелуи перемещались с лица на шею, спускались ниже, к плечам, к груди, оставляя за собой горящие следы на коже.       — На этом столе, — прошептал он, когда она почувствовала холодную столешницу поясницей. От её волос исходил аромат зимней свежести и её собственного, неуловимого запаха. — Ты такая красивая сегодня.       Вера прикусила нижнюю губу, глядя на него снизу вверх. Его глаза в свете мелких лампочек гирлянд казались почти голубыми. Она чувствовала его руки на своей спине, сильные, уверенные пальцы, которые знали, где прикоснуться, чтобы заставить её тело откликнуться.       — Да.       Её тело горело. Казалось, его руки везде одновременно — нет ни одного укромного места, которого бы они не коснулись. А без его губ она чувствовала себя, как без воздуха — голова кружилась, дыхание сбивалось.       Он подсадил её на край стола, приподнял, удерживая за талию. Вера откинулась назад, выгнув спину, подставляя грудь для его поцелуев. Её соски были напряжены и вздернуты вверх.       Она расставила ноги шире, притянула его к себе за лацканы пиджака. Ей хотелось снять с него всю эту одежду, чтобы между ними не было никаких преград — только кожа к коже, только тепло и близость. Её пальцы торопливо расстёгивали пуговицы белой рубашки, проникали под ткань, ласкали его плечи.       Он сбросил пиджак и рубашку на пол, одной рукой прижимая её к себе, другой достав из кармана брюк презерватив. Зубами помог себе разорвать фольгированную упаковку.       Вера поцеловала его губы, заерзала бедрами, выдыхнула ему в рот:       — Пожалуйста. Я очень хочу тебя.       Он надел презерватив и вошёл в неё почти сразу, глубоко, до конца. Она вскинула руки, обхватила его за шею и притянула к себе для поцелуя. Они целовались, задыхаясь, двигаясь навстречу друг другу в одном ритме.       Витя обхватил Верины плечи своими ладонями, удерживая крепче, ближе. Движения были быстрыми, неглубокими, отчаянными. Казалось, воздух вокруг них нагрелся до предела — если бы в кухне висел градусник, он бы лопнул от перегрева. Только кожа к коже, только это бешеное желание раствориться друг в друге. У него в голове были лишь мысли, как хочется кончить, касаясь ее.       Вера сделала вдох, когда их губы расстались — еще пара секунд и в глазах бы начало темнеть, она была уверена. Женщина убрала руки с его плеч, и он, поддерживая её за талию, уложил на стол. Теперь он нависал над ней, и звуки их соприкасающихся тел в абсолютной тишине квартиры походили на выстрелы из табельного ружья.       Мужские пальцы пробежали вниз, остановились на внутренней стороне бедра, заскользили и легли на клитор. Нажали, начали двигаться по кругу, и она почти вскрикнула от наслаждения. Витя входил в неё всё глубже, но не меняя скорости.       Вера обхватила руками собственную шею — дышать стало невозможно, воздух застревал в горле, как кипяток.       — Ах-х…       — Тебе нравится? — его голос был хриплым, надломленным. — Скажи мне, как тебе нравится.       — Мне нравится… пожалуйста, — она могла только шептать, потому что громче получались бы только стоны.       Пчёлкин сжал её грудь, поймал её руку своей, переплёл пальцы. Движения стали медленнее, глубже. Вера сильнее обхватила его бёдра ногами, притягивая к себе.       Ей хотелось почувствовать его полностью, до последней капли. Выжать из этого момента всё, как выжимают сок из спелого апельсина.       Она потянула его руку к себе, впилась ногтями в его плечи, целовала его влажную от пота кожу. Его пальцы на её клиторе двигались быстрее, и она прикусила губу так сильно, что почувствовала металлический привкус крови. Спина выгнулась дугой, пальцы побелели от напряжения.       Когда Пчёлкин почувствовал, как пульсируют её мышцы, как она сжимается вокруг, он вышел из неё, снял презерватив и кончил Вере на живот. На несколько мгновений мир перестал существовать — только разливающееся по всему телу удовольствие, только её горячее дыхание под ухом.       Он навалился на неё всем весом, и теперь она полностью лежала на столе, а он покрывал её собой, как одеяло. Медленно, еще едва ощутимо дрожащими пальцами, она провела по его верхним позвонкам, по шее, наслаждаясь тем, как ощущается влажная от пота кожа.       Они лежали так несколько минут — в полной изоляции от внешнего мира, во влажных касаниях двух тел. Воздух вокруг медленно остывал, но дыхание всё ещё было сбитым, как после Лондонского марафона, пальцы были крепко переплетены.       Постепенно в их убежище начал просачиваться внешний мир. Звуки фейерверков за окном, далёкие голоса гуляющих людей на Тверской, гул машин, спешащих развозить гостей по новогодним вечеринкам. Реальность вливалась через все щели — через приоткрытое окно в спальне, через вентиляционную решётку на потолке.       — С Новым годом, мой дорогой, — прошептала Вера.       Он всё-таки был слишком влюблен в неё. Опасно, безрассудно, безнадёжно влюблён.