la prima assoluta

2-е января 1995

…мой flow, блять, Олимпийский Идём на риски, мой закон — российский

Передай мне эти деньги, давай замутим больше Отмоем их в Берлине через Прагу или Польшу

      Январское утро впивалось в стёкла бледными, бессильными иглами. Снег на карнизе напротив слепил глаза, даже сквозь облачное матовое стекло — Москва за окном была черно-белой, как старый фотоснимок.       Витя проснулся первым. Это было непривычно. Обычно его сознание вырывалось из сна резко, с похмельной сухостью во рту и немедленной готовностью к бою.       Похмелье другого рода, — мелькнуло у него. — Тишина. Какая-то неестественная, подозрительная тишина.       Осторожно, чтобы не разбудить Веру, он повернул голову. Она спала, уткнувшись лицом в его плечо, одна рука заброшена ему на грудь. Рассыпавшиеся по подушке тёмные волосы пахли чем-то цветочным и чуть горьковатым — её ночным кремом. На ресницах, удивительно длинных без туши, застыли крошечные блёстки. Это лицо было настоящим, и оно принадлежало ему.       Вчерашний вечер вспыхнул в памяти калейдоскопом дурацких и прекрасных моментов. Они на кухне, Вера, стоя на цыпочках, пытается достать с верхней полки банку с пастой-бантиками, а он подхватывает её за талию. Её смех, звонкий и ни на что не похожий. Их попытка приготовить ужин, закончившаяся подгоревшим соусом и взаимными обвинениями сквозь хохот.       Он медленно, как сапёр, высвободился из её объятий и встал с кровати. Босые ноги утонули в ворсе ковра. Он натянул свои дорогие, отутюженные брюки на голое тело и босиком прошёл на кухню, по пути натягивая свитер через голову. Грубая шерсть зачесала кожу на спине и животе.       Колется.       Он подошёл к кофемашине — дорогой, блестящей игрушке, которую он ей подарил и которую сам почти не умел включать. Поборовшись с ней пару минут, он получил струйку чёрной, густой жидкости, пахнущей горелым.       Ну хоть что-то, — пронеслось в голове с той же серьёзностью, с какой он обычно продумывал многоходовые схемы.       Когда он вернулся в спальню с двумя чашками, Вера уже проснулась. Сидела, подтянув колени к подбородку, и смотрела на него сонными, улыбчивыми глазами.       — Доброе утро, — её голос был хрипловатым от сна. Взгляд скользнул по свитеру, и её улыбка стала шире. — Тебе идёт.       Он сел на край кровати, протягивая ей чашку.       — Дарю. Готовил с душой.       Она сделала глоток. Её глаза широко распахнулись от удивления, затем она попыталась сгладить гримасу, но это было бесполезно. Через секунду она рассмеялась — звонко, беззаботно, прижимая ладонь ко рту.              — Боже, Вить! Это же чистый яд!       Он фыркнул, но внутри что-то ёкнуло от её смеха. Черт. Хоть в чём-то могу её удивить. Даже если это провал.       — Я же предупреждал. Мои таланты лежат в других областях, — сказал Витя, и сам поймал себя на том, что ему плевать на этот провал. Плевать, потому что она смеётся.       — Ничего, — она отставила чашку и потянулась к нему, обвивая руками шею. — Главное — начало. А за намерения — отдельное спасибо. — Её пальцы, тонкие и прохладные, коснулись тыльной стороны его ладони. — Ну как? Привык? — Вера указала на свитер.       — Колется, — сказал он, глядя на её пальцы на грубой шерсти.       — Притворяешься. Тебе нравится, — она обняла его за талию, прижавшись щекой к колючей шерсти, — и так ты выглядишь другим!       Он застыл, не зная, куда деть руки. Одна сжимала его собственную чашку, другая беспомощно повисла в воздухе.       — Другим? — переспросил он.       — Ну да. Не Пчёлкин. Просто Витя.       Он не ответил. Просто наконец опустил свободную руку и коснулся её волос. Они были такими же живыми и тёплыми, как свитер.       В этот момент в соседней комнате завибрировал мобильный. Тихий, приглушённый звук, но он резанул по нервам, как стекло. Всё его тело мгновенно натянулось, как струна.       Началось.       Маска, сброшенная за эти пять минут, вернулась на место сама собой.       Вера почувствовала это. Она отстранилась и посмотрела ему в глаза. Улыбка с её лица не сошла, но в глазах появилась тень.       — Тебе надо?       Он кивнул, коротко, по-деловому. Уже поднимаясь с кровати, он был другим человеком.              Тем, кому звонят в восемь утра второго января. Тем, кто уже знает, что хорошего в таких звонках не бывает.       — Надо, — сказал он, и его голос снова стал твёрдым и чужим.       Он вышел из спальни, но на пороге задержался. Взгляд упал на пиджак, висевший на спинке стула. Он накинул его на свитер. Грубая шерсть скрылась под гладкой тканью. Утро закончилось.

***

      Воздух в кабинете «Курс-Инвеста» был густым и спёртым, словно его не проветривали с новогодней ночи.       Панорамное окно, которое уборщица с утра старательно натирала до блеска, лишь открывало вид на серую, похмельную Москву. Сугробы в переулке были исчерчены жёлтыми полосами собачьей мочи. Контраст с тёплой, пахнущей кофе и Верой квартирой был таким резким, что у Вити на мгновение заложило уши.       На стене висел телевизор «Рубин», к нему была прикручена антенна так, что её провода торчали из корпуса, как сломанные рёбра. Экран рябил зелёными полосами, но показывал главное: Грозный в дыму, свечки многоэтажек складывались как спички, танк стрелял прямо в окна. Диктор говорил про «контртеррористическую операцию» сухо, как про прогноз погоды. Звук шипел.       Саша сидел, развалившись, будто этот город уже его. Пиджак тёмный, белая рубашка расстёгнута. На пальцах перстни. Он молчал. Щурился на экран, и в этом щурении было всё — пыль гарнизонов, вкус сухпайка, вой афганских кишлаков. Он слишком хорошо знал, как это — гореть внутри железа.       — Там наши пацаны, — сказал наконец, не глядя ни на кого. Голос хриплый, как будто ночь ещё не закончилась. — В танках. Горят к хуям.       Космос дёрнул галстук, встал и тут же сел. Привычная гладь на лице держалась, но пальцы выдали — нервно постукивали по подлокотнику. Он умел всё просчитывать, умел улыбаться нужным людям, но сейчас в нём мелькнуло детское: зачем так? Почему так?       — Мы… правильно делаем? — спросил он тихо. — Там же люди. Женщины, дети. Мы же не американцы какие-нибудь, чтобы по своим стрелять.       Филатов кашлянул. Он сидел левее, в тени, как обычно. Свитер с вытянутыми локтями, взъерошенные короткие волосы, под глазами синие тени недосыпа. Он снова кашлянул, прикрыл рот ладонью, налил из пузатой бутылки водки, что осталась с Нового года, и выпил не морщась.              — Космос, не начинай, — сказал устало. — Никто тут не святой. Мы делаем то, на что подписались. Если не мы — сделают другие. Только тогда нас самих в яму положат.       Витя стоял у окна, боком к комнате. В руке — стакан виски. Он просто держал его — чтобы занять пальцы и не идти к телевизору ближе. В стекле отражался «Рубин»: Грозный горел дважды, в экране и в окне. На стене за его спиной — карта России, утыканная флажками: Москва — алым, Урал — зеленью, тёмные булавки там, где лучше молчать. Карта пульсировала от пересветов телевизора, как живая.       — Правильно — неправильно, — сказал он медленно, будто взвешивая слова на аптекарских весах. — Это решать не нам. Мы инструмент. Деньги идут через нас, оружие — через нас. Всё. Остальное — шум.              Саша резко повернул голову.       — Шум? Это не шум, Витя. Я там был. Кабул. Горные кишлаки. Люди так орут, когда горят заживо, что потом в ушах звенит годами. И теперь я тут сижу и смотрю, как снова то же самое.       Телевизор треснул громче, диктор поднял голос, как будто хотел перекричать вой. Кадр сменился: БМП давила брошенную «Жигули», как пустую пивную банку, с крыши срывался снег и падал на борт бронемашины, липко приставая.       — Может, мы ошибаемся, — упрямо сказал Космос, глядя на экран. — Может, это и есть та черта, за которой… ну…       Филатов отставил рюмку, щёлкнул зажигалкой, но не закурил, просто послушал щелчок.       — Ошибка — это когда выхода нет, — сказал он. — А у нас выход один. Или делать, что обещали и подписались. Или стать строчкой в разнорядке на убой. Выбор говно, он есть, но принимать его ой как не хочется.       Саша ударил кулаком по подлокотнику. Пепельница дрогнула, на пол сыпался пепел. Он снова уставился в экран и, не отрывая взгляда, выдохнул:       — Мы ещё люди? Или уже скоты?       Ответа не было.       Комната замолчала. Даже «Рубин» секунду шипел тише. С улицы потянуло холодом — где-то плохо закрыли окно на лестнице. На Тверской торговки продавали вчерашние мандарины и ещё свежие ёлочные ветки.       Витя сделал глоток. Медленно. Виски обжёг горло, но оставил голову ясной. В ней аккуратно, почти красиво складывалась математика войны: проценты, возвраты, окна возможностей.       — Скоты — это те, кто живёт без цены, — произнёс он, не повышая голоса. — Мы хотя бы цену знаем.       — Цену?! — Саша даже рассмеялся — коротко, зло. — Ты видел цену, когда пацан выползает из горящего люка? Там нет цены. Там ад. И пусть бог нам всем судья.       — Бога в смету не заложишь, — бросил Витя.       — Вот это и страшно, — тихо сказал Космос.       Витя повернулся к телевизору, взял пульт, убавил звук почти до нуля. Картинка осталась — дымилась в тишине. Он говорил спокойно, деловым голосом, который в их компании означал: решение принято.       — По логистике: вторую ветку пускаем через южный коридор. Документы — по старой схеме. Курьеров меняем. Наличка тремя партиями. Охрана — удвоить. И без самодеятельности.       Филатов уже записывал. Он всегда записывал — не для памяти, для порядка.       — Сделаю. Курьеров проверю сам. И ночное дежурство в два поста. И машины меняем каждый день.       — И моих ребят — к подъездам, — сказал Саша. — К Оле. И к Вере тоже. Тихо, чтобы не знали. Чтобы история с Лукой не повторилась, а то шуму мы наделали.       Витя кивнул. Понял.       Космос подошёл к карте, снял одну из чёрных булавок, покрутил в пальцах. Хотел воткнуть её в другое место — но не нашёлся, и вернул точно в старую дырку.       — А если это когда-нибудь всплывёт? — сказал почти шёпотом.       — Всплывёт — утопим, — ответил Филатов. — Не впервой.       Саша встал. Подошёл к окну, рядом с Витей. Смотрели вниз: люди идут, автобусы ползут, снег серый.       — Ладно, — сказал он, тише. — Решили — делаем. Но… — он поискал слова и нашёл свои. — Чтобы без показухи. Я не хочу, чтобы на наших людей потом плевали на улицах. Поняли?       Витя молча кивнул. Он снова был Пчёлкиным. Но под пиджаком по-прежнему кололся свитер. И это кололо гораздо больнее, чем любая совесть.       — Поняли, — отозвался Филатов.       Космос не ответил. Он смотрел на экран, где очередной дом проваливался вовнутрь, как пустой картон. Сжал губы. Подумал о мальчишке из их двора, который просил у него автограф, когда они стали «легальными людьми». И почему-то это показалось особенно нелепым.       Филатов собрал бумаги, забрал пустую рюмку, аккуратно накрыл её салфеткой — будто на поминках. Кивнул Вите и Белому: «Буду у ребят», — и растворился в коридоре.       Космос остался на секунду один с телевизором. Поднял звук на одно деление. Хрип диктора ударил в уши. Он снова убавил, взял пиджак, посмотрел на карту, на чёрные булавки, на алую в Москве. И тоже ушёл.

***

      Витя вышел из офиса, не прощаясь.       Воздух на Солянке был ледяным и густым, как бульон из выхлопных газов и всеобщего похмелья. Он сел в машину, но не завёл мотор. Просто сидел, сжав пальцами руль, пока костяшки не побелели. Под пиджаком свитер кололся, напоминая о другом, невозможном теперь утре. Горло сжимал ком — не от страха, от стыда. Стыда за ту лёгкость, с которой он снова надел маску Пчёлкина, за ту чёрствую ясность, с которой раскладывал по полочкам ад в Грозном.              Инструмент. Шестерёнка. Скот, который знает цену.       Он рванул ключ зажигания, и «Мерседес» с рычанием выпрыгнул в поток. Он гнал куда глаза глядят, пока не оказался у старого, ещё дореволюционного дома в одном из арбатских переулков. Здесь, в полуподвале, ютилась мастерская старого армянина-часовщика.       Витя заходил сюда иногда, когда мир снаружи становился слишком громким и чужим. Тиканье сотен механизмов, запах машинного масла и старого дерева — здесь время текло иначе.              Часовщик, Ашот, поднял на него свои умные, птичьи глаза из-под густых бровей.       — Виктор Павлович. Сломалось что-то?       Витя молча опустился на стул у прилавка, заваленного бесчисленными коробочками с деталями. Повсюду лежали крошечные винтики, блестящие пружинки, похожие на сброшенные змеиные кожи, молочно-белые циферблаты с чёрными римскими цифрами.       — Нет, Ашот. Просто посидеть.       Старик кивнул, как будто это был самый обычный и ожидаемый ответ. Он снова погрузился в свою работу. Витя смотрел, как под лупой дрожат тончайшие усики балансового спуска, как пинцет аккуратно подцепляет невидимую глазу пылинку с палладиевого волоска.       — Вот видишь, — беззвучно шевеля губами, говорил Ашот, — всё должно быть на своём месте. Одна пылинка, один волосок… — пинцет замер, совершив ювелирное движение, — и всё. Остановится. Сломается. Пойдёт вразнос.       Он отложил пинцет, снял увеличительное стекло и посмотрел прямо на Виктора. Его «птичьи» глаза, казалось, видели не лицо, а то, что скрыто за ним — все те сломанные и спешащие механизмы внутри.       — Жизнь, — произнёс Ашот уже вполголоса, и это слово прозвучало как приговор. — Она как этот хронометр. Только починить сложнее. Грязи больше. И времени… — он обвёл рукой тикающее царство вокруг, — времени всегда не хватает. Его или не хватает, или оно уже вышло.       Витя слушал, и ему казалось, что старик говорит не о часах, а о нём. О всей его выстроенной, сложной системе, в которую он сам занёс ту самую пылинку — Веру. Ту самую пылинку человечности, которая теперь угрожала остановить отлаженный годами механизм его существования. Или уже остановила, и он лишь по инерции продолжает двигаться, издавая правильные звуки. Ложь — Вере. Цинизм — себе. Деньги — на бизнес-карту, пожалуйста.       Он сидел, заворожённый тиканьем и этим пронзительным, безмолвным диалогом, чувствуя, как грубая шерсть свитера под пиджаком напоминает ему о той самой «пылинке», которая не даёт ему окончательно превратиться в чистый, бездушный механизм. И это было мучительно.       Он достал телефон. Экран осветил его лицо в полумраке мастерской. Он нашёл её номер, палец замер над кнопкой вызова. Что он скажет? Её голос сейчас убьёт его. Он начал набирать смс, стирая, снова набирая.       «Всё нормально. Задержусь.»       Пчелкин посмотрел на эти три слова. Они висели в воздухе, такие же пустые и безжизненные, как он сам. Он не добавил «не жди» или «скучаю». Не посмел.       Он отправил.       И почувствовал, как последняя связь с тем утром оборвалась. Теперь он был снова только Пчёлкиным. Шестерёнкой. Инструментом. И это было правильно и привычно.       Он поднялся, кивнул Ашоту. Старик уже снова надел своё увеличительное стекло, погружаясь в вечность, заключённую в золотом корпусе. Витя вышел на улицу, и холод ударил его в лицо, но внутри было ещё холоднее. Он завёл машину и поехал, не зная, что делать с этой новой, страшной тишиной, что поселилась в нём после слов старого часовщика. Тишиной сломанного механизма.

***

      Космос лежал на спине на персидском ковре в гостиной своей квартиры на Остоженке. Глаза были закрыты, но сквозь веки он видел гигантское, расплывчатое пятно — зимнее солнце, низкое и безжалостно яркое. Оно висело прямо над крышей дома напротив, заливая комнату ослепительным, почти белым светом.       Он поднял руку, медленно, будто рука была не его, а чья-то чужая, тяжёлая и невероятно послушная. Между пальцами тлел косяк, от которого тянуло сладковатым, пряным дымком.       План. Мэри-Джейн, трава.       Не та дешёвая бодяга с района, которую он курил в юности, а чистая, пролеченная трава — «амнезия хейз», привезённая ему в подарок одним голландским дилером. Дорогой кайф для дорогих людей.       Он затянулся, задержал дым в лёгких, чувствуя, как по всему телу разливается долгожданная волна расслабления. Мир за стенами его чёрно-белой, стильной квартиры медленно терял свои острые углы. Тревога, впившаяся в солнечное сплетение с того утра, с того проклятого совещания, наконец-то разжала хватку.       Горящий Грозный. Голос Саши: «Пацаны горят к хуям». Бледное, как полотно, лицо Пчёлкина. Его ледяные слова: «Мы инструмент».       Он с силой выдохнул дым, пытаясь вытолкнуть из себя эти образы. Они упрямо лезли в голову, как назойливые мухи. Он снова затянулся, глубже, отчаяннее.       Уходите. Уходите все.       И вот, наконец, это случилось. Мысли замедлили свой бешеный ход, растеклись, превратились в ленивые, бессвязные картинки. Он снова почувствовал текстуру ворса ковра под пальцами — миллионы крошечных узелков. Услышал тиканье напольных часов в коридоре, и этот звук был уже не раздражающим, а гипнотизирующим, как биение огромного, спящего сердца.       Он открыл глаза. Солнечный свет больше не резал их. Он был плотным, как мёд, почти осязаемым. Пылинки танцевали в золотых столбах, поднимающихся от паркета к потолку, и каждая была целой вселенной. Он следил за их полётом, и ему казалось, что он парит вместе с ними — лёгкий, невесомый, свободный.       Вот он. Покой. Настоящий.       Не тот, что покупается за деньги в дорогих ресторанах или в обнимку с очередной пустой, но красивой девчонкой. А этот. Тихий. Безмолвный.       Он поднял косяк к губам, и его движения были плавными, как в замедленной съёмке. Кайф был не оглушающим, а обволакивающим. Он не уносил его из реальности, а делал эту реальность мягкой, податливой, лишённой своей убийственной остроты.       В этом состоянии к нему приходили странные мысли. Он думал о том, как лет в десять, во дворе, он запускал воздушного змея. И сейчас он чувствовал себя точно так же — тонкая, невидимая нить связывала его с чем-то большим и светлым, а весь ужас, вся грязь оставались далеко внизу.       На столике рядом с подносом со смолотой травой лежал его мобильный — чёрная, глянцевая коробочка, связывающая его с миром Пчёлкина, Белова, Филатова. Он был выключен. Впервые за много лет.       Пусть ищут. Пусть мир горит. Сейчас мне всё равно.       Он перевернулся на бок, прижавшись щекой к прохладной шерсти ковра. Солнце грело его спину. В горле першило от дыма, но это было приятно. Он наблюдал, как тень от вазы на подоконнике медленно ползёт по стене, и сейчас — это было самым важным делом в его жизни.       Он был Космосом Холмогоровым. Человеком, который умел смешить, заключать сделки и носить дорогие часы. А в этом золотом, застывшем мареве он был никем. Просто пылинкой в солнечном луче. И это было самым большим кайфом, который только можно было купить, украсть или вымолить у безразличного московского неба.       Он закрыл глаза снова, позволяя теплу и тяжести накрыть себя с головой. Всего на полчаса. Всего на один этот короткий, бесценный миг. Пока солнце за окном не начало садиться, окрашивая его побег в багровые, тревожные тона.