Близнецы Веснински

Шорох. Спуск парового молота ознаменует новое падение костыля. Встряхиваясь, зажмуриваясь с силой тысячи солнц, Нил получает ожог — столько раз встряхивался. Воронки переживаний растягиваются, но не вздумайте, что вследствие свидания Натаниэля, прихорашиваний различных, нет… (Пусть подобная мысль и гноит воспоминания) Виновато отягчающее напоминание: «Вы застряли в пространстве до реакции Эндрю Миньярда на собственное сообщение, карма». Осознание населения поезда, жизни, трогающей пассажиров в тот миг, как Нила выкуривают с криком «Подожди!». Теперь Нил промаргивается. Натаниэль шипит, сгорбленный над болючей конечностью (врач подсобляет, но тащится он до сих пор нагромождённый шлакоблоками). — В холодильнике лазанья, — заговаривает неожиданно. — Если захочешь выйти, ключи на полочке, — щёлкая брелками; они прорезают «благодатную» мелодию радио: церковный хор, Иисус, колокола и бубенцы. Натаниэль уходит. В ушах — шмыгание рельсов, заставляющее скукситься, заставляющее пережидать нетерпение в одиночестве. Зато Нил убеждается в существовании времени. — Хорошего дня. Зато Нил умеет ждать. - Натаниэль не терпит врачей. На самом деле существует целый сонм причин не терпеть. Ну, возьмите хоть во внимание, что он и сам раньше врачом был. Фельдшером, если точно сверяться. А дело это, на войне, не казалось благородным и мизинцу левой ноги.  Неприязнь предсмертного хрипа, мокроты, тянущейся с подбородков «солдат» (солдат… когда я не приближен к мафии, называть их так сложнее), была бесконечно длинна и бесконечно белёса (каким был цвет моего плаща до операций).  Пока я был в штабе, было терпимо, — думал Натаниэль; руки, покрытые ссадинами, жгучие ядерным антисептиком, порхали над окропленным болью кавалеристом. Сидели они на краю перестрелки.  Пока я был в тылу, было терпимо, — думал Натаниэль, потерявший уверенность, как звучит подаренное имя, как часто он думает отчужденно, хотя должен бы критически и остроумно.  Кусочки плоти, забитые под ногти, оставались сквозь года; между пальцами воображался глато, рядом — скальп. В носу бушевали больничная горечь, мускус, пот, в желудке — неизменный голод.  По крайней мере, чересчур жестокое впечатление отступило с приходом Аарона. Треск. Натаниэль встаёт со звуком сдувающегося перламутрового диванчика. Третья нога-трость встаёт следом. — Помни, что я говорил. Главное впрягать мозги, — подсказывает Аарон, подзывая жестом родителя, выжидающего первых «подвигов» малыша.  Натаниэль ненавидит белохалатых, но вместе с ним превращается в любовь и оказывается любим в ответ.  — Твой уровень зависит от ментального состояния. Как себя чувствуешь?  Ходули, отчего-то шатающиеся, отчего-то крещенные ногами, чуть шаркают.  Натаниэль поджимает пальцы. — Корпус сильно уезжает вперёд. Впоследствие чего принимает на руки их единственного, наилучшего домашнего — иронию, которую оба холят и лелеят: — Не знал, что у тебя есть колёса. Держа питомца за лапки, Натаниэль ухмыляется. — Они в ремонте… Внутренне облегчаясь: — Конечно, ты знаешь, как меня лечить, — думает, — точно… ты наблюдаешь за мной уже больше года, тот перерыв нам… ни горяч ни холоден. Скапливающиеся сгустки тревоги и малого разочарования тускнеют. Аарон подмигивает: — Тогда автомеханик со всем справится, — прямо-таки форменный мастак намёков. Настолько хороший в подкопных изречениях, насколько в диагнозе Натаниэля. Когда они заканчивают «тренировку», завалившись в постель, плеч касаются косматые крылья трепета. Аарон окружает лаской, в глазах его, извиваясь, пляшут кофейные цветы, сотрясаются демантоидовые островки, полные любовного сияния. Лепестки подпрыгивают. Когда Натаниэль приподнимается, среди них вкрапляется вопрос. — Я не ухожу, — говорит Натаниэль, — просто… любуюсь под новым углом. А голова сама по себе тянется ближе. Ведёт щекой по чужой (кою неправильно звать так, эта щека и ему принадлежит), наслаждается мягкой модуляцией родного голоса:  — Тебе напомнить как целоваться?  — Чего ты ждё… — следующим шагом Натаниэль встречает шторм поцелуя.  Аарон крушит его корабль. С придушенным жаром встречает борт кусачими скалами, взрывает морскую артиллерию.  Спину огибает бриз. Сама суть, всё существо дрожит действиями Миньярда старшего. Заштукатурившая нервы индифферентность лопается, обваливаясь; душой завладевает нежность. Бороться с которой Натаниэль не в силах. Скатившись по груди возлюбленного, он хрипит невпопад: — А ведь Эндрю до сих пор не встретился с Нилом.  Показанная горечь не печалит, не больше чем вчера, хотя вчера он не дёргал её из горла, не вырывал язык следом. — Всё ещё нет, — хрипит Аарон, одинаково полно разделяя дискомфорт.  Нейт перебирает их ноги, клюёт живую венку белёсой шеи.  Кто-то бормочет: — Что у них в головах… — кто-то из них, но голоса не определить. Ушные перепонки заглушают врезающиеся друг в друга сердца. Разморённые и блаженные.  Море ластит обломки судна.  -

Art is Dead (Bo Burnham) 

Сомнения терзали глаза и… соври они, Эндрю вырвал бы зрительный нерв, а если повезёт — побрал бы мозги.  Видение кажется сном, навалившемся к спине посредством бессонницы. Галлюцинацией.  Она ошарашивает смс:  «Хочу поговорить ещё раз, если ты тоже хочешь» — ослепляет.  Пир подземного мира поднимается в свет, подняв и гробницы, заливает Землю чёрным, а людей заражает чернью. Живое грабит оголтелый морок.  Белые полосы обводят контур предметов, предметы наполняются пустотой. Только телефон остаётся, черченный строгими углами, имеющий вес.  Профессионал самовнушения внушает себе распрямить спину и отбросить мысли, нагоняющие потовые айсберги. Эндрю не может позволить отуманить мозг, когда нужна чистая, незамутненная паникой реакция.  Не подсказанная кем-то — подобранная, слишком момент интимен.  Печатая ответ, пальцы выгибаются. После отправки оседают.  Эндрю закидывает голову на спинку дивана, ни единой мысли не посещает. - Свайп влево. Чат с «Цыплёнком» надавливает в груди теплом, долго шастать в телефоне никогда не приходится.  Последнее сообщение спрашивает:  «Через 15 минут?» — в переписке, наряженной гирляндой милого заигрывания и медицинских шуток.  Нейт не желает срамить их нежность дёрном, но…  Обязан заняться одним разговором:  «Было душещипательно переживать эту историю и, представляешь, в ней даже есть плюс: знание, что в мире целых две белых хмурых скалы» — сегодня в 18:59. — «Но милая только одна:)»  Телефон молчит пару декад, вроде бы сломанный даже, и всё внутри уже было размякает, как вдруг крякает уведомление:  «Вижу твой намёк через километры. Я ничего не говорил из-за сделки»  Цоканье подошв по ступеням, когда Натаниэль оббегает катакомбы собственной черепушки, складывает обрывки воспоминаний о сделках. Нужного не находится.  Пишет:  «Можешь не рассказывать, если это карается по договору, ну, или если не хочешь»  В этот раз Аарон над текстом долго не раздумывает, смс проникает его голосом в уши:  «Это моё решение, можешь не волноваться»  «В этом случае, внемлю, можешь не спешить»  Натаниэль планирует пялиться в телефон до времени, пока не придёт новое смс или не воскреснут динозавры. Заливаться теориями и фольклорными выдумками о прошлой жизни Миньярдов (ни в коем случае не накладывая вымышленное на настоящее) и слушать неутешный храп батарей.  Гудения дома, шёпот мыслей рябят в сознании, приземляя кротким бульканьем сточной трубы. Затем бахает хлопок. - Виды восточного Пальметто взращивают на лопатках крылья; новизна их шепчет «Беги быстрее», непонятно, мотивируя ли, пугая ли… Очарование неизвестности всегда было столько привлекательным, сколько и настораживающим. Герани на окнах. Набег небесных волн, холодный, ретивый воздух, ретивее остального, — возможно, потому, что последний месяц Нил нюхал лишь нечистоты и спирт, — значат свободу. Взгляд невольно мечется по окнам машин, разгуливается в пустых тёмных переулках — для послабления панической тревоги, когда-то перелитой ему заодно с алой кончиной Мэри. В тот день они бежали. Мэри была хорошей матерью, попавшей в обстоятельства, где хорошей быть запрещено; и расчёсывая вены, — теперь, правда, забинтованные, — Нил часто интересовался (будто ДНК могла ответить): зачем взяла меня с собой? Это было проявление воли? Забористой любви? Каким-то принципом? Благо, кремированная ответа никогда не даст. (Брр, вдохни поглубже, иногда прошлое набирает скорость точно как Флэш — слишком быстро, — от плевков воспоминаний становится не спастись и остаётся лишь искать успокоения) Нил останавливается, переводя дыхание; расхлябанные колени, приспособленные теперь только для лежания и смердения, напряжённо дёргаются. Горемычный пот заливает видение, но вдруг — в этой нелепой отстранённости — Нил думает: «увидь кто меня из знакомых, покатился бы со стыда» (кроме Эндрю, точно, кроме Эндрю). «И ты ещё нападающий в Лисах?!» — окрикнул бы Сет. Нил как раз возвращается, когда игривое «Ти-ти-ти-ти-ти-ти» мобильника разбивает водворившуюся тишину. Пишет Эндрю. - Нил тянет дверь и вваливается внутрь с шлепком рыбы. Рыжее пятно Натаниэля плывёт где-то поверх дивана, но он остаётся не важным сейчас, сейчас, с письмом Эндрю в кармане.  Щебечут голуби, милые предвестники судьбы.  Запах счастья развевается от одежды дальше, и, кажется, Натаниэль чует её. Энергию. Точно волк, дёргает носом, задумчиво качается и говорит, не поднимая головы от собственной информационной шкатулки:  Говнюк, у меня здесь такое случилось, хоть взгляни.  — Выглядишь странно.  Нил ухмыляется.  — Я встречусь с человеком, обидевшим меня… — говорит словами Натаниэля, — надеюсь, по ошибке… Выйди всё наилучшим образом, я бы даже познакомил вас.   (Фонтаны смеха разливаются по горлу, и Натаниэль чуть краснеет от мысли…  Вотт встреча выйдет. Аар вообще не актёр, а у Эндрю что? Не спалится перед суженным?)  Близнец ляпает: — Наконец, — немецким языком, словно бы шипя непроизвольно. Врубает английский: — Правда? Знаешь, если твоя ситуация сродни моей, то вы точно помиритесь.  Нил хмурится.  — Что?  — Что?  — Ты сказал «Наконец»? Почему? — подкрадываясь хищно.  (Чесотка неловкости подёргивает натаниэловы уши)  — Тебе следует вздремнуть, раз такое чудится, — изрекает близнец, разверзнув сидение тяжеловесным памятником.  Пелена раздумий на мгновение заволакивает глаза; Нил действительно размышляет, не верещат ли Боги, но он не верит в них, а значит остаётся два варианта: в психбольницу к снежным вязкам либо на допрос. Естественно, дорогого близнеца…  — Я знаю немецкий.  (Круто знаешь, — думает одновременно Натаниэль — признанный шут накалённых моментов. — Произношение обрюзгло до пиздеца)  Близнец откладывает телефон на журнальный столик, медленно, нагло оглядывая для засечки «психических отклонений».  — К твоему сведению, — встаёт, брызжа холодом, — я безобидно радовался твоей скорой встрече с каким-то там дорогим человеком. Не подумал в этом направлении? (Мышцы мёрзнут от преступления, сокрытия, у Кенго карающегося смертью. Ледяной кружок дула жмётся к плоти, шее.  Натаниэль шевелит обсидиановые валуны, заточенными мышцами поднимает закопчённый чайник) Следом — уже разливая чай по миниатюрным чашечкам.  — Ты всё это время из-за него грустил?  — Вовсе я не грустил.  Нил забирает чашку, впериваясь в заходящие и отходящие на её стенки волны.  — Ромашко…   Как вы могли понять, идиллию надрезают. Мелодия, поставленная рингтоном на номер «Цыплёнка», разносится и смеётся в порыве надменности. Спеси ей хватает, поверьте.  (Щекотя заднюю стенку, в горло проскальзывает нервное, чуть ли не эпилептическое хихикание. Натаниэль сглатывает)  — У тебя телефон, — Нил оборачивается.  В этот миг Смерть должна разодрать одного из…  Потому как Аарон нормален (насколько возможно) и панического удушья от фотографии на контакт не испытывает. Всегда подмигивая сонно, выставив вилку со спагетти, поднимает настроение… всегда, кроме… Они столбенеют. Дураки. Пропускают минуту, гремящую битами-гудками. А как та проходит — вновь тарахтят, включаются, работают. — Что это? — отчеканивая слова, разворачиваясь резко, спрашивает Нил. Щёки впадают, съезжают к скулам, углы заостряются, глаза расширятся.  (Натаниэль нажил-таки пулю, только ощущается это страшнее — напротив возносится Дьявол; рога его, рифленые, распускают яд из острых концов)   — Я объясню.  — Да лучше бы тебе объяснить, — ощетинивается Нил и, видно, напрягается до предела — до вопля половиц, поджариваемых бедовым огнём. — Потому что сначала ты ведёшь себя, как идиот, а сразу после получаешь звонок от человека… — замедляется на саму малость. Язык водит за щеками, колдуя, приговаривая: «слипнитесь, малые, молчите, розовые». Нил продолжает: — Ты радовался, что мы помиримся, но, возможно, расстались по твоей вине? — шёпотом.  — Не делай поспешных выводов, — зубы неслышно постукивают от холода, что странно, Натаниэль пылает. — Это не Эндрю, а его близнец.  Нил открывает рот, но не находит что сказать, и затыкается.  — Давай всё же сядем и выпьем чаю. Я расскажу.  - Вам пришло новое сообщение, желаете  прочесть? Да.  «Когда мы были совсем мелкими, как ты знаешь, с ним мы не были знакомы, и на почве отдалённости часто ссорились. Не могли понять границ друг друга, на протяжении лет пытались выудить — не узнать добровольно — вытащить информацию друг из друга.  Только спустя года мы придумали решение. Договор.  Задумка Эндрю, помню, как он выговаривал правила своим высоким детским голоском: «не лезть в личное, не приставать, но всегда предупреждать обо всём плохом, опасностях там…» — и ещё загагульками на листочке тоже самое нарисовал.  Это был наш первый договор, и он скреплял нас долгое время»  «И он воткнул нож в спину, какая прелесть»  Через минуты «Цыплёнок» снова написал, а написал он: «?» — и был обеспокоен тишиной на противоположном береге.  - Он не может выбраться. Пальцы увязают в засахаренной плёнке, восковые стенки стягиваются, унося воздух под дно, меняя на шипящие пузырьки.  Асфиксия порождает блёстки, и они помигивают Нилу.  Время капает по лицу, как мёд, этот мёд в соте-тюрьме повсюду. Напоминает, как пчёлы схватили за спину.  И проглядели лезвие.  Хорошо, формулировка поточнее…  Нил раскусывает Натаниэля, вернее, брат сам себя раскусывает, по воле случая. И за неимением другого выбора рассказывает: об Аароне, о расставании, о сделке с Эндрю.  «Ещё ты должен знать, он сам сильно волнуется… он боится твоей реакции» — вставляет напоследок, и Нил уходит, чтобы не превратиться вдруг в околелое животное, не вытаращить глаза, не раскрыть пасть в предсмертном стоне.  Сказать, что Нил злится — ничего не сказать; гроздья гнева заменяют органы, а скрежет челюстей гребёт эмаль с зубов. Вау, а ваш гениальный план мог правда сработать, только… Как Эндрю объяснял бы расставание? Зачем воскрешать отношения, если он сам и…  Утайки из навевают мерзостные воспоминания, вытаскивают из теневых углов, бросают перед глазами картинки. Вдруг чудится длинный дубовый стол, принадлежащий Хэтфордам (как всё окружавшее), Стюарт и плывущий пред глазами контракт женитьбы.  Нил трясёт головой, чтобы не выкопать впридачу, — эксгурмируя похороненные скелеты, — стрессовую ночь побега (до сих пор вызывающую судороги).  Думает: — Но выходит, Эндрю не хотел уходить? — и вздох срывается с губ, клубясь в крохотной, как клетка рубашки, кабинке. Барабанит вода, шум заменяет штиль в ушах.  Злость до сих пор дрёт разумность, но та плачущая, расколотая часть, полная воспоминаний, наконец успокаивается, и Нил находит в этом гармонию. Жидкие нити надежды струятся по щекам.

***

Нил эксплуатирует Натаниэля. Поступает… не так гнусно, как, должно быть, звучит, но без прикрас наседает на близнеца до накипа. Пока не удовлетворится. В результате «Голлуму» (на подобную запись Нил смотрит очень странно. Поясню, то был Эндрю) улетает сообщение: «Ты должен прийти сюда. ЖИВО. СЕЙЧАС» — от братишки. Словом, диктует Нил совсем не это, и всё же… идея принадлежит ему. Именно Нил говорит: — «Ты сказал, он хочет помириться? Тогда пусть едет сюда» — проваливаясь под бетон, кирпичи и развязную сырость. Вообще, он не прочь провалиться, как говорят, и под землю, но сей способности не имеет, а потому выжимает уединение из обстоятельств, из которых может. Довольствуется тем, чем может. Ну вот не надо сейчас прошлое вспоминать, — ругается в вибрирующей одиночеством прачечной. Пихает полотняный пиджак в стиралку, скребёт ногтями пластмассовую крышку. Будем честны, иногда он позволяет себе нагрузиться аморальным прошлым — настоящий человек, — но кто согласится проблеваться воспоминаниями за пару часов до решающей будущее встречи? Нил хлопает дверцей. Точно не я. На краткий момент картинка смазывается из-за морг… моргания. Кажется, будто впереди кто-то стоит, Нил даже разочароваться успевает: уже соскучился по мне? (Прим. близнецу) Но то отнюдь не близнец. Не убеждены? Протрите глаза, Эндрю прямо по курсу. Милый гвардеец, руки — пришиты по бокам, взгляд прям, на лоб наплыла складка озабоченности, только шапки медвежьей не хватает, а мог ведь маршировать на службе королевы. От (убийственного) образа трясутся поджилки, в ритме любого сломанного пианино начинает распад нутро. Сердце пенится и плывёт, как бомбочка для ванной, эффектно проседает во мрак. За концы шрамов дёргает неустойчивость, охватывает лютый страх падения. И поднятия. — Натаниэль рассказал тебе, — Эндрю прерывает смуту мыслей. Ты не такой умный, как думал, идиот… зачем было затягивать… это твоя фраза… Ты соврал мне! Когда успел научиться? Прошёл мои курсы? Ты догадался, ты тоже боишься? Вместо ожидаемого мяукания, рот молвит: — О вашей глупой сделке? Да. И я не понимаю, почему этого не сделал ты, — вполне уверенно. Глаза пялятся. Как не пялится на собственное счастье? В конусе парящего света Эндрю представляется вратами в мир, о котором Нил забыл. И если рядом стояла бы клетка рая (с пернатыми в дополнении), Эндрю был бы ярче, светлее и желаннее. Всегда. — А как бы это выглядело? Сам-то уверен, что вынес бы всю нашу галиматью до конца? Молочный луч преломляется. Режет глаза. За считанные секунды, такой божественный, святой, он поднимает над Нилом поле забытой ржи гнева. Нил задыхается: — Уворачивайся, — поднимая руку. — Я собираюсь ударить тебя. Но Эндрю не шевелится, не уворачивается, словно приказывая: бей. Чизкейковые глаза блестят. Волосы, итак вздыбленные, как у оленя, поднимаются. Погрубевшие с течением лет ладони дёргают нитки штанов. Кадык мотается туда-сюда. Эндрю готовится к боли. Но лишился ли Нил ума, чтобы причинять ему боль? Кулак впечатывается в собственное бедро. Нил говорит: — План не сработал, потому что ты ошибся в расчетах на километр, — дёргая головой. — И… видимо, тебе придётся провести со мной как минимум вечность, ты так плохо меня знаешь.