Близнецы Веснински

Strange Time

(Matt Maltese)

Кафе, в котором они оказываются — «Сладкое побоище». Аарон не совсем уверен, почему управляющие выбирают именно это название — большинство выпечки здесь смешано со фруктами. Абрикосовое суфле. Вишнёвый рулет. Крокеты в малиновом соусе. Мусс смеси шоколада и черники…  Место отличается от ретро-кафе, которое Аарон упоминает одним из последних разговоров. То на практике слишком подвижное, с неустанной музыкой, и потому парни берут спагетти на вынос, ища лучшее место.  Нат говорит: волшебная часть «Сладкого побоища» состоит в Рождественском пудинге, подаваемом вне зависимости от времени года. Впрочем, Аарон шествует сюда только благодаря нему.  Складки кофты изгибаются вокруг рельефной спины и плеч друга; джинсы, растянутые внизу как на распорках, облегают бёдра, показывая аккуратные, мягкие мышцы.  Поджигая желание смять сахарные губы пропащей любви, наверное, всей своей жизни, Аарон четвертует мороженое.  — Мм, честно говоря, — произносит Нейт сливочным языком, — я так соскучился по чему-то, отличному от донатов… Почему в кафе рядом с больницей только они и Twinkie?  Аарон пробегает по столу лёгкими пальцами, позволяя мозгу медлительность и, замученный приторной ванилью на кончике языка, бросает кремáнку в Нейта.  Предполагает:  — В операционные дни врачи могут работать по 10-12 часов. Они явно нуждаются в этом, — фырк, — хотя я удивлён, как однообразный ассортимент не заставил их блевать.  Нат ловит порцию мороженого.  — Ты не можешь утверждать, — с двоякой улыбкой. — Точно, — должно быть он шутит: — повреждённые языки не чувствуют вкуса, вот почему врачи в операционных, а не на коленях перед туалетами.  — Из собственного опыта выносишь?.. — финалит тему. И беседа тихнет, переплетаясь с гармонией миром созданной: пальмы растят веерные листья; птицы, играя крылышками, клюют клумбы; воздух распускает тепло, так что свечи могли бы покапать воском.  Но внезапно.  — Кстати об увечьях… Когда Эндрю собирается отстроить психологическую дыру Нила?  Аарон глупо оглядывается, выдернутый из атмосферы, будто встаёт в тупик кукурузного лабиринта. Ветерок огибает качающиеся маисы.  Неопределённо шуршит: — В этом месяце?.. — брат — гад — наверняка и сам нихера не знает. — Не то чтобы он докладывал мне.  Нат выглядит скептическим.  — Это его план? — будто в рупор брякает; труба гудит, и расширенный конец её сбивает тон, теперь неаккуратный. — Оставили волка с зайцем… Разве нам не следует обсудить детали вместе?  Следует, да вот вряд ли получится. В силу секретности и контроля, девственно преданных Эндрю — чёртовы пуританки, — всё, что получится найти на месте клада лабиринта — железная, строгая нравом, статуя брата.  Но если Аарону достаточно обещания, Нейту — нет. Он едва ли знает Эндрю, а довериться парню, принимаемому за могильщика, увольте…  — Кроме того, — продолжает Нат. Красные тени ложатся под ресницы, как если бы веки подкрашивались по утрам. — Нил не собирается возвращаться в общежитие.  Аарон привлекает к информации внимание, сей кусок особо интересен по пунктам: а) Эндрю ничего из сказанного не знает; б) Нат странно ёрзает.  — Нет? И куда он собирается податься?  — Он гостит у меня.  Переменные паузы в диалоге кажутся нелепыми.  — Хорошо, — дёргает бровями. — Он плохой сосед? Ты выглядишь нервным.  Парни встречаются взглядами, светло-карий оттенок и ярко-голубой, светящийся, как у ребёнка, рискующего побегом в прятках. Аарон диагностирует его, держась молодцом, но только до следующего предложения:  Всё так плохо, что Нейт хочет поделиться с кем-то? Он не делает всё просто так, хочет переночевать у меня? Нужно ли позвонить Ичиро, если всё серьёзно?  — Знаешь, мы хотели съехаться до расставания, и я подумал, может, ты против, что теперь я живу с Нилом.  Бес хватается за пожитки контроля, но власть над эмоциями истончается, как кусок масла по слишком большому ломтю, и — наблюдая за этим, как за Девятым Валом, — перехватывает дыхание. Выражение лица любви напоминает ночь Хэллоуина. — Почему я должен быть против? — спрашивает Аарон подобранным голосом.  — Мы не обсуждали это, наш переезд… восстановку отношений. Ты бы не хотел восстановить их?  Трагическая сцена получается… Будто мелочь стучит по асфальту, звуча звонко, отрезвляюще. Старая привычка скребёт под языком бормотаниями, пытающаяся оправдать ситуацию.  Хочет ли Нейт отношений или щупает почву, чтобы знать намерения Аарона? Так или иначе, ожидание — слишком тяжёлая ноша, чтобы не попытаться проскользнуть к свету правды и счастья. Возможно, находящихся с разных сторон. Аарон рискует, тихо, как если бы стены подслушивали: — Нейт, я думаю о тебе почти всё время, каждый миг этой жизни.  И если кто-нибудь когда-нибудь скажет тебе, что я не хочу всё вернуть, «кто-нибудь» будет самым большим лжецом.    На него уставляются две большие, остроконечные звезды; волосы треплются, сияя сусальным золотом, пока рот в неверии распахивается. Нейт посмеивается, пытаясь приспособиться к неловкости и любви, заставляющих и самого Аарона краснеть до кончиков ушей.  — Тогда я могу считать это свиданием? — спрашивает Нат.  Маленькая улыбка вырывается изо рта. — Думаю, ответ будет тем же, что и на вопрос: «Могу ли я продолжить звать тебя „Нат“ вслух»…  

***

Supermassive Black Hole (Twilight Soundtrack Version) Muse

Жёсткий ботинок вспенивает грязь, когда в небе вспыхивает молния. Чёрное небо, ничуть не смущая, вьётся тучами, как будто Небесный пастух не справляется с загоном тяжёлых овец.  Брызки слякоти засыхают на джоггерах, и клич Йап (YAWP) облезшей, пернатой вороны щиплет уши, когда Эндрю с хрустящим рюкзаком (наперевес любого 80-фунтового), подходит к забору.  Это то действие, в которое он вливает всю ярость, огонь, раздражение, что держал внутри. Стиснув клыки, издавая горловой звук, подобный рёву тёмного джипа позади, Эндрю перекидывает рюкзак через плечо, ударяя о каменные ограждения, и швыряет в Грязную реку.  Эндрю осклабивается, пока глаза почти светятся в наслаждении, а мышцы вздымаются в неге.   Выпивка отнимала контроль и, отмоченный в ней, как настоящий алкоголик, Эндрю выливает дрянь нахуй.

***

Надо же, а ведь Чёрные дыры так могущественны, буржуазно-аристократичны в своём кругу, смерть от них плоше зомбирования. Та область, гравитационное пространство которой настолько велико и царственно, что никакой Уэст Болт, никакой гепард не обгонит её тёмной силы.  А если засосёт…  Ни кровинки, ни косточки не останется, — думает Эндрю, в забвении проводя пальцами по деревянной ложке, и промаргивается.  Редеющий, расплывающийся от помешивания, меланж продолжает двигаться по часовой стрелке, глотая посыпку-корицу и маленькие маршмэллоу. Напоминающее убийственное Нечто.  Всего лишь напиток. Эндрю вздыхает, вновь погрузившийся в глубины собственного сознания.  Честно сказать, интерлюдия — перерыв, взятый на подготовку нилиных нервов — ужасна.  Неуверенность в дате, которую кролики выбирают, чтобы возвращаться в норы; сексуальное воздержание Аарона (и Натаниэля); скука, тяготой и густотой напоминающая трясину — всё выводит из себя.  Кроме того, Эндрю возвращается в кампус.  Зачерпнув и облизнув пену в качестве пробы, он прислушивается к пространству: скрипу полов, шлёпанью бутсов, чавканью бутылок с водой.  Небольшой хор несуразного звучания наполняет соседнюю комнату, но арка отделяет их и… кажется, Эндрю остаётся незамеченным.  — Хоббит ещё не вернулся? — слышит, будто сквозь бремя океана. Уши невольно навостряются.  Ах, беготливые кролики.  Мерзопакостный Сет продолжает: — Не слишком ли долго он пропадает? — по натуре придурковатой говоря громко, ничего не видящий, ничего не боящийся.  Эндрю заносит ложку над меланжем.  Конечно. Как можно упускать Лисов? Продавшие душу совести, прокачавшиеся в наглости, они подбираются к границам ближе и ближе. Возможно, Лисы уже достаточно сопредельны, чтобы выбить ответы.  Бульк.  Без Нила «стая» становится тряпичной и едкой.  — Тренер продолжает молчать, — отвечает Бойд. Эндрю едва не морщится, оттого чиста была грусть этого парня. Возможно, она бы даже выстояла катаклизм — грёбаный щенок — или радугу.  Так или иначе, Эндрю не уходит, и лишь шарики полистирола хрустят ответом на спрятанное уныние.  — Даже не вспоминает… — цокает Гордон. — Но смотри-ка как быстро нашёл замену! — и стаптывает полы каблуком, представляя себя во всём блеске. Как крутящаяся на коле свинья.  Вот бы яблоко ещё было.  Бойд фыркает: — Тебе ли тягаться с Исполином? Преданный дружок.  И на мгновение в комнате ершится тихий смех. Шорох. Хлопок тумбы.  — Ты бестолковый фарвар, — говорит  Кевин, голос хрипит, будто потрескавшийся ржавью барды.  Впрочем, надолго в беседе он не задерживается, бормочет «проигрыш, проигрыш, проигрыш» и проходит мимо — прямо за арку, на Монстринский диван. Если, заметив Эндрю, Кевин и поднимает брови, то это остаётся проигнорировано.  — Но уж получше невидимки, да-а? Вглядитесь в тени, — хрю-хрю. — Может, Нил теперь среди них? Если не получится, позовите Миньярда, — хрю-хрю. — Этот парень достаточно странен и эмонен, чтобы призвать при…  Эндрю не слушает дольше, сосредоточенный на дыхании. Ему не интересна иерархия капиталистического общества, тем более не важна Лисья роль.  Когда число вдохов доходит до тридцати шести, а уши превращаются в гудящие трансформаторные будки, меланхолично опущенные и наточенные одновременно, на ближайшее к нему кресло садится Рене.  Лёгкое покачивание воздуха и запах тайка показывают приближение, и Эндрю различает местонахождение подруги за несколько минут до того, как видит её облик. Впрочем, всё же прослеживает след круговых оборок её юбки.   — У тебя была плохая неделя? — к сожалению, никто не может контролировать все события в этом мире. — Maserati пропала с парковки, — «вместе с Нилом» добавил бы любой другой, — и ты выглядел обеспокоенным. (И если бы вы спросили: «как это чувствуется?» из любопытства, то Эндрю бросил вас в тесный праздничный костюм, а после поместил в жаркий климат Пальметто) Хотя Эндрю поправляет те зоны, которые были доступны для поправки, контроля до сих пор катастрофически не хватает.  — Я не был обеспокоен. — Хочешь обсудить это?  Вероятно, следовало бы поблагодарить Рене за терпение и время, которые она даёт, чтобы разобраться с Проблемой, или за доверие и веру, что Эндрю справится.  Она напоминает медсестёр из мелодрам: в розовых приталенных платьях, пропахших детьми, и с перманентом. И одновременно кондитеров: мягких, чуть пухлых, наклоняющихся, чтобы услышать заказ (ответ) лучше.  — Держи старшекурсников в узде.  Это не согласие или что-то, показывающее Рене продолжить разговор, более того, Эндрю близок к рявканью, но он выпускает это. Проделывает дыру в механической покрышке.  В защите, но так ли это плохо?  Рене по-доброму мычит, проваливаясь в кресло. -

Ночь

ssshhhiiittt! 

Эндрю не разменивается по мелочам, не состоит в группе трепачей и, откровенно говоря, странно подавать заявку на вступление сейчас.  Эндрю привык всегда говорить правду — даром что часто она не удобна для окружения, — однако ж именно он избегает встречи с Нилом, опасающийся истерики и вовсе необязательных необдуманных поступков.  Чем благоприятнее становится обстановка, чем меньше Нил принимает театрализованных решений, тем тяжелее воздух входит в лёгкие — Эндрю не может надеяться на счастливый конец.  (Напряжение и скапливающаяся сгустками агрессия, кажется, лепят из тела репрессированный конструктор деревянного сорта)  Эндрю боится не разбитого взгляда, не игнорирования, он страшится поменявшегося отношения, дерьма, рухнувшего на состояние Нила из-за гротескной истории с близнецами; боится, как оно закрасит их переглядки неловкостью, а искру растворит, словно туман.  (Жутко будет наяву повидать отчуждённость Нептуна в заиндевелых глубинах Нила, ощутить желание остановить время и присесть, чтобы прождать заключение этой эры и следующей, и следующей, до конца мира)  Безнадёжность ситуации подобает захоронению клаустрофоба живьём, мраку, тяжкому шероховатой крышкой гроба, и мелкодисперсной пыли, наполняющей грудь паникующего.  Разум требует свежего дыхания — бриза, раздувающего раскалённый дневными лучами солнца песок. Самого малого шанса на успех.  Поэтому Эндрю обращается к Натаниэлю — для напоминания нулевой вероятности хэппи-энда (ведь как, вот скажите, как можно надеяться на любовь).  — Знаешь, если твоя проблема — излишек скуки двадцатичетырёхчасовых суток, мог бы уже найти себе хобби. Тем более, баскетбол, разве вы с Нилом не входите в какой-то спорт-кружок?  Эндрю не поправляет «баскетбол» на «экси», в самом деле, эта рыжая копия достаточно отхватит от собственного придурковатого близнеца.  Натаниэль присаживается, (кажется, они были на складе для новой стиральной машины) продолжая трактовать тем голосом, напоминающим наркотики и джаз: — Я могу придумать попсовый сюжет свидания и, знаешь, даже не потребовать денег или лавр. Как тебе троп «Баскетбол сближает»?  — Трать энергию на то, что не подтолкнёт меня задушить тебя.  Натаниэль смеётся (грёбаная водная пищалка).  — В порядке твой Нил. Ест йогурт, смотрит тупые сериалы по TV и ломает стиралки.  Было столько пустого отчаяния, которое Эндрю легко мог заполнить одним взглядом на Джостена.  Что ж, он мог только спрашивать.  — Его подъём? завтрак? процент радостности по утрам? дневной сон? разминки-пятиминутки? сгорбленность за столом? — как поживают? — Ты его бульон, так донеси весть до министерства стратегического плана. Эндрю отбивает ритм слов, звучащих (как бы с иронией) насмешливо, медленно. Поднимает брови на искажённый рот собеседника.  Представленный чартом, список координат был основой, по которой Эндрю двигался еженедельно и знал как ориентироваться всего по нескольким точкам. Пара несчастных сведений могла легко успокоить, могла легко определить духовное здоровье Нила.  Вот только это был брат Нила.  — Министерства «жирной и углеводистой пищи» ты хотел сказать? Потому что от тебя становится тошно, — говорит, словно тинейджер. — Ты пытаешься следовать системе, заведомо оставляющей тебя продуть и вылизывать кал. Я не даю советов и это не совет, это развилка, где нужно выбрать сопливое отчаяние или риск. Или иди до конца, или сдавайся сейчас.  Убеждённость и вера воспаряют где-то в груди, ставя нутро верх ногами и заполняя клетки твёрдостью (как, вот скажите, как можно было подумать об отступлении?).  Чёртова ораторская кровь Веснински.

***

Было написано под песни Aleca Benjamina (альбомы «These Two Windows», «Narrated for You» и не только) 

Провода хлопают по плоской кровле, скрипят деревянные бочки, за окном вопль ветра разбрасывает хлёсткую порóшу, — явления, (казалось бы) способные вернуть осмысленность, оставляют в небытие.  Нил втягивает густой запах гхи и джема, честно говоря, здесь, в больнице, он чувствуют себя больше пришельцем, нежели пациентом.  Лица, природа, здания, гравитация для него покрыты едва видной корочкой: настом, затуманивающим рассудок и стимулирующим головокружение.  Здесь нет никакого дела (ничего живого — нужно добавить), только вечные мысли и шкура Капитана Америки на плечах.   Медленный говор медсестры вибрирует за дверью, и Нил ловит себя пытающимся расслышать фразу, будто наблюдает Немой кинематограф, совсем не смысля в области кино.  Мозг настолько отстал из-за аварии или он подхватил анемию, валяясь на холодном мокрым бензином асфальте? Вздох. Время показывает 7:53. Последнюю неделю ориентироваться по нему невыносимо сложно. Нил теряется, будто падая, проезжается лицом по короткой, мокрой траве. А встать ему помогает привычка (не Эндрю, не Эндрю, он больше не появится, не сверкнет элегическим взглядом) — автопилот, морщащийся от восхода солнца и ведущий по утренним процедурам.  Сам же Нил, сознание, перманентно бездельничают, врубаясь пару раз после полудня с вопросами «что за хрень? я потерял любовь? меня нашёл близнец? как так вышло?» и вновь увядая.  Но (вопреки всему) сегодня внутри маленького сердца танцует ликование. Дата выписки.  (Дата выписки, дата выписки, дата выписки)  — Когда выберешься отсюда, что сделаешь первым делом? — спрашивает близнец, ёжась в свете бодрящегося солнца, весь такой сонный и вязкий.  Нил лишь плечами пожимает.  Раньше он мог бы рисовать схемы и составлять стоячейковые системы, куда, каким образом нужно пойти, но то было до Пальметто. Теперь от муторной подготовки и следа не остаётся.  Посмотрю план эвакуации, наверное, — думается с ленцой в увязке с храмом «Скрытность», забытому (как Нил надеялся) в последний дивный год.  — Вдохну полной грудью, — отвечает парень в итоге. — Так, что небо перед глазами закружит.  - Дразнящий запах специй щекочет в носу, что-то отличное от духа больницы насыщает бренные лёгкие, поднимая психологически.  — Чувствуй себя как дома, — глухо пропевает гостеприимный близнец. Дверной замок щёлкает, но никакая кровь не проливается, Натаниэль не рвётся скальпировать Нила ржавым лобзиком, Нил не принимает защитную стойку (хоть какой-то Веснински оказался адекватным, — думает он, укрощая заячье сердцебиение и позволяя разумности наполнить жилы, как весенние дожди наполняют кости павших зверей).  Стараясь не паниковать, что лишь сейчас понимает потенциальную опасность ситуации, — грёбаные обезбаливающие, — Нил ловит запасную пару ключей.  — Это ключи… моего хорошего знакомого, — делится Натаниэль. — Он не в городе, к нам внезапно не зайдёт, так что не волнуйся, — шествуя к ванной. — Тебе нужна экскурсия?  Наконец, Нил обращает внимание на окружение (смотря не быстрым расчётливым взглядом, где, где, где ловушки, а медленным, насыщаясь атмосферой).  Преисполненная красками, гостиная напоминает студенческий кампус: хаотично разброшенные гранки, симфония естественного прозябания, сток непосредственности… — творческий беспорядок также присутствует.  — Направо пойдёшь еду найдёшь, налево пойдёшь — туалет обнаружишь, — скандирует Натаниэль, затихая в шуме проточной воды. — Заблудишься в трёх соснах, кричи, — пока Нил озирается; ноздри трепещут, словно у лошади, заслышавшей трещотку гремучей змеи. — Хорошо?  — Конечно. 

***

В квартире Натаниэля едва ли хватало места почтовой марке, столько пространства отводилось безделицам: коллекциям баночек сока, блёсткам, творческим наборам прикладного ремесла (в полиэтилене и открытых), — так что Нил расположился на диване (как когда-то с Ваймаком), аккуратный к идее любого сожительства.  Не то чтобы Натаниэль был плохим соседом. Он застилал кровать, чистил зубы и работал за компьютером по крайней мере пять часов в сутки, этакий американский честняк. Да вот был в его движениях какой-то самобытный бзик, корявый, но не броский, первый раз хрен заметишь.  Скажем, просыпаетесь вы посреди ночи: лунное сияние сползает по краснощёкому, сальному кошмарами лицу — вашему. Бывает, случаются кошмары. Приходится счищать с лица пот и шмыгать к ванной вялыми ногами.   Калейдоскоп перед глазами напоминает сон и детство одновременно; память переносится в те времена, когда вы только учитесь самостоятельно подтираться и всё ещё боитесь ужаса шкафных тварей.  Акустический шум реальности доходит до вас только в ванной: перед акриловой раковиной и вычищенным циклопическим зеркалом над ней.  Отражение цепляет взгляд на пару минут, поколь сверхбыстрое биение в груди успокаивается до фригидного тиканья, а утробный рык живоглотов (пыхтящих в аромате улизнувшей добычи) становится рокотом.  Как вдруг вентиляция (со слабым светлячком внутри) ржаво хрипит, обрываясь, после чего в зеркале темнеет силуэт, разирая рот и булькая.  Его гриснец в черноте кажется пылью могильных плит, зубы щёлкают, точно злобно-насмешливый, сардонический смех. Подбирается он тихо, как могут только мертвяки — что кожа холодеет.  Свет включается, вулкан извергается.  — Ты не трогал мои сливки? — спрашивает появившийся из ядра мглы близнец, красные волосы вихревыми волнами спускаются по плечам.  Вы промаргиваетесь (как, какие сливки?!), тряся головой, а в ответ «Хорошо» — с лёгким тоном и щелчком пустого баллона.  Продрогшие, но задумавшиеся, вы не смыкаете глаз до утра. 

НУЖНА ЛИ РЕАКЦИЯ НА ТАКУЮ ФРИВОЛЬНОСТЬ?

- Нил взаправду думает над отношениями, пока гостит у Натаниэля, словно кто-то ожидает этого; но как он может разрешить ЧП, если сидит в бункере, огороженный от Лисов, Эндрю и всего, в чём мечтает покопаться, как енот в мусорном баке?  У близнеца в квартире прямо-таки БОЛЬНИЦА, свободных часов больше, чем конфет в прикроватном ящике, и сколько Нил ни старается забить расписание: бегает, скупает йогурт в пюр-паке, смотрит CW (американский телеканал), готовит, хозяйничает, — ничто не затмевает чувства неосведомлённости. Будто в детстве, когда после сказанной «Жопы»… или «Кретина»… или «Фака» (что уж говорить о сочетании адских «Остаться без головы» и «Побега») по спине ложится удар, а ты даже не знаешь за что.  Короче, Нил хочет действовать, но — оксюморон! — тревожить Эндрю не намерен; тому, точно раскалённому вулкану, приписывается пара-тройка зим остыть (может, месяц — переводя с природного). Тем не менее, выдержать внушительный срок без любопытства не выходит. — Здравствуйте, — кричит он дверному глазку, потому что это единственный способ узнать, это выбор остаться ребёнком или аккуратно возрасти. — Это я, Нил.  По подъезду проносится раскатистый отзвук метала, распахивается стонливая дверь. — Не схлопнулся?  Знакомый и милый тренер, — насколько милым может показаться коренастый мужчина, шаркающий тапочками и светящий татуировками-огнями, — является в проёме.  Нил приосанивается, но Ваймак от никудышного актёришки кажется лишь более надсадным, будто родитель, взглянувший на измазавшегося дерьмом ребёнка.  — Здоров, как бык, — отвечает Нил, заставляя надеяться, что бык не дёргается в судороге. — Можно зайти?  — Как будто вы когда-нибудь спрашиваете… Проходи уж, что встал.  Кроссовки прохлюпывают (влажная весна) к порогу и спешат оставить владельца — полы внутри слишком чисты, такого рода обувь не вписывается.  Владелец обуви тоже не вписывается — пропахший прелой листвой, походит на мрачного отшельника, а кругом — добротная мебель и свет, свет-свет-свет-свет-свет.  — Не могу понять, ты выглядишь лучше, чем в прошлый раз, или хуже, хотя явно опрятнее…  Опрятнее?  Когда тренер видел Нила грязным? В больнице? Но Натаниэль притарабанил шмот прямо туда, к тому же, постоянно ошивался неподалёку, оу…  Нил качает головой, стряхивает нужду объясняться. Говорит: — На самом деле, я хотел узнать как обстоят дела в Пальметто. Как там Лисы? — тоном, будто по известняку скоблят.  — Жили б без ссор, души бы в них не чаял… — Ваймак прерывисто вздыхает, точно древний старец, ждущий последнего отправления в отпуск. — Но ты говоришь конкретно о Миньярде, верно?  (В сознании загорается элегический карий взгляд, и поджилки сотрясаются от темы, с которой Нил (вообще-то) пришёл сюда. Если бы барабанная дробь и подогревающий ритм существовали не только в кино, то сейчас они бы постучали по нервам)  — Вы расскажите о нём?  — Теперь он играет в Экси, и я не рад. Подумайте какое счастье! — возгласил бы любой фанат Экси, знающий Лисов только по растекающимся помехам телека. Но Нил отваживается причислять себя к той ветхой группе настороженных, которые никогда не поверят чему-либо лишь по разговорам. Они бы единодушно подняли брови и скептично ответили: «А я вчера динозавра видел, что ещё расскажешь?» Да взгляни ты! Вратарь двигается! — продолжал идиот, но к экзальтации Нил не приблизился бы даже на дюйм (как если бы прознал об активности Эндрю в прошлый сезон хлебных дождей). Нил знает Эндрю. Ваймак двигается к кухне и вклинивается меж облака мыслей, зависшего над сознанием неясной мембраной. — Знаешь. Ты заставляешь меня нарушать правило «не вмешиваюсь в личную жизнь», — честно, говорит о бреде. Нил не хочет тратить время на убеждения, вроде «Вы же знаете, что лучше отца для Лисов…» — давно выясненные… казалось, упорядоченные. Строптивый, Нил гнёт свою линию. — Он выплёскивает злость? И несмотря на сказанное, тренер делится мнением: — Просто… — заминка, в которую дельфин успел бы перевернуться на живот, — ждёт тебя.

***

«Просто… ждёт тебя» — заколдовывает разум ещё долгий период. Как последнее письмо воина для родственников, — когда слова не могут обрести смысл, сколько бы ты их ни крутил.  Легко подумать, что Ваймак опирается на знания старой связи Нила и Эндрю (теперь ветхой, словно последнее дуновение благовоний). Но тренер не глуп, наверняка видел раздор…  Нил безвольно опускается на диван, удивляясь, что номер оказывается доступным. Взгляд блестит, как у мокрой рыбы. Быстро пишет смс, и бросает тёплый мобильник на грудь, каждая клетка внутри компульсивно дёргается.  Зуд прокалывает кожу, но Нил травит вину, заходя за пределы этой вселенной. Честно говоря, он рассчитывает на блокировку.