Sancta Lilias

Тэхён в последний раз проверил карманы толстовки — телефон, ключи, деньги на месте — взъерошил волосы, чтобы добиться небрежности, и вышел на улицу. Мама, закутавшись в плед, читала на скамейке возле дома. В книге, что она держала в руках, Тэхён, к своему удивлению, узнал «Гертруду». — Это должно лежать в моей комнате! — Я взяла её вчера, пока ты принимал душ. Нельзя было? — Зачем ты вообще заходила в мою комнату? — Захотелось почитать. У тебя, я помнила, небольшая полка была с книгами. Вот и заглянула что-нибудь выбрать. Если под книжной полкой она имеет в виду кучку из семи книг, пять из которых — сборники с репродукциями картин, то да, у Тэхёна в комнате есть небольшая полка с книгами. — И как ассортимент? — спросил он, не скрывая насмешки. Однако мама уступить в сарказме никак не могла. — Богат. «Гертруда» — главное сокровище. Откуда она у тебя, кстати? — Друг дал почитать. — Понравилась? — Я пока не закончил. У меня там закладка в самом начале лежала, ты разве не заметила? — Закладка? — мама удивилась. — Не было никакой закладки. — Как это не было? Она же… Тэхён опустил взгляд. Небольшой прямоугольник со знакомым рисунком лежал у мамы под ногами. А вот и она — погребена. Видимо, упала сразу, как мама открыла книгу. — Прости, — пролепетала она с отголоском вины. Тэхён вздохнул. — Забудь. Мне всё равно пришлось бы читать её сначала. Он не притрагивался к «Гертруде» больше месяца. Первоначальный план «десять страниц каждое воскресенье» дал первые трещины, когда Тэхён предпочёл чтению прогулку с Чонгуком. Потом было похмелье матери, а после — мероприятие в школе. Спустя несколько пропущенных воскресений привычка наслаждаться книгой в лучах утреннего солнца исчезла сама собой. Прикипеть к тексту он не успел — это же не сериал, в конце концов, который увлекает за пару остросюжетных серий. Воспользовавшись минутой тишины и спокойствием на лице сына, Ёнсон спросила: — Это Россетти? Она указала на девушку с мёртвым взглядом. Тэхёна позабавило, что мама спросила про автора картины на обложке, но не про автора книги. — Ага. — Мне нравится Россетти. Особенно его «Офелия». — Вообще-то, «Офелию» написал Милле. Но позировала ему будущая жена Россетти, если это что-то для тебя значит. Мама издала своё фирменное «оу» и провела ладонью по обложке так же, как это делал он каждый раз, когда закрывал книгу. — Мне нравится Офелия, — произнесла она тихо. — Персонаж? — Картина. Мне нравится то, как живо на ней блестят мёртвые глаза. Насколько же разные порой вещи привлекают людей в искусстве: Тэхёна завораживала смерть в живом, а маму — живое в смерти. Он не стал говорить, что, вообще-то, Офелия на картине Милле, как ему казалось, изображалась ещё живой, пусть и простившейся с миром, готовой принять неизбежную судьбу; это её последняя секунда перед проигрышем, застывшее мгновение, где сила духа переходит в слабость тела. Тэхён ощутил несвойственное ему сочувствие по отношению к матери. Захотелось протянуть ей руку, вытащить на берег и избавить от шекспировской судьбы. — Не хочешь сходить с нами на праздник? Он случайно прикусил губу изнутри, поторопившись избавиться от предложения, способного сделать сердце мягким; почесал за ухом, с нарочитым равнодушием посмотрел по сторонам. — Какой праздник? — Белтейн. У статуи Келпи будут жечь костры. Задумчивый взгляд не скрыл её усталости. Она лишь приоткрыла губы, а Тэхён уже услышал будущий ответ. — Я лучше отдохну дома. Устала. Нет желания куда-то идти. У её отдыха всегда есть спутники, ни одним из которых не является сын. Джонни и гранёный стакан — этого достаточно. За спиной раздался шум. Веселье вырвалось на улицу, когда у соседнего дома распахнулись двери. Супруги Чон, держась за руки, шли по дороге и говорили что-то сыну. — Здравствуйте! — поприветствовали они Ёнсон, когда поравнялись с домом. Дахён вежливо кивнула. — Вы с нами на праздник не идёте? Ёнсон улыбнулась настолько приветливо, насколько ей хватало сил. — Нет. Не люблю многолюдные места. Присмотрите за Тэхёном, ладно? — Конечно! Можете не беспокоиться. Он с нами в безопасности. Улыбка мамы показалась Тэхёну вымученной и усталой. Вся она сегодня выглядела именно так. Казалось, из неё выкачали всю жизненную энергию, а образовавшуюся на её месте пустоту заполнили болезнью. — Проведи время хорошо, — сказала она, легонько коснувшись его руки. — Ты тоже. До парка «Хеликс», где намечался праздник, от их дома было около полутора миль вдоль реки Каррон. Родители Чонгука предложили отправиться пешком. «Прогулка полезна для здоровья, — сказал мистер Чон. — К тому же до заката в парке делать всё равно нечего, костры жечь так рано не начнут». Дойти до парка можно было за тридцать минут, но он предложил ещё сильнее сократить путь через лес. Кто знает, может быть, боялся встретить призраков на берегу или просто мечтал пройти мимо статуи в виде огромных губ в центре лесного массива сообщества Эбботшоу. «Любовь и поцелуи» — отличное место, чтобы ненавязчиво признаться кому-то в чувствах, пробежав по выступам — неважно, металлическим или живым. — О чём думаешь? Они как раз свернули от реки в сторону леса. Родители шли впереди, а Тэхён с Чонгуком плелись следом на небольшом расстоянии. — О том, как хорошо ты выглядишь сегодня, — сказал Тэхён в своей излюбленной чуть заигрывающей манере. Чонгук был в том же джинсовом комбинезоне, что и на Хэллоуин, в круглых очках и новеньких кедах. Из отличий во внешнем виде бросались в глаза разве что клетчатая рубашка вместо полосатой кофты и отросшие до плеч волосы. — Вспоминаю о нём только по праздникам, — пояснил Чонгук, разглаживая джинсовую ткань. — Правда теперь он неизбежно ассоциируется у меня с Хэллоуином и тобой. — Вот как? — Ты сам разве не вспоминаешь обо мне каждый раз, когда видишь тыквенные фонари? Тэхён задумался. Вспоминает ли? Само собой, но вслух об этом не расскажет, несмотря на прекрасную возможность подобным смутить. — А очки тебе зачем? Чонгук глянул искоса, хитрым взглядом отвлекая от румянца. — Чтобы лучше тебя видеть. Но Тэхён заметил розовые пятна на щеках и решил как истинный художник превратить их в ярко-пунцовые. Схватив за мостик двумя пальцами, он потянул очки на себя, вместе с ними вытаскивая из-за ушей длинные пряди. Чонгук остановился. Взгляд заворожённый, неотрывно ищущий. О дыхании на короткое мгновение пришлось позабыть. — Так-так, — протянул Тэхён, надевая очки, чтобы увидеть мир сквозь слой пластикового тумана, — и ты, волчонок, что-то видишь в этих пустышках? — Только красную шапочку. Взгляд вниз. На фоне зелёных лесистых пейзажей яркая толстовка Тэхёна горит праздничными кострами Белтейна. — Вообще-то, — он лениво наклонил голову и посмотрел Чонгуку в глаза, — в сказке о красной шапочке я бы скорее оказался охотником. Стреляющим в чью-то безрассудную жестокость, спасающим души, что не спасли себя сами. Чонгук, покусывая губы, всё так же, как секунду назад, наблюдал за ним с магнетическим интересом. Странным образом Тэхёна этот взгляд успокаивал. — Что ты так смотришь? — Тебе идут очки, — ответил Чонгук, после чего улыбнулся так ярко и легкомысленно, что всё откровенное в его словах превратилось в незначительное и пустяковое. Тэхён потянул руки к дужкам, но Чонгук его остановил. — Нет, оставь! Они правда тебе идут. Препираться не имело смысла. Не хочет же Тэхён раскрыть, что растроган столь глупым и ничего не значащим комплиментом? — Хорошо. Но только чтобы смущать тебя своим видом весь вечер. Хосок с Дахён, как выяснилось, ушли недалеко. Они продвинулись чуть дальше по тропинке и наткнулись на ту самую статую огромных губ, возле которой остановились, чтобы сделать пару фотографий. После этого — уже все вместе — они дошли до солнечных часов, а там вышли к берегу, заросшему вездесущими кустарниками. До «Хеликса» оставалась миля, каких-то пятнадцать минут, как только они преодолели их и вышли к парку, их оглушило звуками начинающегося праздника. Тэхён, как и мама, не был любителем больших скоплений людей, но ради праздничных сладостей готов был вытерпеть и шум, и суматоху, и длинные очереди даже в самые простецкие кафе. В одном из таких они с Чонгуком простояли около получаса, чтобы получить два ничем не примечательных лимонада. Недалеко от пристани, возле зарослей дербенника, где они остановились, чтобы перевести дух, их нашли родители Чонгука. Они отстояли очередь в другом месте, чтобы купить мороженое. — Если потеряетесь, звоните, — сказал Хосок, протягивая Чонгуку рожок с шоколадным мороженым. — Тут полно сувениров, можете что-нибудь выбрать для себя. Деньги у тебя есть. Гуляйте, отдыхайте. И скажу по секрету: вон там, я слышал, к вечеру разведут костёр для пар. Если над ним подержать цветочный венок, а потом отдать его возлюбленному, год для отношений будет удачный. Иногда отец Чонгука говорил странные вещи — как сейчас, например, — и это замечали все, кому не везло стоять рядом. Чонгук, опустив взгляд, попытался куда-то спрятаться, а Дахён, испытывая то ли негодование, то ли лёгкий стыд, шлёпнула мужа по груди тыльной стороной ладони и прикрикнула: — Тогда где мой венок, умник? Хосок открыл рот и пробормотал что-то невнятное в ответ, но Дахён уже чуть ли не пинками тащила его в указанном направлении. Спустя несколько секунд до Тэхёна всё-таки дошёл смысл фразы. — Ты рассказал родителям, что я тебя целовал? — Только маме, — признался Чонгук. — Я всегда делюсь с ней тем, что меня волнует, а тогда я был взволнован твоим поступком. Это позже ты объяснил, что он был несерьёзным, но сперва я подумал… В общем, сорвалось с языка, не удержался. Удивительно, насколько близкими могут быть отношения с родителями. Тэхёну бы и в голову не пришло рассказать маме о поцелуе или мимолётной влюблённости. Ведь она может закончиться через пару лет (как это было с Финном), и ему придётся объяснять тогда, почему он страдал по человеку, к которому теперь ничего не испытывает. Хочет ли он выглядеть дураком в глазах взрослых? Нет. И вообще, будь воля Тэхёна, он бы скрывал партнёра от близких до самой старости. — Отец тогда как узнал? — В комнату зашёл незаметно и услышал конец моего рассказа. Есть у него такая вредная привычка. — Приходить? — Подслушивать. На самом деле Тэхён думал, что расстроится сильнее, когда услышит об этом. То, что Чонгук от мамы ничего не скрыл, он понял ещё после рассказа о его прошлом неудачном опыте в отношениях (или что там было у него в Пусане?). Тэхён чувствовал себя неуютно, когда осознавал, что о важном и личном знают посторонние для него люди, с которыми он делиться подобным не хотел; становилось страшно от мысли, что некоторые вещи, как ни старайся, не будут подвластны его контролю. Потому что этот поцелуй принадлежал не только ему, но и Чонгуку тоже, а значит, с половиной тайны он был вправе делать всё, что вздумает. И Тэхён смирился с этим, принял за несколько недель раздумий. Единственное, что огорчало его до сих пор, это осознание, что целых два взрослых человека знают о его глупой ошибке. «Я не такой, я умный, правда, это было импульсивным решением, обычно я поступаю более благоразумно!» — хотелось ему закричать, но попытка что-либо доказать сделала бы его ещё более незрелым в чужих глазах, поэтому приходилось держаться за минимальные потери репутации, лишь бы случайно их не приумножить. Он допил лимонад. Пальцы, державшие стакан, начало покалывать из-за льда, поэтому он выбросил его в ближайшую урну. — А если бы это было серьёзно? — Что? — не понял Чонгук. — Ну, если бы я поцеловал тебя серьёзно, претендуя на большее, реакция была бы другой? Чонгуку понадобилась пауза, чтобы понять суть вопроса. Он задумался так глубоко, что у Тэхёна закрались подозрения, не представляет ли он себе эту ситуацию в красках. — Нет, — ответил он наконец. — Я бы всё равно тебя остановил. «Почему?» — хотелось спросить, но Тэхён остановил себя. Незачем знать ответ, который точно не порадует. — У тебя мороженое на носу, — сказал он вместо этого. Чонгук посмотрел на обе руки, что были заняты — одна мороженым, другая напитком, — и опустил взгляд на комбинезон. — Можешь достать салфетки у меня из кармана? — Ты взял с собой салфетки? — Ну да, я же в очках. — Как это связано? — А чем, по-твоему, я должен их протирать? Тэхён покачал головой. Ему-то казалось, что для очков нужны специальные салфетки из микрофибры, а не обычные бумажные. Он достал одну из упаковки и стёр следы лакомства с кончика носа, заодно убрав их и со щеки. — Глаза-то зачем закрыл? — Меня смущает видеть твоё лицо так близко. За всё время их общения Чонгук впервые в этом признался. Тэхён, конечно, и раньше понимал, ведь видел, как он отводит взгляд, когда к нему наклоняешься, краснеет, когда, подойдя сзади, выглядываешь из-за плеча. Но Чонгук никогда не произносил правду вслух, не делал акцент на её очевидности. — Неприятно? — Я сказал «смущает», а не «неприятно». Тэхён бросил салфетку туда же, где теперь лежал пустой стакан. Сделав шаг назад, он объявил: — Можешь открывать. В робком взгляде на него помимо неловкости благодарность за тихое уважение. Тэхён не мог не пошутить: — Видимо, очки действительно мне идут. План по смущению работает. — Дело не в очках. — Чонгук принялся мотать головой. — Они не нужны тебе, чтобы смущать меня. Ну и как подобные слова могут следовать за правдой о невозможности получить от него поцелуй? За разговорами прошёл вечер. Отвлечься от подготовки к экзаменам и насладиться вкусом лета, так напоминающим свободу, было настоящим блаженством. Чонгук принял участие в нескольких традиционных играх, которые Тэхёну за десять лет жизни в Шотландии надоели, выиграл сладости и снял несколько видео на память. Когда же наступила полночь и зажгли главный костёр, Чонгук уставился на него чистыми глазами, полными детского восторга. Запал постепенно иссяк. После часа ночи ими овладела лёгкая усталость. Тэхён подставлял лицо под пар новых, теперь уже горячих напитков, смотрел, как ярко мигают праздничные огни, вдыхал дым костров — волшебных, неугасающих. Они сидели на скамейке и слушали живую музыку, когда к ним подошла невысокая девушка. — Привет. Говоришь по-английски? — спросила она, обращаясь к Тэхёну. На её вязаном кардигане, покрывающем плечи, висело много значков с аниме-персонажами и к-поп исполнителями. Тэхён улыбнулся, догадавшись, почему среди всех присутствующих она выбрала именно их жертвами своей приветливости. — Извини. Плохо звук. Не понимаю. Чонгук, услышав его ломаный английский, отвернулся — наверное, чтобы скрыть веселье. — Тогда что насчёт корейского? Незнакомка оказалась не промах. Пусть её произношение и хромало на две ноги, зато костыли из грамматики отлично помогали передать суть. Тэхён стиснул зубы, не собираясь сдаваться. — С корейским, — перешёл он на родной язык, — у меня ещё хуже, чем с английским, не практиковал его с восьми лет. Так что, если хочешь потрещать или обменяться карточками любимых исполнителей, поищи другого человека в другом месте. Здесь шумно, я едва слышу музыкантов, не то что тебя. Девушка растерянно захлопала ресницами. Она не поняла добрую половину слов, так как многие звуки были проглочены в угоду скорости, а часть лексики заменена на менее используемую и редкую. Что тут скажешь, Тэхён хорошо постарался, чтобы она отвязалась. Но любительница азиатской культуры всё ещё была «не промах». Она улыбнулась, принимая своё невежество с гордостью, и повернулась к Чонгуку. — Привет. Говоришь по-английски? — Да, — ответил Чонгук, и его наконец прорвало смехом. — Хочешь потанцевать? — Да! Захлопнув капкан, она потянула его за собой. Тэхён смотрел, как Чонгук удаляется, и чувствовал, что предан своей же привычкой. «Эй!» — крикнул он вслед, но тот лишь помахал ему на прощание. У Чонгука всегда радостный вид, в атмосферу праздника он вписывается самым правильным образом. Конечно, ему по душе веселье и по характеру танцы с незнакомыми людьми точно так же, как Тэхёну по душе безучастное наблюдение и отсутствие эмоциональной вовлечённости. Закинув руки на спинку скамьи, он посмотрел назад. Там, на пристани, собирались люди, желающие прокатиться по ночным каналам; под звёздами — живыми и упавшими, застрявшими в литых фонарях. Вокруг клубился музыкальный туман. Девушка на сцене исполняла что-то из классического фолк-рока, сплавленного воедино с кельтскими традициями; благозвучный голос воспевал забытые сюжеты ренессанса. Закрыть глаза, слушать надрывные стенания струн, смех счастья в потоке грубых криков. От костра к костру, от танца к танцу. Среди страшных ночей обязательно найдутся те, в которых нежное тепло луны согреет сильнее, чем солнце безоблачного полудня. Ярким лучам не тягаться с комфортом темноты, готовой спрятать и приуменьшить любую ошибку. Вот и сейчас Тэхёну комфортно — под небом, полным звёзд, под луной пламенного Белтейна. На голову что-то упало, а в нос ударил запах костра. Испугавшись, что вот-вот вспыхнет, Тэхён схватился за волосы, но почувствовал лишь мягкие полуживые лепестки. Цветочный венок, напитанный магией костра. Он обернулся и увидел Чонгука. — Хочешь, я тебя сфотографирую? Вопрос упал на голову так же, как венок — внезапно. — Нет, спасибо. Не люблю фотографироваться. — А если со мной? Манящий взгляд, совратительное предложение. Общих фото у Тэхёна с Чонгуком нет. За полгода знакомства объектив камеры не успел породнить их, не заставил стоять рядом, трепетные и интимные моменты сохранив за кадром для двоих. Каждый раз, когда Тэхён брал в руки телефон, чтобы сделать фото Чонгука в одиночестве, когда видел, как он улыбается для других, и неизбежно понимал, что в этом мимолётном мгновении его собственный снимок сгорит на сетчатке глаза, как засвеченная плёнка, ему оставалось только нажимать кнопку и считать секунды до конца. Обездвиженный миг; как горько, что он живёт мало. — Ладно. Одно фото можно. Чонгук сел на скамейку рядом и включил камеру. Тэхён смотрел на него, нагло пользуясь моментом, позабыв, что телефон за ними подглядывает. Улыбка, затвор. Чонгук не солгал: очки и правда ему идут. — Отправлю тебе в чат, а то сам ведь попросить не догадаешься. — Всё-то ты знаешь. Но вообще, в этот раз я собирался попросить. У меня твоих фотографий нет, а так хоть будет чем любоваться перед сном, лёжа в постели. — Фу! — Чонгук смущённо рассмеялся. — Не хочу знать подробностей. Но о каких подробностях речь? Тэхён всего лишь любит перед сном искать красивые картинки, сохранять их в галерею, а утром, вдохновившись, воплощать отдельными зарисовками на бумаге. Чонгук прекрасен с точки зрения эстетики. Несмотря на юношескую угловатость, на нервные мимические казусы и не всегда удачный свет, он просто создан для чьих-то сонных ритуалов, для фантазий, для картин. Как не рисовать его под закрытыми веками, как не лежать в постели и не думать, каким он может быть на камерном портрете? — Чёрт, — прошептал Тэхён. Показалось таким сложным удержать в себе слова: — Какой же ты красивый. Занятый отправкой фото Чонгук поднял взгляд и растерянно уставился на него. В освещении костров и фонарей он походил на юношу из старой, почти забытой легенды. — Что? — сделал вид, что не услышал, но храбрый Тэхён без зазрения совести повторил: — Ты очень красивый. Настолько, что сердце, стуча, грозит сломать грудную клетку и улететь в далёкий космос. Чонгук покачал головой, но вместе с тем улыбнулся. — Веди себя хорошо, и, может быть, я сделаю ещё одно фото. А там уж сам решай, как им распоряжаться. Тэхён бы распорядился так: собрал целую коллекцию его фотографий и заменил ими портреты на пробковой доске, чтобы превратить мечты в обрывки прекрасной реальности. Они вернулись домой на такси около трёх часов ночи. Мама в это время уже спала. Тэхён включил лампу и увидел «Гертруду», оставленную на столе с запиской: «Мне понравилось. Хочу услышать твоё мнение, когда прочтёшь». Тэхён спрятал бумажку между последними страницами и убрал книгу на полку. Может быть, завтра, после того как выспится, он возобновит свою воскресную привычку читать «Гертруду» под первыми лучами солнца. Тэхён переоделся в домашнее и отправился в ванную, чтобы почистить зубы. Пока он рассматривал своё бледное уставшее лицо, на телефон ему пришло сообщение от Чонгука. «Не усну, если не признаюсь. Прости, сегодня я кое-что скрыл от тебя». Тэхён нахмурился. Он перебрал в голове все состоявшиеся реплики, но так и не смог понять, какая из них могла что-то утаить. «Я тебя сфотографировал. Ещё до того, как ты дал разрешение». Прилетела фотография. На ней Тэхён сидел, положив голову на сложенные руки, и глядел в темноту. Из-за плохого освещения было невозможно рассмотреть лицо, однако Тэхён и так прекрасно помнил, чем занимался в ту минуту. Он смотрел на пристань и наслаждался уютом глубокой ночи; манящая темнота, родная, одинокая. Выходит, таким его видит Чонгук? Печальный ребёнок, думающий о звёздах. «Теперь и тебе будет, что разглядывать перед сном», — написал он без задней мысли, а Чонгук ответил: «Да». И Тэхён долго ещё смотрел на единственное слово в ночном сообщении, не понимая, снится оно ему или нет.