Sancta Lilias

После тёмной улицы яркий свет дома ослепляет, будто солнечная вспышка. Тэхён, повесив куртку на крючок, заглянул сперва в гостиную, затем на кухню, но ни в одной из комнат маму не нашёл, хотя лампы горели везде. Тогда он поднялся на второй этаж, зашёл в её спальню, но и там никого не обнаружил. И только после того, как слуха коснулся звук льющейся воды, он обо всём догадался и с тяжёлым сердцем бросился в ванную. Она лежала на полу, прижавшись к раковине, пока вода медленно наполняла ванну. Тэхён, действуя под мощным выбросом адреналина, подскочил к крану, закрутил вентили и сел напротив неё. Грудная клетка вздымается ровно — дышит, живая. — Мам, проснись! Тэхён аккуратно потряс за плечо, она издала слабый стон и открыла глаза, но быстро зажмурила их обратно, ослеплённая лампочкой. — Я собиралась принять ванну, — пролепетала она сквозь дрёму. Страх всё ещё вынуждал дрожать, бил в ушах тяжело и громко. — Я понял, но теперь придётся подождать до утра. Тебе нужен сон. В кои-то веки она не стала спорить. Он помог ей подняться, довёл до комнаты и накрыл одеялом. Сорок шесть дней — самый длинный срок, который она выдержала. Раньше он не видел её трезвой больше трёх суток подряд. Он даже успел подумать, что в этот раз у неё действительно получится, что она справится, но Ёнсон не была бы его мамой, если бы сдержала слово и вместо того, чтобы мечтать о лучшей жизни, просто её создала. Убедившись, что она уснула, он вернулся в ванную и умылся холодной водой. Хотелось кричать, но делать это было бессмысленно, ведь крик никто бы не услышал. А эмоции меж тем копились внутри. Вместо того чтобы раствориться в тираде, они стекали по лицу маленькими слезинками. Тэхён смахнул их мокрыми от воды пальцами, охладил покрасневшие щёки. Плакать от злости — обычное дело. Он и не помнит, когда плакал по другим причинам. Не от грусти же плакать, в самом деле. Говорят, принудительная улыбка способна запустить механизм хорошего настроения, но Тэхён не понимает, как улыбаться, когда нет на это желания, как улыбаться, когда хочется закатывать глаза и убивать всех красноречивым взглядом. Вместо того чтобы принуждать себя к улыбке, разве не правильнее найти то, что сможет вызвать её естественным путём? Руки сами потянулись к телефону, чтобы открыть окно. «Тук-тук». Прошла минута. Тэхён, лёжа на кровати у себя в комнате, считал трещины на потолке; четыре — новых не появилось. Ещё минута. Штора летает, ведь с ней заигрывает ветер. Тихое дыхание природы. Десять минут. Сообщение неизменно не прочитано. Порой силуэты в темноте пугают, но когда выучен каждый комнатный уголок, по-настоящему напугать способны только мёртвые глаза на созданном тобой портрете. Тэхён обновил страницу диалога, кажется, в сотый раз. И вот, наконец: он здесь. Печатает. «Приходи». Когда Тэхён забрался на ветку дерева, окно уже было открыто для него. Чонгук стоял, облокотившись на подоконник, и хитро улыбался — ему для этого не нужно было себя заставлять. — Прогулки было недостаточно? Волосы мокрые, на плечах полотенце. Тэхён потянулся навстречу, и Чонгук испуганно схватил его за руку, чтобы не дать упасть. — Если я попрошу пустить меня к себе на ночь, ты согласишься, не спрашивая причину? Чонгук посмотрел в глаза серьёзно, продолжая крепко держать за руку. — Конечно. Он помог ему забраться в дом. В приглушённом свете комнаты Тэхён сразу упал на кровать — как на собственную до этого, — уставился в потолок и стал изучать чужие трещины. — Ты в порядке? — спросил Чонгук. О каком порядке может идти речь, когда его душа — тонкая грань между предсказуемым и случайным; когда его душа — хаос? — Не думаю. — Хочешь рассказать? — Нет. Чонгук, ничего больше не спросив, лёг рядом и тоже посмотрел вверх. Вместо белого потолка они увидели звёздное небо; покрывало-трава под руками, одеяло-земля — мягкая, не способная разбить голову. Тэхён не хотел молчать рядом с Чонгуком, но и каких-либо слов для него найти не получалось. Только личные, неправильные, которые нельзя произносить вслух. Вот бы Чонгук сам придумал какую-нибудь глупость и заполнил ей пустоту, перебив белый шум забытого на столе ноутбука. — У тебя бывает такое, что злишься на близкого человека так сильно, что кажется, готов его возненавидеть, — тихо спросил он, чувствуя каждую секунду паузы перед ответом. — У меня есть сестра. Сам как думаешь? У Тэхёна нет ни сестры, ни брата, он не представляет, что может значить этот ответ. — Но ты же её любишь? — Конечно, люблю. Просто она ещё маленькая. С ней не поговоришь о чувстве негодования, которое вызывают некоторые её поступки. Иногда я срываюсь, кричу на неё, а после стыжусь сделанного. Но я всё же понимаю, что эмоции не всегда есть смысл сдерживать. Иногда их надо показать, чтобы тебя услышали. Тэхён позволил себе немного расслабиться. Голос Чонгука, звучавший как течение реки, огибающей равнину в поисках моря, успокаивал страхи, пытался их усыпить. Тэхён закрыл глаза, выудив наружу самое странное признание: — Порой мне хочется сжечь собственный дом. Или сразу весь город, чтобы только моя злость на человека потеряла значение на фоне более серьёзных проблем. — Я в таких случаях рву книги. Приоткрыв один глаз, Тэхён исподтишка глянул на Чонгука. — Пишешь на стенах, рвёшь книги — каким ещё вандализмом ты занимаешься? — Иногда хожу гулять, чтобы мечтать под музыку. Могу два часа наворачивать круги по кварталу, представляя, как воплощаются в жизнь мои фантазии. — Разве это вандализм? — Да. Это уничтожение личного времени. Тэхён резко перевернулся на бок. Подперев голову рукой, он посмотрел на Чонгука. Тот глядел в потолок и выстукивал пальцами несложный ритм на груди. Он очень милый, когда ведёт себя так: слушает внимательно, отвечает без издёвок, как у самого Тэхёна порой не получается. — И о чём ты мечтаешь во время таких прогулок? — О разном. — Что-то неприличное? — Вот ещё, — Чонгук фыркнул. — Нет, я фантазирую о том, как у меня всё получается. Как будущее оказывается не таким уж страшным, а слова, что я не решаюсь произнести, становятся тем единственным, что человек рядом хочет услышать. Воображаемые звёзды на потолке погасли. Их затмила тень, отброшенная Тэхёном, когда он, поднявшись ещё выше, затянул ноги на кровать. О чём Чонгук говорит? О чём весь этот разговор, состоящий из намёков и недосказанности? Тэхён собрал лоскуты запомнившихся фраз и сшил их воедино самым глупым образом: «Эмоции не всегда есть смысл сдерживать. Я фантазирую о том, как слова, что я не решаюсь произнести, становятся тем единственным, что человек рядом хочет услышать». Тэхён сейчас зол, но ещё больше разбит. Будет ли преступлением признать это? Он взял Чонгука за руку и аккуратно потянул на себя, намекая, что хочет, чтобы он тоже поднялся. Сжимающими запястье пальцами Тэхён ощутил, как участился его пульс. Глаза стали большими от растерянности. — Помнишь, когда мы нашли По на чердаке, ты сказал, что обнимешь меня, если будет страшно? — Чонгук кивнул. — Пожалуйста, сделай это сейчас. — Тебе страшно? — Да. Страшно, ведь он собирается сделать нечто глупое. Ровный ритм его дыхания успокоил. Он едва касался спины, отчего объятие ощущалось невесомым, как облако. Интересно, сколько обычно обнимаются люди? Секунду? Две? Ладони, лежавшие на лопатках, лениво скользнули ниже. Выразительная линия — одна из тех, что молчит на рисунках Тэхёна, а после стирается, чтобы навсегда исчезнуть. Кусая губы, он завёл глаза к потолку. Ничто не мешает упасть на плечо и уткнуться носом, плача от нежности, ничто, кроме гордости. Ноутбук, не дождавшись внимания, отключился. Тишина. Слабый свет настольной лампы выделял небольшой фрагмент комнаты. Тэхён выпустил Чонгука из объятий, желая рассмотреть в темноте его глаза, но увидел лишь приоткрытые губы и кончик носа. Вред искусственной слепоты осознал бы любой взрослый, но Тэхёну для этого не хватало опыта. Он потянул руку к лишённому черт лицу, указательным пальцем провёл по щеке, почувствовав, как напряглись желваки. Если он поцелует его, волнение сможет затмить грусть? Тэхён придвинулся, услышав, как Чонгук судорожно втянул воздух. Пауза, чтобы обозначить право на отказ, которым сбитый с толку мозг не успел воспользоваться. Тэхён коснулся невинно, в первый раз, ища обещанную эйфорию, способную избавить от печальных мук. Чонгук, оцепенев, сжал крепко пальцы на его футболке, открыл от удивления рот, и Тэхён невольно потянулся ближе — наседая, желая; в этот момент его резким движением оттолкнули. — Не надо, — строго сказал Чонгук. Тэхён наконец увидел блеск его глаз: в нём смешались недовольство и паника. — Ты этого не хочешь? — Не хочу. Грубость в голосе не оставила сомнений: Тэхён выбрал не тот момент. Чонгук отодвинулся, убрал руки и посмотрел так, как не смотрел даже в самые критические моменты: холодно. — Что у тебя случилось? — спросил он после долгой паузы. — Я не понимаю. Для тебя это в порядке вещей — вот так разбрасываться поступками? — Извини, я… Был скверный день, и я что-то… Организм сжался в преддверии страшной бури. Вдох, напряжение, давящее чувство в груди. И вдруг: слёзы? — Чёрт! Он ругнулся громче, чем ожидал, потому что удивился слезам больше, чем Чонгук, побежавший искать что-то на столе, ругнулся так, словно хлынула кровь, а не жалкие солёные слёзы. Окружение обрело размытые черты, Тэхён окончательно потерял ориентацию в пространстве и заблудился. — Что это? — Салфетки. — Зачем? — Ты плачешь. — Я не плачу! Покрасневшей щеки коснулся кончик бумажной ткани. Чонгук избегал смотреть в глаза, вёл себя сдержанно-учтиво, как в первую встречу, когда заклеивал царапины, оставленные Гертрудой на лице. Показав мокрое пятно, он спросил с улыбкой: — А это тогда что? — Оценка твоего гостеприимства. Смешок поглотил остатки возмущения, осталась только неприятная в своей отстранённости вежливость. Тэхён забрал салфетку, стёр остатки слёз грубыми и резкими движениями, совсем не похожими на движения Чонгука. Их взгляды наконец встретились. — Если ты всё ещё хочешь остаться, согласен что-нибудь посмотреть? Вопрос внезапно своевременный и нужный. Больше всего на свете Тэхён хочет убежать, не объясняя причины, и никогда, никогда больше не существовать. Но разве можно так ответить? — Согласен. Злость осталась на салфетке.

***

Тэхён чувствовал себя скверно. Утро выходного дня было испорчено даже не тем, что ему пришлось выхаживать маму. Из-за плохого самочувствия она проспала до полудня, а после выбралась из постели лишь для того, чтобы умыться и залезть обратно под одеяло. Тэхён сбегал за газировкой «Айрн-Бру», которую мама считала лучшим средством от похмелья — сказывалось влияние шотландских коллег, — и полностью лишённый сил упал на диван в гостиной. Нет, утро было испорчено не этим. Оно погибло в ту минуту, когда он проснулся и вспомнил, что сделал прошлой ночью. Он поцеловал Чонгука. Он обнимал его, просил компании столь жалобно и жалко. Как теперь всё объяснить? Как рассказать, что это была минута слабости, но никак не признание в чувствах, которых нет. Он открывал переписку снова и снова, но идей, что написать, в голову не приходило. Так ничего и не решив, в три часа после полудня, когда мама, закутавшись в плед, включила фильм и сказала, что чувствует себя лучше, Тэхён вышел на прогулку. Он переминался с ноги на ногу у соседского порога, намереваясь постучать, но необходимость в этом отпала, когда Чонгук открыл дверь прямо у него перед носом. — О! Не знал, что ты здесь. Он испугался, но вероятно лишь от неожиданности; схватившись за дверной проём, осмотрел Тэхёна медленным внимательным взглядом. — Прости. Я почти минуту обивал порог, собираясь с мыслями. Хотел спросить… — Хочешь прогуляться? — перебил Чонгук, и Тэхён, облегчённо выдохнув, ответил: — Чёрт возьми, да! От возможности видеть его улыбку стало легче. Чонгук сложил руки на груди и навалился на проём теперь уже плечом. — Только если вдруг мечтаешь побыть со мной наедине, боюсь, ничего не получится. — Тэхён задержал дыхание, увидев хитрый блеск в глазах. — Хвиин идёт с нами. Сестрёнка выбежала из дома и, пробежав по каменной тропинке до почтового ящика, остановилась, чтобы завязать шнурки. Тэхён пожал плечами. — Вообще-то, я обожаю проводить время с твоей сестрой. Ты не знал? И если эта шутка не была удачной, почему же он так красиво улыбнулся? — Мам, мы ушли! — крикнул Чонгук, хватая ветровку. Миссис Чон ответила ему что-то, но Тэхён не смог разобрать слова. — У неё сегодня завал по заказам, — пояснил Чонгук, закрывая дверь, — попросила увести ненадолго Хвиин, чтобы та не отвлекала. — Заказы? — Мама готовит корейскую выпечку на заказ. Как ни странно, это пользуется спросом. Будешь? Он достал из кармана кулёк со свежими сладостями. Тэхён с радостью надкусил медовое печенье, которого не ел так давно, что успел позабыть точное название. — Что тут скажешь: производить на свет печеньки у твоей мамы получается лучше всего. Разумеется, ему прилетело за эту шутку. Но какая разница, если сразу после шлепка по плечу он услышал самый красивый смех на свете? Некоторое время они шли в сторону остановки молча. Тэхён понимал, что первым разговор придётся начать ему, ведь это он допустил ошибку, он повёл себя странно и теперь должен был как-то всё объяснить. — Прости за вчерашнее, — сказал он, собравшись с мыслями. — Мм? Ты о чём? — Ну… То, что я сделал… Это было несерьёзно. Просто выдался плохой день. — Всё в порядке. Я так и подумал. Он сказал это без намёка на смущение или недовольство — выходит, в самом деле не держал зла. Что ж, даже романтический мозг Чонгука способен иногда мыслить рационально. — Куда держим путь? — Я думал погулять по центру и заодно где-нибудь перекусить. Хвиин не выносит прогулок без еды. Ты же не против? Мимо промчалось несколько машин. Тэхён вспомнил место, которое давно мечтал показать Чонгуку, и план тут же созрел в голове. — У меня есть идея покруче. Можно я отведу тебя в местечко, которое обязано тебе понравиться? — Прямо обязано? — Я куплю тебе в нём всё, что захочешь, если это окажется так. — Ладно, я заинтригован. Но настоящая интрига — его лицо, когда он окажется внутри старого здания. Вот бы скорее это увидеть. Автобуса с нужным номером пришлось ждать почти двадцать минут. Они заняли места в конце и за разговорами провели большую часть дороги. Тэхён позабыл, что переживал утром, как теперь будет смотреть ему в глаза. Кажется, Чонгук забыл всё, что случилось прошлым вечером. Это радостно и грустно одновременно. Радостно, потому что так проще, а грустно, потому что поступок не был воспринят всерьёз. Но раз сам Тэхён поцелуй ни во что не ставит, почему должен Чонгук? Они вышли недалеко от места назначения. В результате ловких манёвров через дворы, остановились напротив стеклянной двери. — Кажется, это здесь… — сказал так, будто не был в магазине тысячи раз прежде. — Та-дам! Букинистический магазин. Здесь я покупал тебе «Гертруду». Хвиин со скучающим видом посмотрела по сторонам: ни тебе ярких вывесок, ни игрушек у входа. А вот Чонгук обомлел. Его глаза были такими огромными, что без особых усилий в них можно было рассмотреть отражение всего двора. — Вау, — прошептал он, когда Тэхён затолкал его внутрь. — Почему я раньше не знал о существовании этого магазина? Взяв случайную книгу с полки, Тэхён принялся с важным видом её листать. — Он скрыт от посторонних глаз. В основном его знают лишь те, кто живёт поблизости. — А ты его как нашёл? Страницы закончились. Тэхён закрыл книгу и провёл пальцами по обложке. — Я жил поблизости. Несколько часов в неделю, сразу после занятий в художественном кружке; жил в радости и детском восторге — очень-очень долго, пока не переехал, пока не разлюбил. Чонгук выцепил с полки книгу, очевидно, ему понравившуюся. — Ого! Не видел прежде этого издания. И обложка, боже… — Он увидел ценник и ахнул. — Это реальная цена? Так мало?! Сколько счастья в изумлённых глазах и всё по причине старого магазинчика. Сам Тэхён любви к пыльному заведению не питал. Его владелец, ворчливый ирландец, однако, с мелодичным, акцентом, редко отвечал вежливостью, а запах, что стоял в воздухе уже несколько десятков лет и считался неотъемлемой частью фирменного стиля, вызывал лишь желание безостановочно почёсывать нос. Смесь прогнившего пергамента и согретого на подоконнике винила — может ли такое вообще нравиться? — Здесь пахнет винтажем. Круто! Тэхён хмыкнул, нисколько не удивившись его словам. Порой он поражался тому, насколько отличались их с Чонгуком взгляды на различные вещи, но вместо того чтобы огорчаться, радовался тому, что подобное может остановить его от любви; словно было не поздно, и что-то ещё можно было изменить. Восхищённый взгляд Чонгука блуждал от полки к полке. Он хватался то за классику, то за современную литературу, шептал невнятицу под нос и говорил восторженно. Тэхёну оставалось лишь наслаждаться тем, что сегодня он не причина холода в его глазах, а причина неуёмной радости. Хвиин тоже скучала. Чтобы развлечь её и дать Чонгуку больше времени на погружение в атмосферу магазина, Тэхён затеял игру. Они вместе искали книгу с самым длинным названием на заданную букву. Хвиин вовлеклась с энтузиазмом, правда из-за слабого знания английского постоянно приносила неправильные книги. Но даже так игра казалась ей весёлой. Она бегала между стеллажами и тащила Тэхёну всё, что имело в названии больше трёх слов. Мистер О’Донелл — тот самый ворчливый ирландец, — закончив с очередными покупателями на кассе, строгим взглядом дал понять, что суета и беспорядки ему в магазине не нужны. Тэхён присудил Хвиин заслуженную победу за «Клуб любителей книг и пирогов из картофельных очистков» и вернул на место всё, что она успела вытащить. После этого он поднял её на руки и предложил полюбоваться верхними стеллажами. Как ни странно, это тоже вызвало у неё восторг. Погода второй день держалась солнечная. В ярких лучах было видно пыль, взвешенную в воздухе. За годы существования в этом магазинчике, кажется, ничего не изменилось. Хвиин ощупывала корешок особенно толстой книги, когда над входом магазина зазвучали колокольчики. Тэхён посмотрел на дверь и увидел парня в растянутом свитере с большими наушниками в копне кудрявых волос. Сердце пропустило удар. Опустив Хвиин на ноги, он сжал её руку и прошептал: — Предлагаю новую игру: лучшее изображение статуи. Занимаем исходные позиции! Они побежали к дальнему стеллажу, за которым читал книгу Чонгук. — Что у вас… — он не закончил, так как Тэхён приложил палец к губам, веля ему замолчать. Хвиин дышала осторожно, боялась упустить победу из-за страстной любви к воздуху. Тэхён, касаясь лопатками корешков книг, мечтал лишь о том, чтобы чужие глаза его не увидели. — Добрый вечер, мистер О’Донелл, — пропел знакомый голос. Он звучал как стая клестов — так же звонко и радостно, как прежде. В каждой гласной слышалась улыбка, широко и ясно произносились слова. Тэхён чуть повернул голову в сторону, вслушиваясь в ностальгические ноты прошлого. В памяти снова запах чая с шафраном, овсяного печенья и душистых цветов на окне; писк заедающих кнопок на приставке, радость глупых проигрышей; нежный женский голос, домашний уют; растерянность; одеколон отца, разговоры на кухне шёпотом, предательские смешки; разочарование, злость, обида; вина. Чонгук подошёл к книжному стеллажу, чтобы вернуть книгу, которую держал в руках всё это время. Аккуратно, не создавая лишнего шума, он сунул её в пустующее пространство рядом с головой Тэхёна. Воспоминания чайных вечеров сменились памятью о Самайне. Конфета, запах антисептика, очаровательный смех; тыквенный латте, приглушённые огни вечерних улиц; игрушечный нож, смех, флирт. Чонгук всё смотрел и смотрел, а Тэхён из прошлого мечтал оказаться на месте Тэхёна из будущего. — Кто это был? Там, в книжном. Хвиин деревянной ложкой выскребала взбитые сливки из молочного коктейля, купленного в качестве награды за победу в конкурсе. Ноги, свешенные с качели, не доставали до земли, она дрыгала ими, пока продолжала скрести стенки стаканчика. Букинистический магазин остался позади, но Тэхён до сих пор слышал музыку его колокольчиков. — Будущий брат. — Будущий? Это как? — Мой отец обручён с его матерью. Чонгук замолчал. Он никогда не слышал подробностей о семейной жизни Тэхёна, знал только, что его родители около года разведены. — Плохо с ним ладите? — Ну, как сказать. Финн, он… — Тэхён замялся, не зная, какие слова подобрать, чтобы описать все те сложные чувства, что испытывал к старому другу; как рассказать, что никому никогда не рассказывал. — Финн был первым парнем, в которого я влюбился. Он заставил меня понять о себе сложные вещи. Но теперь я его ненавижу. Чонгук перестал пить кофе и посмотрел на него серьёзно, как на сложное произведение, требующее внимания к каждой незаметной детали. — Что ты так на меня смотришь? — спросил Тэхён. — Ничего. Просто удивился, что тебе нравятся парни. — Разве это было не очевидно? — Знаешь, вообще-то, нет. На заметку: единственный способ сделать что-то очевидным — произнести это вслух. — Я думал, поцелуй — достаточно красноречивая замена словам. — Это не так. Хочешь докажу глупой историей? — Тэхён кивнул. — В Пусане у меня был близкий друг. Мы учились вместе, проводили много времени вдвоём. Я настолько доверял ему, что однажды признался, что интересуюсь парнями в романтическом плане. Это сыграло со мной злую шутку. После признания он стал странно себя вести: часто бросал двусмысленные фразы, флиртовал как бы невзначай, но с долей осознанности, касался без видимой на то причины. В какой-то момент он просто взял и поцеловал меня. И я поверил, что это что-то значит. Мы встречались так больше месяца; дружба с поцелуями — ты скажешь, я идиот, но мне правда казалось, что в этом нет ничего необычного. В итоге, после того как мы расстались — прекратили целоваться, я имею в виду, — он нашёл себе девушку. Сказал, что просто пробовал. Здорово, наверное, «пробовать», но я-то начал что-то чувствовать. В общем, я спросил, нравятся ли ему парни, а он ответил: «Нет, конечно. Как ты мог такое подумать?». Мораль такова: чувства надо обговаривать. Я был глупый, поверил в его поцелуй, забыв спросить, что он значил. Тэхён тупо смотрел на него, не зная, что ответить. Он вспомнил прошлую ночь и осознал, как нелепо и в то же время знакомо, должно быть, его поступок выглядел в глазах Чонгука. И тогда ему стало ещё более стыдно. — Наверное, больно было, когда он тебя бросил, — сказал он, через сочувствие пытаясь попросить прощения. — Вообще-то, это я его бросил. — Ого. — Да. Мама посоветовала так поступить. Я рассказал ей, что происходит, и она объяснила, что отношения, в которых один партнёр не думает о чувствах другого, должны быть закончены. Хороший союз строится на взаимном уважении — этот урок я усвоил. Больше не хочу быть тем, кого целуют, чтобы разобраться в себе. Будто моя ориентация — отличный полигон для чьих-то фантазий. Не моргая, Тэхён сказал: — Чонгук. — Мм? — У меня нет кризиса. Я совершенно точно люблю только парней. И поцеловал я тебя не потому, что пытался в себе разобраться. — Я знаю, — выдохнул Чонгук. — Теперь знаю. Интересно, если бы Тэхён поцеловал его теперь, ответ бы изменился? Но он не хотел это проверять, не хотел всё портить, разрушая доверие, что возникло между ними. Даже если бы ответ был другим, где гарантии, что тем же остался бы вопрос Тэхёна? Чонгук прокашлялся. Его голос снова стал серьёзным. — А что там с Финном? Ты сказал, что ненавидишь его. Тэхён опустил взгляд. Он и забыл, с чего они начали. — Возможно, ненависть — слишком громкое слово. Финн вызывает у меня скорее обычную неприязнь. Мы познакомились в художественной школе, когда мне было десять. Родители работали допоздна и не могли забирать меня, поэтому за них это делала мама Финна, мисс Блэквуд. Мой отец работает здесь недалеко, именно он приезжал за мной к ним, как только освобождался. Как я уже сказал, Финн мне нравился, я часто уговаривал отца задерживаться, чтобы ещё немного побыть с ним в одной квартире. Иногда это были лишние пятнадцать минут, иногда лишний час. Пока мы с Финном играли в приставку, отец пил чай на кухне с мисс Блэквуд. Несложно догадаться, что однажды их чаепития обрели слишком личный характер. Отец влюбился в мать Финна. Конец истории. А я обозлился на лучшего друга и его мать. Друг стал предателем, милая добрая женщина — коварной ведьмой, отец — злейшим врагом. В глубине души Тэхён, конечно, понимал, что ничьей вины в разводе его родителей не было. Точнее, виновный есть, но он один — сам Тэхён. Ведь это он просил отца задерживаться, он создал все условия для того, чтобы у того появились чувства к другой женщине. «Ты не виноват», — щебечут мысли вот уже несколько лет. Но Тэхён им не верит. Чонгук слушал его внимательно, приглядывая при этом за сестрой, что снова и снова скатывалась с горки. — Удивительное совпадение, что ты встретился с ним сегодня. Фолкерк такой маленький. Но там, где Чонгук видит совпадение, Тэхён наблюдает обусловленную статистикой закономерность. — Да нет, никакого совпадения, просто они живут в квартире над тем книжным. Я о нём, в общем-то, от Финна и узнал. Мы с ним часто бегали туда за книгами, он тоже любит читать. — Тебя, видимо, тянет к книжным червям, — заметил Чонгук. Тэхён погрузился в короткое размышление о том, так ли это на самом деле, но пришёл к выводу, что это лишь ещё одно статистическое чудо. — Да какой уж ты червь. Скорее книжная крошка. — Что? — не понял Чонгук, однако заранее, не дожидаясь объяснений, смутился. — Крошка, которая застревает в сгибах страниц, потому что кто-то ел во время чтения печенье. Ну вот, ему прилетело в плечо второй раз за день. — Почему ты не зашёл к отцу? Новый вопрос сбил Тэхёна с толку. — Что, прости? — Ну, он ведь теперь в квартире над книжным живёт, я правильно понял? Мы там сегодня были. Почему ты к нему не зашёл? — А должен был? — Вряд ли прямо «должен», но разве тебе не хотелось? В этом их с Чонгуком основное отличие: Тэхён, в отличие от него, даже не вспомнил, ступая по книжным тропам, что прямо над головой проживает отец, что от разговора с ним отделяет пара лестничных пролётов. — Я об этом не подумал. — Ну, ты всё ещё можешь это сделать, пока мы недалеко от магазина. Тэхён обернулся, чтобы рассмотреть дорогу, по которой они пришли. Книжный магазин находился в каких-то десяти минутах отсюда, но достаточно ли этой причины для внезапного вечернего визита? Чонгук высоко поднял стаканчик над головой и влил остатки кофе прямо в горло. Ему не объяснишь, почему идея встречи с отцом кажется Тэхёну такой абсурдной. И что важнее: это не объяснить себе. — Я не уверен, что отцу это нужно. — Почему? — Потому что мама меня не любит, и мне легче поверить, что отец тоже, вместо того чтобы кормить себя ложными надеждами. — По-моему, ты заблуждаешься. — Чонгук нахмурился. — Мама тебя любит, просто, возможно, не умеет это показывать. — Чонгук, — Тэхён перебил его, не желая слушать продолжение, — я понимаю, тебе такое трудно представить, но моя мама действительно меня не любит. Это не предположение, не страх, это самый настоящий факт. Мама меня не любит и сама об этом не раз говорила. Когда была пьяна, когда думала, что будет честно и справедливо исповедаться сыну. Заодно рассказала, как пыталась устроить выкидыш; как чуть не выбросила младенцем в окно; как оставила на площадке и истерично кричала, когда испуганный отец привёл его обратно. Чонгуку нечего ответить. Он с таким не сталкивался, он боится допустить мысль, что материнская любовь может быть не безусловна. — Я бы на твоём месте всё-таки сходил, — сказал он после внушительной паузы. — Зачем? — Чтобы признаться, что ты этого хочешь. Потому что быть честным с собой — это взрослый поступок. А ты ведь такое любишь. Вихрем перед глазами в красках пронеслось воспоминание о ночном поцелуе. Именно сейчас — не тогда, у стеллажей, когда лицо Чонгука было совсем близко и можно было разглядеть каждую ресницу, — а сейчас, когда солнце скрылось за облаком, когда тень долгого дня насытила оттенком мудрости его неловкий совет. — Ты прав: люблю. Взрослый взгляд на твоём лице — люблю. — Тогда иди. Мы с Хвиин одни погуляем. Тэхён поднялся, словно по приказу, но тут же сел обратно. Стоп, он что, правда собирается это сделать? — Но что я скажу отцу? Как объясню, зачем пришёл? — Скажи, как есть: что соскучился. — Шутишь?! Да я лучше сквозь землю провалюсь! — Тогда скажи, что пришёл повидаться с другом. — С Финном, что ли? — Нет, с его мамой. — Кажется, я заразил тебя любовью к сарказму. Чонгук забрал у Тэхёна стакан с недопитым кофе. Пообещал, что прикончит остатки, а ему пожелал насладиться чаем в компании отца. — Мы с Хвиин пробудем здесь до шести часов, а потом поедем домой. Тэхён спустил рукава до кончиков пальцев, чувствуя, как на улице холодает в преддверии сумерек. — Если освобожусь раньше, обязательно вернусь, чтобы поехать с вами. Чонгук взглянул на часы: пять вечера. — Надеюсь, твой вечер пройдёт достаточно хорошо, чтобы к моменту, когда ты освободишься, нас здесь уже не было. Тэхён потерял дар речи. Почему он вдруг такой? Взрослый. Он прошёл недолгий путь обратно. Оказавшись в небольшом внутреннем дворике с книжным магазином, поднял голову и увидел окно со знакомыми зелёными занавесками. Ветер вытягивал их наружу, вместе с ними сбивались в кучу детские воспоминания. Тэхён смотрел сквозь фильтр нового восприятия. Теперь он взрослый, и то ребячество, каким были наполнены прежние дни, казалось ему несуразным и глупым. Он поднялся на второй этаж, постучал в дверь и замер. Что-то внутри сжалось, когда он спустя столько времени снова увидел Финна. Последний раз они говорили год назад, когда разругались на выпускном художественной школы, потому что Тэхён позволил себе самый гнусный поступок, на который способен подросток — шутки про мать. Было удивительно видеть теперь, как Финн изменился. Лицо всё такое же солнечное, но черты повзрослели, обрели серьёзный вид. Он больше не ребёнок, вылупивший глаза так, словно потерял маму на грассмаркете во время экскурсии по Эдинбургу, хотя, безусловно, в свои семнадцать он всё ещё им оставался. Финн спустил на шею огромные наушники и уставился на Тэхёна во все глаза. — Тэхён? — тон его голоса прозвучал удивлённо. — Привет. Я к отцу. — А-а, — протянул он, как делал это каждый раз, когда Тэхён делился тонкостями азиатских традиций. «А-а, вот оно что. Выходит, ты мой хён?». — А мы как раз собираемся пить чай. Ты что, подслушивал под дверью, чтобы постучать в нужный момент? — Нет. Улыбка застыла на лице Финна. Он провёл языком по губам, часто моргая, словно не мог поверить, что перед ним настоящий Тэхён, а не его копия. — Извини, не узнаю без сарказма. — Говоришь так, будто умеешь его различать. Опустив голову, Финн легонько рассмеялся; в наушниках до сих пор играла тяжёлая музыка — наверное, любимый готик-метал. — А, теперь вижу. Да это же Ким Тэхён! Вот так новость! Заходи, заходи. Если успеешь, сможешь даже забрать у Сокджина самую большую кружку. Но Тэхёну не пришлось просить, отец сам её пожертвовал, когда увидел, кто пожаловал в гости. Всё оказалось проще, чем он себе представлял. Странную сумбурную встречу не испортили ни первый прозвучавший вопрос: «Что-то с Ёнсон?»; ни сложное положение мисс Блэквуд, в котором она, судя по всему, оказалась около пяти месяцев назад; ни молчаливое неловкое напряжение между ним и Финном (они поглядывали друг на друга исподтишка и делали вид, что уже давно забыли о причинах ссоры). Хорошо, что хоть его Тэхён никогда не целовал. Теперь, оглядываясь назад, можно было сказать, что это стало бы самой большой ошибкой в его жизни. Разговаривая с отцом, отвечая на вопросы мисс Блэквуд, он не прекращал думать о Чонгуке. Так и должно быть? Находиться вдали от него, но желать снова встретиться. Словно дом не здесь, не с этой семьёй, а с человеком, образ которого не исчезает даже под закрытыми веками. Тэхён не чувствовал тоски по Тэгу, Эдинбургу и, знает точно, когда время придёт, не будет скучать по Фолкерку. Но по моментам с Чонгуком, которых может и не быть, он уже скучает, скорбит по ним заблаговременно. Несколько узелков на кедах, и он готов бежать. Финн, воспользовавшись минутой наедине, вдруг сказал: — Я рад, что ты к нам заглянул. Мне наших встреч не хватало. Тэхён выпрямился. Снова чьи-то глаза смотрят сквозь темноту, горят, но в этот раз другим оттенком. Для Финна в словах нет никакой подоплёки, он всегда был таким — искренним и открытым, готовым без попытки спрятать чувства за молчанием выдать всё как на духу. Именно по этой причине его глаза при общении с Тэхёном никогда не блестели так, как у Чонгука; по этой же причине они не будут так блестеть никогда. Он кивнул, позволив себе редкость в виде честного признания: — Я тоже рад. Однако второе признание он решил оставить без взаимного ответа. Солнце скрылось за горизонтом больше часа назад, небо потемнело до полуночно-синего оттенка. Тэхён, стоя на пустой детской площадке, улыбался.