Sancta Lilias

Дышать всё так же трудно. Сколько бы Тэхён ни поправлял галстук, сколько бы ни тянулся к надоедливому узлу, желая развязать его торопливыми движениями, ткань лишь сильнее сдавливала шею, лишая возможности свободно дышать; и он сбивался со спокойного ритма, втягивал воздух судорожно, прерываясь, словно боялся утонуть в пучине ночного кошмара. Покрытый лаком деревянный гроб скрипел в голове неразборчивыми словами. Голос мертвеца нашёптывал неприятные вещи. Тэхён закрыл глаза, отказываясь от траурных образов, желая в одночасье забыть: где находится, на что смотрит. Но в темноте — и это не странно — страх сильнее, чем в ритуальном зале крематория. Снова потянулся к галстуку, убедился, что тот не жмёт, расчесал шею до такого состояния, что любое касание к ней отныне отдавало болью, словно при ожоге; открыл глаза, глянул по сторонам. Слева, всего через пару стульев от него, сидела бабушка. Он не видел её со времён жизни в Тэгу, но узнал по неизменившимся чертам: всё те же сдержанные эмоции — ни единой слезы на похоронах дочери, — облачённые в перчатки руки (лишь натяжение овечьей кожи выдавало силу, с которой она сжимала трость), чёткий контур губ винного цвета и строгий фасон твидового костюма. А говорят ещё, что англичане чопорный народ. Мир внезапно окрасился чёрным. Интересно, в какой момент времени люди решили, что ночь лучше дня в выражении скорби? Тэхён, например, считает иначе. Для него траур не в черноте, а в сокрушающей белизне печали. Если чёрный поглощает видимый спектр, съедает его и хранит в себе, то белый отражает, ничего внутри души не оставляя — сияет, не воспламеняясь, молчит; белый цвет одинок, он всегда лишён касаний света. Отец аккуратно ткнул его локтем в плечо. На скамейку с другой стороны сел мамин коллега. Тэхён посмотрел на него и сразу понял, почему он привлёк внимание отца. — Ёнсон была бы рада узнать, что в последний путь её провожал мужчина в килте, — сказал Сокджин, мимолётно улыбаясь. — Надеюсь, белья на нём нет. Отец прикрыл глаза рукой и беззвучно, с надеждой, что никто не увидит, рассмеялся. Тэхён ответил ему тем же. Тот майский вечер он помнил лучше других — каждую строчку, каждую фразу, что её развеселил. Растирая глаза до красноты и всё ещё легонько посмеиваясь, Сокджин прошептал: — Господи, какой кошмар… А потом его губы задрожали, и смех превратился в плач — Тэхён виновато опустил голову. Ну вот, а он надеялся шуткой разрядить обстановку. Видимо, для этого ещё слишком рано. Речь священника он слушал без надобной внимательности. Глядя по сторонам, думал: страдальцы они или мучители? Кто виноват больше других? Муж, что ушёл, лишив душевной опоры, оставивший больную женщину на попечение ученика старшей школы; мать, что запретила избавляться от нежеланного ребёнка, не предупредила о трудностях, а после не помогла с ними справиться; или сын, что не проявил сочувствия к её болезни, не защитил, когда рядом никого не осталось? Теперь и не скажешь, чья жизнь была в итоге важнее — его или мамина. Стоило ли всё начинать, если изначально было понятно: не желая, счастья не создать; за жизнь, сотканную не по замыслу, только одна плата — другая жизнь? «Беспроигрышный вариант для похорон, да? Лилии». Тэхён смотрел на бабушку и не понимал, что она хочет услышать. Опустив взгляд на цветы, сухо ответил: «Любимые цветы никогда не проигрывают». Бабушка удивилась. «Лилии? Я думала, она ирисы любила. Вот я глупая. Ёнсон с тобой повезло. Ты очень внимательный сын». Это были единственные слова, что они сказали друг другу, встретившись спустя десять лет. Тэхён сидел на скамейке и размышлял, как мало точности оказалось в словах бабушки. «Я не был внимателен, и ты это знаешь. Я — одна из причин твоей нелёгкой судьбы». Тэхён сжал букет; мёртвый лепесток упал на землю. Священник монотонно продолжал речь, но Тэхён не слушал, потому что в его ушах её заглушала толща воды. Он повторял по кругу одни и те же мысли, чесал шею, соскребал кожу с запястий и пытался успокоиться, а потом вдруг терял силы, смотрел на гроб и затихал. Голос в голове тоже молчал, когда он погружался в тёмный мир, в котором не поют дрозды, не восходит солнце каждое утро, не цветут жёлтые лилии. И в эти секунды ни одна эмоция над ним не властвовала, ни одна боль не сокрушала; в эти секунды он был ребёнком, потерявшим родителя. Не виноват ли он больше других? Ведь это он её оставил. Так хотел проверить на прочность мамино хладнокровие, что довёл до истерики и бросил одну на полу. Он мечтает повернуть время вспять, не говорить ужасных слов, а вместо них согласиться с её оправданием: «Ты права, я скоро забуду. Это такой пустяк. Ты, главное, не расстраивайся, ладно? Моя обида не стоит твоей жизни». Когда речь наконец закончилась и пришло время положить цветы, Тэхён почувствовал, как всё его тело окаменело. Пусть гроб и был закрыт, он всё же не думал, что ему хватит сил подойти ближе, услышать мёртвый голос и остаться прежним. Отец, поднявшись, взглянул на него. — Подойдёшь? Тэхён мотнул головой настолько резко, что она затрещала. От недосыпа казалось, что её наполнили мелкими гвоздями, и они звенели каждый раз, когда он крутил ей из стороны в сторону. — Хорошо, тогда давай сюда цветы. Я положу их вместо тебя. Ему бы очень хотелось сделать это самому, чтобы проститься и поставить точку там, где жизнь оборвалась без предупреждения, но он не чувствовал себя достаточно взрослым, он не чувствовал себя сильным. Поэтому и отдал цветы отцу, с замиранием сердца проследив, как он поднялся с ними к гробу. «Ты тоже виновата, мама. И возможно, когда я это по-настоящему пойму, мне станет чуточку легче. Спи спокойно, Angelus. Отныне твой сон охраняют небеса». Когда официальная часть закончилась, все вышли на улицу. Холод пасмурного дня привёл скорбящих в чувство, влажный воздух взбодрил, и даже последствия бессонной ночи больше не казались такими кошмарными; стало спокойно. Несмотря на малое количество людей, все они выглядели искренними в своей печали. Тэхёна это удивляло. Прежде он не наблюдал в мамином кругу так много друзей. Кто все эти люди? Не сборище ли плакальщиков, разбавляющих сдержанность британских похорон недосягаемой роскошью красочных эмоций? Отец кивнул людям, пытающимся заманить его взглядом на разговор, но его сигнал значил лишь вежливый отказ. До чего же глупо и неправильно: испытывая боль, думать о том, как аккуратнее намекнуть людям, что их сочувствие тебе сейчас в тягость. Они молчали в стороне. Тэхён ковырял обувью землю, отец докуривал последнюю сигарету из злополучной пачки. Он сказал, как только закончит, они наконец поедут домой. Но перед этим, пока сигарета окончательно не истлела, успел добавить: — Я останусь с тобой до конца лета. — Это необязательно. Наверняка другая семья тоже… — Тэхён, это не обсуждается. Ты не останешься в этом доме один. Я знаю, под покровительством других людей тебе сейчас будет трудно, поэтому в дом Кэт не зову. Но я настаиваю, чтобы ты потерпел хотя бы моё присутствие рядом. Хочу, чтобы ты знал: для меня не существует никакого деления, вы все моя семья, и я люблю тебя так же, как любил раньше. Ничего не изменилось. Тэхён пожал плечами. То, что отец, потерявший бывшую супругу — подругу сердца, если можно так сказать — распинался теперь в словах любви, боясь потерять и его тоже, нисколько не удивляло. Сокджин выбросил сигарету и крепко обнял, погладив по спине и произнеся с присущей только ему силой убеждения: — Мы справимся. Конечно, справятся. Ведь мама подвела их к черте и обязала быть сильными. Тэхён закрыл глаза. Он снова погрузился в ночь, когда майские звёзды сияли особенно ярко: лёгкий запах отцовского одеколона, холодный и свежий воздух, мама, подзывающая такси и крепко к себе прижимающая; дрозд, что поёт в глухой ночи. В недолгой поездке под успокаивающий ритм дороги Тэхён прикрыл глаза и смог наконец на короткий миг забыться. Автомобиль, покачиваясь как корабль, плыл ровно, держа курс на восток. Музыка в динамиках походила на колыбельную, каких Тэхёну не пели в детстве. Слушая ангельский голос исполнительницы, он прижимался виском к сиденью и погружался в эфир. Медленно, под ритм неизвестной песни сползал всё ниже, приближаясь к воображаемой линии воды, касаясь её, преодолевая, уходя с головой в тягучие воды бессознательности — до следующего вдоха; пробившееся сквозь тучи солнце попыталось ослепить шафраново-жёлтыми лучами, чтобы разбудить, но у него это не получилось. Тэхёну чудился мутный образ: Блэкнесс, разрушенный до основания, покрытый тиной из дроздовых перьев. Больше замок не был красив, он пал, как пали все, поверившие в свою неуязвимость. Среди развалин некогда величавой крепости бродил призрак рыжей девушки в старинном платье с цветной вышивкой. В руках незнакомка держала букет из полевых цветов, из которого постоянно вырывала и бросала на камни мелкие лепестки, похожие на снежинки. По стройной, подчёркнутой корсетом фигуре стекала вода, массивная ткань прилипала к ногам, мешая двигаться. Девушка что-то шептала, но Тэхён не различал слов, поэтому следовал за ней, надеясь разгадать тайну личности и прочитать в имени ответ на интригующий вопрос. Но стоило ему коснуться острого плеча, как кто-то тронул его собственное. — Приехали. Тэхён разлепил глаза, с трудом припоминая, кто он и где находится. Дрёма выпустила из объятий, на прощание оставив след поцелуя на щеке — шов кожаной обивки. Тэхён вопросительно посмотрел на отца, ничего не понимая. — Кажется, с тобой хотят поговорить. На скамейке возле дома сидел Чонгук. Опустив веки и спрятав лицо в ладонях, Тэхён прошептал обессиленно: — Чёрт… Ему совершенно не хотелось с кем-либо сейчас говорить. Сил в нём не хватило бы даже на иллюзию человеческого разговора. Зачем Чонгук пришёл? Что ему даст произнесённое вслух «я соболезную»? Тэхён вышел из машины, питая надежды на лёгкий исход. Отец заехал в гараж и на улице больше не появился. Во взгляде Чонгука так много чувств: вина в линии зрительного касания, печаль во всепоглощающей чёрной пропасти, нежность в блеске непролитых слёз. Но несмотря на искренность и благонамеренность этих чувств, раздражали они не меньше сочувствия незнакомых людей на похоронах. В чём он может быть виноват? Зачем он делает вид, что имеет право на чувство, уготованное Тэхёну? Чонгук взял со скамейки стакан и протянул ему. — Что это? — Чай с ромашкой и пустырником. Он в термокружке, поэтому до сих пор не остыл. — Думаешь, мне нужно успокоительное? — Что? Нет, вовсе нет! Просто ты, наверное, спишь плохо, а это должно помочь. Ну, я так думаю. И надеюсь. Он лепетал испуганным зверьком. Тэхён забрал стакан, но лишь для того, чтобы убрать с лица Чонгука неприятное умоляющее выражение. Присев рядом, он поджал губы и начал их кусать, впервые чувствуя себя неуютно в компании друга. — Давно ждёшь? — спросил он, чтобы хоть как-то разбавить тишину. — Не особо. Тэхён посмотрел на него. По одному лишь взгляду можно было догадаться, что это неправда. — Тебе бы тоже поспать. Выглядишь неважно. — Я сегодня экзамен по английскому сдавал. Ночь не спал, волновался. — И как прошло? — Не знаю. Хочется верить, что нормально. Наверное, с ума сойду, пока дождусь результатов. Август нескоро. Тэхён кивнул. Он тоже раньше думал, что экзамены — самая выматывающая для нервной системы вещь, ходил по комнате, запоминая теоремы, заучивая формулы и повторяя материал. А теперь его не волновало даже то, что из-за неявки на экзамены ему закрыт путь в лучшие университеты Эдинбурга. Снова тишина, если не считать птичьих песен, посвящённых выглянувшему солнцу. Чонгук ковырял траву носком ботинка, измывался над внутренней кожей щёк — Тэхён слышал, как щёлкали его зубы, откусывающие мягкую плоть. Но сколько бы не пели птицы, день от их воркования радостным не становился. И солнце, что так лучезарно грело, спешило снова спрятаться за тучи. — Никак не получается заплакать, — признался Тэхён спустя минуту тишины. В конце концов, рано или поздно они бы всё равно пришли к этому разговору. — Слёзы появятся позже, — ответил Чонгук. Он говорил неуверенно, страшась задеть «неправильными» словами. Но сегодня Тэхёну от его деликатности становилось только хуже. — Как думаешь, если бы я раньше вернулся домой, она была бы сейчас жива? — Чонгук приоткрыл рот, готовясь ответить, но Тэхён прервал его попытку, обозначив, что ответ ему на самом деле не был нужен. — Я виноват. Виноват, что накричал на неё перед уходом и оставил одну. Виноват, что все эти годы вёл себя как эгоист, хамил, отвечал насмешкой на каждое «я справлюсь», не верил в её силы. Виноват, потому что не проявлял сочувствия. Виноват, потому что был жесток, не следил за словами, относился свысока к её боли. Виноват, потому что обвинял её в слабости, не представляя, через что она проходит. Виноват, потому что знал, каков риск, и всё равно надавил на неё словами. Я виноват. Чонгук сжал пальцы, готовый взорваться от желания сказать: — Но ведь… это не так. Это не твоя вина. По-моему, ты берёшь на себя слишком много. — А по-моему, у тебя нет права голоса в этом вопросе, — грубо отрезал Тэхён. Его злило, что Чонгук пытается понять то, что понять не в силах. Он может лишь рассуждать о подобном, читать об утрате в книгах, но никогда не знать наверняка, как она ощущается на самом деле. — Ты не понимаешь и вряд ли поймёшь, — продолжил он. — Но это хорошо, это даже здорово. Чем меньше людей понимают мои чувства, тем лучше. Никому их не желаю. — Ты прав, я не понимаю, — согласился Чонгук. — Но я сочувствую тебе, и мне жаль. Я взволнован твоей болью. Просто хочу оказать поддержку, находясь рядом. — Мне не нужна поддержка. — Я… не думаю, что это так. Без поддержки любому трудно. — Я не любой. — Да, но… — Ты не понимаешь! Я видел достаточно, чтобы знать, как ничтожна будет поддержка в этом случае. Слова не помогут. «Быть рядом» недостаточно. Неприятный звук, с которым Чонгук ковырял один ноготь другим, пугливый взгляд, прерывистое дыхание — всё это окончательно расшатало спокойствие Тэхёна. Он поднялся, чтобы взглянуть на него сверху и, может быть, остыть от нахлынувших чувств, но с нового ракурса Чонгук выглядел ещё более жалобно, и это неимоверно злило. И вдруг случилось то, чего Тэхён боялся больше всего: поджав губы, Чонгук заплакал. — Мне так жаль, — проронил он тихо, почти неслышно. — Ты-то чего плачешь? Не твоя мать умерла. Чонгук сделал глубокий вдох. Вот оно, сейчас будет. Ещё секунда и… — Я тебе соболезную. Тэхён закрыл глаза вместо того, чтобы закатить их к небу. Почему эта фраза звучит так издевательски? Кто бы её ни произнёс. — Ага. Спасибо. Он не любил, когда с ним осторожничали, ненавидел, когда говорили уверенно, наставляя псевдомудрыми речами. Тэхён в принципе не любил, когда с ним обращались как с ребёнком, в особенности те, кто сам ещё не пережил боль взросления. — Если хочешь, — сказал Чонгук, вытирая слёзы, — можешь остаться сегодня у нас. Мама приготовит ужин, а я подготовлю для тебя постель. Тэхён долго молчал, не отвечая. Зачем? Чтобы всю ночь вместо своей печали утешать чужую? Чонгук будет плакать, будет подбирать слова, но у него не получится, и Тэхёну придётся свалить на него эмоции, только бы почувствовать хоть что-то, пусть и чужим сердцем. — Думаю, мне сейчас лучше побыть с отцом. — Да, конечно. Ты прав. Чай остался нетронутым, но Чонгука, кажется, это не задело. Он продолжил говорить аккуратно и вежливо, даже когда Тэхён поднялся, чтобы уйти: — Напиши мне, когда появятся силы. Погуляем или, если захочешь, посмотрим что-нибудь вместе. — Хорошо. — И Тэхён… — Что? — Я рад, что твой отец здесь. Он стоял неподвижно несколько секунд, стараясь понять, что значили слова Чонгука. «Я рад, что смерть матери заставила твоего отца вернуться»? «Я рад, что только смерть способна заставить его осознать свою любовь к тебе»? «Я рад, что у тебя остался хотя бы один родитель»? Тэхён улыбнулся натужно, совсем не искренне и ушёл, ничего не сказав в ответ. Внутри всё сжалось, когда он увидел клочок белой бумаги на комоде. Присмотревшись, понял, что это всего лишь салфетка, но сердце успокоилось не сразу. Хоть дом и выглядел так же, как раньше, ведь за несколько дней, что прошли со смерти Ёнсон, никто её вещи не трогал, атмосфера в нём всё же ощущалась по-иному: холодной, пустой, одинокой. Тэхён зашёл на кухню попить воды и увидел, как отец пытается разобраться с духовкой, которую мама купила уже после его переезда. — Ты не знаешь, где находится… А, нашёл. — Загорелся красный огонёк. Сокджин выпрямился и посмотрел на Тэхёна. — Голоден? — Не особо. — Тогда вздремни пока немного. Тебе необходим сон. Тэхён хмыкнул. Кажется, они с Чонгуком читали одну и ту же методичку о помощи страдающим. Он поднялся на второй этаж. Ослабив галстук, чтобы наконец освободиться от правил скорбной этики, упал на кровать и привычно уставился в потолок. Снова выглянуло солнце. Тень дерева играла листьями, блики трепыхались, и можно было, не открывая окна, услышать, как шелестит на улице летний день. Но окно было открыто — лето резвилось внутри. В груди же собиралась буря. Ветер, разбуженный гневными мыслями, обнял ствол лёгочного дерева, сердце застучало каплями дождя. Кап-кап. Тэхён закрыл глаза, но тьма не призвала сон. Может, справится тишина? Он встал, чтобы закрыть окно, но в центре комнаты вдруг замер. Взгляд сам наткнулся на пробковую доску, увешанную портретами и фотографиями Чонгука. Радость, с которой они были созданы, теперь казалась неуместной. Тэхён стал срывать рисунки по одному. Всё ещё молчаливые, с невысказанной тайной, не написанной в штрихах. Тэхёну никогда не овладеть искусством откровения, не написать боль в глазах, подобно мастерам прошлого. Рука застыла на очередном портрете. «Sancta Lilias» с матерью вместо тоскующей возлюбленной. Тэхён так и не решился показать его ей, не смог положить в гроб, как это сделал Россетти со сборником сонетов при прощании с умершей женой. Так бессмысленно, но вместе с тем человечно: думать, что письма, пущенные в небеса, когда-то доберутся до адресата. Почему же, Данте, ты не спас свою Беатриче? Почему позволил любимой Лиззи умереть, превратившись в бесплотный призрак ещё при жизни? Ты должен был заметить, должен был ей показать… Но разве это возможно? Объяснить человеку, что он жив, когда он сам больше этого не чувствует. Россетти не уберёг Офелию, Тэхён не спас мать. По их вине заблудшие души не доберутся до Рая. Пальцами прикоснувшись к углу рисунка, Тэхён заметил, что он помят, закручен наружу, как кудри викторианской леди, кто-то его загибал. Он оторвал рисунок от доски и подошёл к окну, желая рассмотреть послание в солнечном свете. Сзади действительно обнаружился текст, написанный аккуратным маминым почерком: «Вау! А "Офелию" с моим лицом сможешь?». У Тэхёна задрожали руки; вернулся скрип голоса в голове. Выходит, она видела? Как ты могла это написать? Как тебе смелости хватило? Хочешь сказать, ты не знала, что мне будет больно? Не знала, что каждый раз, закрывая глаза, я буду видеть твоё лицо среди лилий? О, конечно, ты знала. Знала, что я найду тело; знала, что мне придётся доставать его из воды; знала, что в те долгие минуты, пока медики будут бессмысленно спешить тебе на помощь, в холодном и пустом доме я останусь с твоей смертью наедине. Чёрт возьми, ты всё это знала! И всё равно так поступила. Знаешь, раньше я думал, что в силу сложившихся обстоятельств ты меня всего лишь не любила, но теперь убеждён, что ты меня ненавидела. Буря, закипавшая так долго, нагрянула; не выдержали ставни, в город, построенный из стекла, проник ураганный ветер; осколками усеяло центральную дорогу. «Как я что-то тебе нарисую, мама? Ты умерла. Не будет больше портретов, не будет вдохновенных этюдов и посвящённых твоей тоске картин. Ты убила искусство, ты его осушила; связала мне руки петлёй, обесцветила акварель, опустив кисть в наполненную водой ванну». Не контролируя разум и действия, задыхаясь, Тэхён порвал «Святые лилии» и пустил по ветру, как лепестки белых цветов на переписанной картине; святые лилии стали блаженной девой. Только в её руках портрет имел бы смысл, только в её руках он говорил бы на латыни, как подобает настоящему искусству. Но в бескровных пальцах матери его удел — сыновья скорбь. Не быть наброскам чьим-то вдохновением, не говорить им на языке метафор. Куски бумаги, преждевременный снег в коротком полёте до земли. Меж белыми осадками Тэхён увидел, как Чонгук, поочерёдно загибая пальцы, расхаживает по комнате в окне напротив и что-то шепчет, выискивает те самые слова. В какой-то момент он невольно глянул в сторону и заметил наблюдающего за ним Тэхёна; взгляды встретились. Видя полные чувств и живого блеска глаза, Тэхён остро ощутил лишь одно желание: убить в себе эмпатию, убить сочувствие и сострадание, убить вину, убить тревогу, убить всё, что способно сделать живым; убить боль, убить тлен, убить в себе человека, только бы никогда больше не испытывать подобное. Ни одно чувство не сравнимо с этим и лучше не чувствовать ничего, чем ненавидеть жизнь каждую секунду времени. Тэхён закрыл окно, задёрнул шторы, вернулся на кровать. От этого кошмара не спасёт пробуждение, он не закончится, даже если открыть глаза, только если их закрыть. В темноте, в небытии и молчании — не познавать, не мыслить, не существовать. Единственная благость мира. Но сон не шёл в руки. Скрипучий голос, что мерещился на похоронах и вернулся после взгляда на портрет матери, стал вдруг звучать отчётливее. Затихли окружающие звуки, и Тэхён услышал каждое отдельное слово. Громко, без единой помехи: «Ненавижу, когда ты такая жалкая». Они отразились эхом и больше не повторились. Но одного раза было достаточно, чтобы Тэхён больше не смог их забыть.