Sancta Lilias

Тэхён скучал. Предвкушая светлую радость от времени, проведённого с Чонгуком, он лежал на кровати и смотрел забавные ролики в телефоне, чтобы хоть как-то скоротать ожидание. Почему минуты в разлуке не могут стать секундами, а минуты рядом — долгими часами? Несправедливая относительность восприятия; время в английском языке слишком сложная штука. Лениво перекатываясь с боку на бок, Тэхён открывал различные видео и тут же их закрывал. Ничто не увлекало, ничто не отвлекало от скуки. Сколько времени осталось до встречи? Час? Два? А кажется, что все двенадцать. Телефон в руках завибрировал. Тэхён поднялся, увидев имя на экране. Отец никогда не звонил по пустякам, поэтому он успел испугаться, но, как оказалось, напрасно: его ждало обычное приглашение в гости, чтобы познакомиться с Салли. — Почему не позвонил маме? — Она трубку не берёт. — Тэхён глянул в сторону коридора. Судя по звукам, мама занималась чем-то в своей комнате. — Но я рад, что дозвонился именно тебе. Хотел обсудить кое-что важное. Повисла тишина. Слышно было лишь, как отец набирает в грудь много воздуха. Шипящее молчание заставило Тэхёна занервничать. — Ну? — не выдержал он. — Когда ты собирался рассказать мне про Финна? — Бум. Сердце упало в пятки. Тэхён открыл рот, но не нашёл, что сказать. — А про нового парня? Я поражён, что ты счёл ненужной столь важную информацию. Тэхён молчал так же, как отец пару секунд назад. Застывшее дыхание спустя время всё-таки возобновилось, стало частым и рваным. Он не мог поверить, что слышал это от него. Как он узнал, кто рассказал? Из коридора донёсся шум: что-то упало на ступени и покатилось вниз по лестнице. Торопливый топот, щелчок — всё замолчало. Тэхён закрыл глаза и устало потёр веки. Неужели она посмела? — А когда ты собирался поинтересоваться моей жизнью и узнать обо всём сам? «Лучшая защита — это нападение», — так обычно говорят? Тэхён поднялся с кровати, чтобы закрыть окно, из которого послышались крикливые голоса детей, бегущих куда-то по улице. — Тэхён… — Что? Что-то смущает в моём выборе романтических интересов? — Давай поговорим при встрече. Я просто… немного обескуражен. Мне хочется услышать твои объяснения. — Объяснения чего? Как докатился до жизни такой? — Почему не рассказал. Тэхён, недоумевая, уставился в пустоту. А это разве не очевидно? — Потому что знал с самого начала, какой будет реакция. — Прошу, — отец перешёл на примирительный тон, — давай поговорим при встрече. Повторюсь: я обескуражен — так вернее всего. В остальном… Лучше при встрече. Хочу узнать детали лично. Ты меня слышишь? Конечно, слышит. Каждый вопрос наперёд: «Ты уверен? Точно не запутался? Может, всё-таки передумаешь?». Почему он делает вид, что ему не всё равно? Тэхён же знает, что это неправда. — Знаешь, ты сделал правильный выбор, когда поменял меня на Финна. С ним таких проблем точно не возникнет. Не дожидаясь ответа, Тэхён завершил вызов и швырнул телефон на кровать. Полный гнева и негодования, он вышел из комнаты. Мама к этому моменту уже вернулась на второй этаж. Она шла в спальню с пустым тазом для стирки. Сегодня был первый день её безработицы. Начать столь значимое время она решила с глобальной уборки — избавлялась от ненужного, стирала всё грязное, пропахшее старой неприятной жизнью. Тэхён вошёл в комнату вслед за ней. — Мама, какого чёрта?! Она поставила таз на пол и посмотрела на него озадаченно. Окинув спокойным взглядом, принялась стягивать с кровати постельное бельё. — Что у тебя опять случилось? — Зачем ты рассказала отцу про мои чувства к Финну? — Потому что ты сам никогда бы не решился. Я сделала тебе одолжение. — Одолжение?! Он думает, я больной! Мама вздохнула и закатила глаза — весьма в её стиле. — Он так не думает, успокойся. Он удивлён, но примет это, когда проведёт наедине со знанием достаточно времени. — Ты не имела права! Это не твоя тайна, не твой грёбаный секрет! Бросив наволочку поверх простыни, она подняла таз и направилась в ванную. — Что ж, прости за желание помочь. — Это не помощь, а надругательство над моими чувствами! — Дам тебе совет… — Оставь его при себе! Вы с отцом лишены права раздавать мне советы. — Это ещё почему? — Потому что меня ничему не могут научить люди, которые в свои шестнадцать не научились предохраняться. Мама положила бельё в стиральную машинку и захлопнула дверцу. Как ни странно, его агрессия не вызвала у неё особых чувств. Вместо того чтобы кричать в ответ, как умела, она внимательно слушала и старалась реагировать спокойно. Это раздражало ещё сильнее. Значит, она не раскаивается, ей всё равно, и то, что она своим поступком подвела доверие сына, её нисколько не волнует. — Ведёшь себя как ребёнок, — ответила она, протискиваясь мимо него в коридор. — О, неужели? Может, потому что я и есть ребёнок? Должен им быть, но вместо экзаменов и неудачных романов переживаю проблемы твоей жизни. Я укладываю тебя пьяную в постель, занимаюсь эмоциональным развитием и пытаюсь тебя понимать. Я понимаю, правда понимаю. Так неужели было трудно… — Тэхён замолчал, чувствуя, как уверенность покидает тело, а вместо неё возникает жалкая, никчёмная уязвимость. — Неужели было трудно хотя бы раз понять и меня? Неужели нельзя было хоть раз подумать о моих чувствах? — Я о них подумала и сделала как лучше. — Ты не умеешь как лучше! Ты всегда, абсолютно всегда делаешь только хуже, неужели ещё не заметила? Всё, к чему ты прикасаешься, погибает. Его крик разнёсся по кухне, до которой они добрались. Мама упёрлась ладонью в столешницу, взгляд остался равнодушным. Тэхён кричал, чтобы добиться от неё хоть какой-то реакции, хотел заставить её сожалеть, но она смотрела тускло и холодно, не находя ни сил, ни желания даже на самую никчёмную актёрскую игру. «Почему бы тебе не солгать, чтобы убедить меня в наличии стыда?». Вместо этого мама сказала: — Не говори слов, о которых потом пожалеешь. — Пожалею? А ты о своих словах когда-нибудь жалела? — Постоянно. — Но явно не тогда, когда выдавала отцу мои секреты. — Это пустяк. Что плохого в том, что я сказала? Тэхён, не понимая, сколько ещё раз ему нужно повторить, воскликнул: — Ты не имела права! Тебя это не касается, ясно? Я доверил тебе секрет, а ты его растрепала. Как я вообще могу доверять тебе после такого? Но, кажется, доверие — не то, что имеет для неё значение. Мама взглянула на часы, делая вид что куда-то торопится, достала из вазы старые лилии и с явным намерением закончить бессмысленный разговор произнесла: — Ты это забудешь через пару дней, так что не трать напрасно силы. Лучше погуляй, проветри голову. Тогда ты сразу поймёшь, почему я так поступила. Какая глупость — злиться и испытывать вину в ответ на одни и те же слова. Услышав это, Тэхён вспомнил, как говорил подобное Чонгуку в их первую и единственную ссору. До чего же, оказывается, неприятно, проживая столько сильных эмоций, слышать, как кто-то называет их «пустяком». Разгневавшись, он воспротивился её безразличию и сделал новый выпад: — А ты тоже, когда испытываешь грусть, закрываешь на это глаза? Тоже, думая об ошибках, которые уже не исправить, просто игнорируешь их и засыпаешь? Нет. Ты так не делаешь. Ты ищешь то, что помогает забыть. И ты прячешься. Неважно, задевает меня это или нет, дома я или нет. Разумеется, было бы проще, если бы моих чувств не существовало. Было бы проще, если бы не существовало меня. На её лице вспыхнул первый огонёк душевного волнения. Мама положила мокрые цветы прямо на стол и медленно повернулась к нему. — Что ты говоришь? — То, на что у тебя не хватает смелости. И тут она замерла. Хладнокровие, с которым ей удавалось его слушать, блеклый взгляд, мёртвый голос — всё исчезло, стоило ей выпустить из груди полуживой стон. Тэхён добился своего, он выбил желанные эмоции, однако радости это не принесло. Слабость на мамином лице раздражала сильнее, чем притворная сила. Раздался ещё один стон, а затем она схватила голову руками и заплакала. Без слёз, без криков. Всё её тело содрогалось, она дрожала, будто в мучительных рыданиях, но в комнате при этом висела гробовая тишина. — Это попытка вызвать жалость? — спросил Тэхён. Мама упала на колени. Раскрыв рот в немом крике, она опустила голову ниже, а пальцы в волосах сжала сильнее. Тэхён закатил глаза. Он видел эту картину не раз, наверное, даже чаще, чем ту, где она заливисто смеётся. — Ненавижу, когда ты такая жалкая. Он схватил куртку и вышел из дома; присел на скамейку возле двери. Что она ждёт от него, когда так поступает? Какую реакцию хочет получить? Когда Тэхён был маленький и видел, как мама плачет, он подбегал к ней и пытался обнять, но она в ответ раздражалась, отталкивала и просила к ней не приближаться. Тогда Тэхён, повзрослев, стал закрываться в комнате во время её истерик, а она в ответ выла громче, то ли привлекая внимание, то ли выпрашивая жалость. Что в итоге ей нужно? Внимание или одиночество? Наверное, всё-таки внимание, просто не от него. Если бы Тэхёна спросили заранее, ещё в утробе, хочет ли он появляться на свет, он бы ответил: «Нет, не хочу. Не рожай меня, мама. Лучше не жить совсем, чем с вечным чувством вины за своё существование». Кто вообще решил, что любовь матери безусловна? Поводы любить не нужны лишь тем, кто ничего не смыслит в любви. Грудные дети любят мать и за нежность и за жестокость, они пока не знают, какое из двух чувств кормит их, а какое разрушает. Но взрослый человек, тот, что изучил все уголки своего сердца и знает, сколько пространства в нём есть, не станет делиться им без видимой на то причины; иногда он даже рискнёт не пустить человека в сердце совсем. Тэхён не взрослый, он многое в жизни не понимает. Физиологию его природы много где считают неестественной. Но даже он знает, что любить, потому что так велено, неправильно. Если убедить себя, что любить нужно за хорошие поступки, общую кровь и отсутствие плохого отношения, можно потерять грань между любовью и благодарностью. Ведь любят не вместо «спасибо», не в качестве ответа на поддержку, а за совокупность черт, уникальных для каждого человека. Тэхён мог бы сказать, что любит маму за то, что несколько дней в году она тянется к нему и пытается исправить то, что натворила, но понимает — этого слишком мало. Понимает, потому что в то же самое время может найти кучу причин, по которым ему нравится Чонгук. Он рядом в нужные минуты, он уважает и принимает даже те взгляды, что ему не близки, он всегда смеётся «с ним вместе» и никогда «над ним», говорит о личных границах и учит обозначать свои собственные. Всё это — причины, по которым Тэхён ощущает воодушевление от одного лишь взгляда на него, чувствует тепло в груди и редкое желание уснуть вне дома, на его плече, потому что доверяет настолько, что не боится показать уязвимую сторону. С мамой он тоже был уязвим в её день рождения, когда поддался эмоциям и почти расплакался в её объятиях. Чем же она ответила? Даже не поняла, что он сказал что-то важное, потому что для неё его откровения — пустой звук; «пустяк», «забудешь». Но Тэхён и не просил её серьёзно отнестись к влюблённости — он знает, что она бывает мимолётной и глупой, — он лишь хотел, чтобы она серьёзно отнеслась к его доверию, а она не смогла. Дождавшись нужной минуты, Тэхён встал со скамейки и направился к дому Чонгука. Тот открыл дверь, держа в руках очередные вкусные напитки. — Это бамбл на грейпфрутовом соке, чтобы немного освежиться. — Посмотрев на Тэхёна, он замер. Оставалось лишь гадать, что именно в его внешнем виде заставило спросить: — Всё в порядке? — Извини, я в паршивом настроении. — За что ты извиняешься? — Не знаю. Наверное, за то, что испорчу нашу прогулку своим угрюмым лицом. Мне не хочется быть дома, хочется сбежать оттуда и неважно куда. — Что случилось? — Не хочу говорить. — Ладно. Тогда… выдвигаемся? Ещё одна причина: он никогда не мучает расспросами, слыша «нет», уважает нежелание делиться личным, не давит, не выуживает правду чередой вопросов. Такое уважение непривычно для Тэхёна, поэтому он к нему и тянется с особой силой. Проходя по дороге мимо собственного дома, он мельком заглянул в окно. На душе стало легче, когда он увидел маму. Она до сих пор была на кухне, но уже не рыдала, а спокойно занималась делами: отрезала бутоны лилий, чтобы высушить и красиво оформить ими полки у себя в спальне, как всегда это делала. Выходит, она несильно злится. Что же, это к лучшему. Тэхён бы всё равно не смог попросить у неё прощения. Поездку в замок они запланировали давно. Чонгук любил исторические места и очень удивился, когда узнал, что Тэхён ни разу не был в Блэкнессе. «До него же всего полтора часа на общественном транспорте!». «Ага, с двумя пересадками. Мне что, заняться больше нечем в выходной день?». Видимо, нечем, потому что они вдвоём, наслаждаясь напитками и тихими разговорами, удобно уселись на задних местах автобуса и отправились в путь. Чонгук рассказывал что-то о новой книге, которую прочитал на днях, возмущался, что она не оправдала ожиданий. Тэхён слушал с той разновидностью улыбки, что уже, кажется, принадлежала только Чонгуку. Ни для кого другого он так не старался: подняв уголки совсем немного, собрав нежность в глазах, а не на губах, он не мог оторвать взгляда. — Что? — спросил Чонгук, заметив эту улыбку и, видимо, заподозрив, что за ней прячется вопрос. — Ничего. Просто слушаю тебя. — И что я только что сказал? — Что писательница эксплуатирует алекситимию, чтобы выдавливать слёзы из читателей. Хочу заметить, от тебя это слышать забавно. — Почему? — Я думал, ты любишь плакать над книгами. — Не над всеми. Автору недостаточно убить героя или его близких, чтобы я заплакал. Зачем мне грустить о персонаже, к которому я не привязался? Тэхён улыбнулся, а затем, прижавшись плечом к Чонгуку, сказал: — Ну давай, расскажи мне, читатель с большим опытом, как правильно вызывать слёзы. — Ты же смотришь сериалы, должен сам прекрасно знать. Читателя или зрителя нужно привязать к герою или убедить в его глубокой связи с другим персонажем, чтобы потом можно было поверить в боль утраты. — Не знаю. У меня даже смерть хорошо прописанных персонажей не вызывает ничего, кроме пренебрежения. Чонгук взглянул на него, но, видимо, забыл, что перед этим Тэхён придвинулся. Их лица оказались близко, и вместо того, чтобы привычно смутиться, Чонгук уверенно и спокойно посмотрел ему в глаза. — Значит, у тебя не случилось химии с автором. — Что? — Тэхён хохотнул. — Ну, у тебя разве не было такого: читаешь книгу и вдруг думаешь, что говоришь с её автором? Словно он писал её для тебя, затронул в душе то, что именно тебе дорого. Иногда это бывает жутко — чувствовать родство с давно умершим человеком. Налёт сентиментальности на каждой букве слова. До чего же Чонгук предсказуем и умилителен. Его жажда видеть на обычной бумаге больше, чем следы чернил, не переставала удивлять Тэхёна. — Чонгук, я не читаю книги. Понятия не имею, о чём ты говоришь. И если раньше подобные слова лишь огорчали Чонгука, то теперь пробуждали интерес. Это было видно по его взгляду, который вместо привычной грусти излучал нечто похожее на любопытство. — Тогда скажи мне, если однажды захочешь это почувствовать. Я найду для тебя особенную книгу, что тронет именно твоё сердце. — Ты что-то вроде книжного сомелье? Автобус подскочил на неровном куске дороги, и Тэхён, качнувшись, толкнул Чонгука в плечо, будто поддразнивая. — Может быть. Для тебя уж точно. Я знаю очень много о твоих предпочтениях и любимых сериалах, могу смело предположить, например, что тебе понравится книга Гессе, которую я тебе дал зимой. Воспоминание о «Гертруде» отравило чуть поправившееся настроение Тэхёна, и в первую очередь не потому, что напомнило, как пренебрёг он тем, что дорого Чонгуку, а потому, что вернул в мысли образ мамы, оставленной на кухне — она-то, в отличие от него, книгу читала и даже оценила по достоинству. Тэхён молчал так долго, что Чонгук успел забеспокоиться. — Всё в порядке. Если ты ещё не дочитал «Гертруду», это нестрашно. Я помню, что ты читаешь медленно. Автобус приехал на место пересадки. Они прождали следующий не дольше пяти минут, и в этот раз проехали почти двадцать остановок стоя. Напитки закончились во втором автобусе, терпение — в третьем, но вот, спустя полтора часа транспортной духоты и пять минут прогулки пешим ходом Тэхён увидел замок, возвышающейся над рекой Форт. Он не выглядел разрушенным или повреждённым временем, хотя его возраст, очевидно, исчислялся столетиями. Все следы ужасных бедствий, свалившихся на каменные плечи гиганта, стёрла бережная рука реставрации. Тэхён поднял голову, оценивая масштабы зрелища, и у него захватило дух. Как что-то настолько сломленнное и мёртвое может быть до одуряющей степени восхитительно? Гулять по замку всё равно что путешествовать во времени. Странными кажутся снимки не в сепии, лошадиные силы, не запряжённые седлом, и рингтоны, не дополненные рыданиями волынки. Оставшись наедине с природой, про мир, полный ежедневных забот, невольно забываешь, ведь он растворяется на фоне многолетнего труда, пережившего бури и сражения. Так ли значимы тайны, отданные лишним, если им всё равно отведён короткий срок, не сравнимый с жизнью камня в ногах древнего замка? И ветер будет хлестать его, и воды будут бить по спине; а обида потеряет значение, потому что останется в прошлом — там, где извинения не нужны. Сильный ветер прилетает с реки и выдувает тревоги из головы Тэхёна. Мысли об ошибках не должны тревожить дольше положенного. Тэхён остановился, чтобы выглянуть за воображаемый «борт»; противоположный берег реки почти сливался с линией горизонта из-за синей дымки. Со стороны замок был похож на корабль, а его резкий угол — на острый нос. Чонгук тоже остановился и сделал снимок. Он смотрел по сторонам, вдыхая каждую минуту, каждый сантиметр магического места. Должно быть, для него оно особенно красиво, ведь он романтик, а они, если Тэхён правильно понимает, сходят с ума по эпохе рыцарских турниров. Глядя на Чонгука, он сказал: — Спасибо, что привёл меня сюда. Я… не знаю. Утро выдалось ужасным, но ты это исправил. Чонгук добродушно улыбнулся. — Рад, что смог. Кусая губы, Тэхён отвёл взгляд. Он посмотрел на горизонт, которым так увлечённо любовался Чонгук, и попытался заглушить желание добавить что-то личное, недопустимое. Но рядом с ним откровения всегда казались чем-то правильным. Здесь, у холодных, съеденных водой стен хотелось быть немного честным. Продолжая смотреть вперёд, Тэхён произнёс: — Мама рассказала отцу, что мне нравятся парни, представляешь? Чонгук перестал мечтательно смотреть вдаль и повернулся к нему. Он не сразу придумал, что ответить — наверное, побоялся задеть необдуманными словами. — И как отреагировал отец? — Пока не знаю. Сказал, что хочет поговорить со мной лично. — А мама твоя, выходит, всё знала? Тэхён пожал плечами. — Как-то догадалась. Как-то: по портретам на стене, по счастливой улыбке во время переписок «с другом», по долгим вечерним прогулкам с ним же. Должно быть, только слепой человек ничего не заметил бы; слепой или больше не живущий в их доме. — Думаю, — начал Чонгук, — твоя мама понимала, что делает. Наверное, если бы существовал риск, что отец примет новость болезненно, она бы ему не сказала. — Пожалуй, что так. Но дело не в этом, понимаешь? — Тэхён убрал руки со стены и всё-таки ответил на взгляд. — Это была моя тайна. Она принадлежала мне. А мама распорядилась ей так, словно тоже ей владела. Но это же не так. — Не так, ты прав, — вздохнул Чонгук. — Ей не стоило поступать подобным образом. Мне жаль, что это случилось. Для Тэхёна загадка, как можно относиться с таким пониманием к чужим словам. Почему Чонгук не говорит, что это глупость? Сам бы он, например, на подобные откровения ответил примерно так: «Ты забудешь обо всём через неделю, расслабься, проветри голову». Собственно, именно это ему и сказала мама, а он на неё за это обозлился. — А как ты рассказал родителям о своей ориентации? — спросил он, любопытствуя. — Неужели не возникло сомнений, что они поймут? — Мои родители не давали повода подумать, что какая-либо часть меня может быть ими не принята. В их глазах я всегда ребёнок, которого они любят. — Это здорово, — прошептал Тэхён. — Знаешь, я тебе завидую немного. Или не немного. У тебя потрясающие родители. Не удивлюсь, если однажды ты сам создашь большую крепкую семью, в которой каждый ребёнок будет счастлив просто потому, что ты его отец. — Это вряд ли, — усмехнулся Чонгук. — Я мечтаю о маленькой семье. — Прям уж маленькой? Насколько? — Без детей. Тэхён нахмурился. Ему казалось, что детей не хотят лишь те, кто вырос в семьях с трудными родителями. Такие как он, например. — Не хочешь? — У меня другие интересы. К тому же, я не умею любить просто так, по умолчанию. А создавать жизнь без уверенности, что сможешь окружить её любовью, как-то эгоистично, не находишь? Пришлось моргнуть несколько раз, чтобы убедиться, что сказанное ему не послышалось. Ну вот, Тэхён близок к тому, чтобы поверить в магию. Иначе чем объяснить, что Чонгук повторил мысли, звучавшие в его голове утром? Часть души, радуясь, ликуя, хотела закричать: «Я тоже! Тоже вижу жизнь такой. Мы так похожи», но другая, более молчаливая и тихая, умоляла не открываться наивно, поспешно, помнить всегда, что только глупые люди выражают восторг ничем не прикрытыми словами. Вдохнув поглубже, Тэхён сказал: — Я тебя понимаю. Душевный порыв погиб в отрешённости. Повернувшись спиной к реке, он облокотился на каменную стену и позволил ветру швырнуть волосы ему на лицо. Момент не продлится вечно, скоро они вернутся домой, желание быть ближе друг к другу исчезнет. Краем глаза Тэхён заметил, что Чонгук продолжает на него смотреть, словно ожидает какого-то завершения мысли. Но вместо подобающего ответа Тэхён придумал лишь вопрос: — Можно тебя обнять? Сам не понял, почему предложение обняться показалось ему менее обличающим чувства, чем обычные слова. Чонгук хитро улыбнулся. — Помню я, чем прошлая подобная просьба закончилась. — Чем же? — Попыткой меня поцеловать. — Прошу прощения?! — Тэхён наигранно возмутился. — Что значит «попыткой»? Я тебя поцеловал! Он оторвался от стены и подошёл ближе. Ему хотелось насмешливо тыкнуть Чонгука в нос, но тот остановил его, аккуратно взяв за запястье. Внезапная близость не смутила, Чонгук даже не покраснел. — А что случится в этот раз? Запястье в его руке; должно быть, он уже услышал ответ в пульсации крови. — Ты о чём? — Если я обниму тебя сейчас, что случится? Душа будет согрета вниманием, пагубные мысли исчезнут; нагрянут сперва закат страха, а после багровый рассвет надежды. В общем: всё будет хорошо. — Я не буду распускать руки — в смысле, губы, — но если тебе этого захочется, — Тэхён сделал паузу, чтобы насладиться восхитительным смятением Чонгука, застывшего в ожидании финальных слов, — только попроси. Невидимая нить в его руках — он отдаёт второй конец. Чонгук, опустив взгляд, забирает нежным прикосновением к кончикам пальцев и думает. — С чего бы мне просить? — Не знаю. Может, есть шанс, что я тебе нравлюсь? Это пик того, что они могут себе позволить, это черта, которую они не переступят, пока не убедятся, что за ней есть жизнь. Чонгук прекрасно всё понимал, поэтому не стал продолжать игру и просто обнял Тэхёна, натянув пресловутую нить до предела. Закрыв глаза, Тэхён грудью ощущал сильные удары. Он не знал, билось ли так сильно его сердце или сердце Чонгука, но понимал, что так не может быть в безразличном лёгком чувстве. Чонгук, чуть сгорбившись, уткнулся подбородком ему в плечо. Руки, лежавшие на лопатках, медленно поползли вниз, напоминая о самой странной и неловкой ночи в их жизни. — Я тоже рад, что провёл этот день с тобой, — сказал он, пробиваясь сквозь шум усиливающегося ветра. — Благодаря тебе он замечательный. Приятно быть чьим-то поводом улыбнуться, а не только сжать голову под беззвучный крик. Но, снова убегая, снова выбирая безопасный путь, Тэхён произнёс: — Кажется, из-за тебя я полюбил обниматься. Ведь это так тепло — быть в надёжных руках, окружающих запахом уюта. — Объятия и правда замечательные. Папа говорит, на языке объятий говорит весь мир. И Тэхён это чувствует: каждое слово на его спине, каждую интонацию и непроизнесённый звук; гладит прилагательные через ткань ладонью, слышит междометия, вылетающие из приоткрытых губ. Добравшись до затылка, Тэхён проник пальцами в волосы и нежно по ним провёл. Чонгук сжался, сильнее вдавливая подбородок в плечо, и, кажется, перестал дышать. — Тэхён… — имя прозвучало почти неслышно в завывании ветра. — Да? Природа затихла, но только в его голове. Неужели это тот самый момент? Неужели сейчас всё случится? Голоса вдалеке послужили ответом. Чонгук отпустил. Тэхён обернулся. Ещё одни любопытные — вероятно, из тех туристов, что составляют отдельный маршрут для посещения значимых замков Великобритании и оказываются в Блэкнессе сразу после Эдинбургской крепости — поднялись к ним и шумно восхитились открывшимся видом. Разочарованный вздох — они выпустили его одновременно. — Ты что-то хотел сказать? — спросил Тэхён, чувствуя, как момент просачивается сквозь пальцы. Разумеется, всё упущено. Чонгук улыбнулся, и либо он хорошо сочинял на ходу, либо его слова изначально не имели той важности, что Тэхён себе придумал. — Давай обратно поедем на такси. Ты прав, полтора часа и две пересадки — это слишком для дороги, которую на машине можно преодолеть за двадцать минут. На самом деле он мог просить в эту секунду что угодно, потому что Тэхён находился в том редком чувстве, когда готов был позволить ему абсолютно всё. Это не тот момент, но нужный обязательно настанет. И тогда Тэхён, вооружившись сачком или сетью, обязательно поймает его и спрячет в руках, построит мягкую клетку из согнутых пальцев, защитит. В сентиментальном путешествии по рыцарской эпохе Тэхён осознал кое-что важное: он любит Чонгука; душа горит желанием поцеловать его опять, но перед этим обязательно объяснить, что поступок не имеет отношения к плохому настроению, намерения серьёзны, а кажущийся случайным порыв на самом деле искренен и обдуман. Ещё Тэхён осознал, что Чонгук любит его тоже. Иначе он не побоялся бы сесть с ним рядом в такси, не стал бы нервно стучать ногой, когда Тэхён, всё же заняв соседнее сиденье, положил голову ему на плечо; и уж точно не замер бы у порога, прощаясь, не закусил бы губу перед тем как податься вперёд и сдуть листик с его непослушных прядей; в конце концов, он бы не написал сообщение сразу, как вошёл в комнату, только чтобы сказать: «Хочу скорее завтрашний день и гулять с тобой бесконечно». Всё это делало их мечты очевидными. Но Тэхёну не хватило времени это понять.

***

Он открыл входную дверь, когда на улице стояли тусклые сумерки. Ветер, забежав в комнату вместе с ним, подхватил с журнального столика записку. Текст на ней был короткий.

«Прости меня.

Не только за сегодня.

Я уже не исправлюсь.

Ё.»

Последний поворот замка. Карусель детского сердца остановилась, чтобы спустя мгновение побежать снова. Яркие лошадки — расписные, невинные — мчатся вперёд, прекрасно понимая, что и как случилось этим вечером. Тэхён больше минуты смотрит на текст, не желая идти туда, где будущее оборвалось; не двигается, словно его ступор может отсрочить то, что уже случилось. Там, наверху, разочарование больше не имеет смысла; слабость невесомой души утянула на дно болезнь. С разницей в секунду на бумагу падают две капли; кап-кап. Тэхён поднимает голову и видит на потолке огромное пятно, рисующее границы будущей плесени. Ещё одна капля, в этот раз на лицо; кап. Кожа впитывает слёзы — не его, мамины. Снова, но теперь в последний раз: уходя, она забыла выключить воду.