Sancta Lilias

Они спускались по эскалатору на подземный этаж океанариума. Тэхён, будучи на ступень выше, смотрел, как Чонгук выбирает песню в плейлисте. Одни наушники на двоих, чтобы удержать в капкане общее настроение вечера. Обхватив его одной рукой, Тэхён выглянул из-за плеча и ткнул аккуратно в строчку со знакомым названием. — Включи эту. Открытие: Чонгук больше не смущается, когда его лицо возникает рядом, он улыбается едва заметно и чёрт знает о чём думает, устремляя взгляд далеко вперёд. Изощряться, чтобы перекрасить его чувства в пурпурный, любимое занятие Тэхёна последних дней. Зазвучал трек. В левом ухе «Temples», в правом удивлённый вопрос: — Знаешь их? — Обожаю, печенька. Старое прозвище превратилось в улыбку на тонких губах. Чонгук опустил взгляд, выдохнув: — А я-то надеялся, что мы это забыли. — Не когда ты в такой рубашке. Похожая на свежеиспечённый шортбред, она пахла жжёным сахаром и пряностями. Чонгук спросил, указав на коридор впереди: — Налево или направо? Пришлось оторвать голову от плеча, чтобы посмотреть и ответить. Большим пальцем Тэхён попытался стереть след вельвета на подбородке, но у него ожидаемо не получилось. — Направо. Было непросто заставить Чонгука провести с ним вечер. На выходные он обычно уезжал к родителям, в будни, сразу после института, уходил учиться в библиотеку или в общежитие. Поместить его в график Тэхёна «два через два» оказалось настолько же трудно, насколько вписать большую геометрическую фигуру в фигуру поменьше. И всё же, проявив чудеса менеджмента, Тэхён умудрился справиться с этой задачей. Пообещал, что после прогулки обеспечит комфортные условия для учёбы у себя в квартире, и Чонгук согласился. То ли от усталости, то ли в силу более зрелого возраста он теперь реже смотрел на различные моменты восторженным взглядом. Глаза всё так же блестели, но при этом как-то мутно и почти без глянца. Чонгук мало спал, ел хуже, и это неизбежно отражалось на худобе и бледности его тела. Тэхён смотрел на это с сожалением. Ему было известно, как влияют на мысли физические последствия переутомления, он не хотел допустить, чтобы они нарушили и его душевный покой. Но мог ли он влиять на то, что его власти не принадлежало? Тэхёну страшно знать, что от душевной болезни можно спасти, ведь это будет значить, что и маму можно было, а он не справился. Медузы, подсвеченные розовым светом, напоминали неоновые лампочки. Но Тэхён смотрел не на них, а на Чонгука, беспокойно стучащего ногой по каменному полу. Они застыли в странном положении дел. Больше, чем друзья — оба знают, что нравятся друг другу; меньше, чем возлюбленные — никогда не повторяли слов признания после июльской встречи. Тэхёна во многом это устраивало. Ничто не волнует так, как мысль о первом поцелуе, не возбуждает тело сильнее фантазии о первом прикосновении. После — череда повторов, утративших блеск новизны, скука, банальность, очевидность. Тэхён верил, что мечту приятнее обожать издалека, не чувствуя изъяны под руками, в обратном мало кто мог его убедить. Разве что Чонгук, глядящий серьёзно, как бы с намёком, что у признания есть срок и он в любой момент может взять его обратно. Что Тэхён сделает тогда? Будет ли пытаться вернуть слова, которые ему не подарили, а только дали потрогать? «Это клише всех свиданий, — думает Тэхён. — Зачем я привёл его в океанариум?». Почти час на транспорте, великолепный вид на море с Форт-Роуд-Бридж, Блэкнесс ближе, чем к дому — и всё это, чтобы узнать, как ощущается на языке вкус романтики. Почему же тогда они оба напряжены? Тэхён думает, как вести себя правильно, Чонгук переживает, что из-за встречи с ним не успеет подготовиться к завтрашним парам. — Расслабься хоть на секунду, — сказал Тэхён, хотя в большей степени сам нуждался в подбадривании. — Ты так хмуришься, что я могу прочесть мысли на твоём лбу. — Неужели? И что же там написано? — Поэма Бёрнса. Все двенадцать песней. Вы ведь её сейчас изучаете? — Двенадцать? Это какая поэма? — «Потерянный рай», — невозмутимо ответил Тэхён. Хмурый взгляд Чонгука вдруг посветлел. Он опустил веки и, несколько раз дёрнув плечами, беззвучно рассмеялся. Когда он снова посмотрел на Тэхёна, глаза его радостно сияли. — Понятно, — прошептал на выдохе. — Что-то не так? Или… А-а, — до Тэхёна дошло, — это не Бёрнс написал, да? — Не Бёрнс, — подтвердил Чонгук, повеселев от столь незначительной глупости. Тэхён так и не понял, что именно в его невежестве показалось ему забавным. Вне всякого сомнения, стихотворения Бёрнса каждый уважающий себя шотландец должен впитывать с материнским молоком, по юности восполняя пробелы кусками горячего хаггиса; и ода льётся с уст, как жирный сок, и шестистрочием рифмованы мысли. Но Тэхён не шотландец. Не по крови, не по территориальности происхождения. Быть может, ему всё же позволено путать поэтов, не певших над ним колыбельных в младенчестве? Они ступили на подвижную дорожку туннеля под огромным аквариумом. Над головами проплывали скаты, тигровые акулы, облака из мелкой рыбёшки. Из-за бирюзового цвета вода напоминала небо, с одним лишь отличием — к ней можно было прикоснуться через стекло. Тэхён посмотрел на Чонгука, заворожённо наблюдающего, как свет скользит по спине ската. Если положение дел так выгодно для него, так притягательно, то почему ему грустно от мысли, что он не может сейчас податься вперёд и уткнуться в него носом? Почему желание сделать это сильнее страха потерять путь к отступлению? Тэхён попробовал сделать это незаметно. Пока в наушниках играла «приютская песня», а в жизни пели рыбы над головой, он попытался коснуться тёплой кожи рядом — спонтанно, нечаянно. Но Чонгук нарушил момент, внезапно повернувшись к нему с широкой улыбкой. — Разве это не работа мечты? Тэхён замер, не дотянувшись, вмазался в стекло невидимого барьера. — Мм? — Кипер в океанариуме. Каждый день ныряешь в водный мир, дружишь с акулами и скатами. — Ты романтизируешь всё, к чему прикасаешься, — со смешком ответил Тэхён. Он отстранился, поскольку оттенок мелькнувшего желания уже растворился. — Почти дар. — Цветные линзы на очках помогают видеть мир ярче. Я это на учёбе понял. Сами по себе занятия не такие уж весёлые, но если представить, что ты герой книги, который проходит арку развития, становится немного проще. Может, это неправильно, но зато прибавляет сил трудиться дальше. Пусть подобное и не было близко Тэхёну, он всё же понимал, о чём говорит Чонгук. Может быть, в чём-то даже соглашался. Если это помогает не уставать, имеет ли значение, каким наивным оно делает тебя в глазах других? Порой надуманная романтика действий — единственное, что помогает продолжать старания. Последний зал остался позади, и Чонгук сразу вытащил телефон из кармана. — Ну что, к тебе? — спросил, проверяя время. Из его уст вопрос прозвучал так невинно, что у Тэхёна и мысли не возникло заподозрить его в подтексте. — Вообще-то, я планировал пригласить тебя ещё кое-куда. Чонгук, снова проверив время, нахмурился. — А это не подождёт до воскресенья? Мне нужно как можно скорее вернуться к учёбе. — Это место закрыто по воскресеньям. — Но мне правда нужно учиться. Завтра важный семинар. — Тот, к которому ты готовился всю прошлую неделю? — Там очень много материала. Преподаватель требовательный, хочу на всякий случай прочитать дополнительную литературу. Заставить его отнестись к учёбе с меньшей серьёзностью у Тэхёна не получалось. Он понимал, что это не его дело и что Чонгук, если захочет, вправе испытывать свои нервы так, как ему вздумается. Но после смерти мамы Тэхён не мог спокойно на подобное смотреть. Чонгук изводит себя мыслями о совершенных знаниях, не понимая при этом, что быть лучшим без отдыха никак нельзя. Каждому нужна слабость в виде счастливых минут безделья, разве не это Чонгук объяснял ему на прошлой неделе, когда Тэхён взял слишком много дополнительных смен, сбегая от надоедливых мыслей на работу? — Ладно, дело твоё, — сдался Тэхён, но лишь для того, чтобы сделать новый выпад: — Однако, прежде чем отказаться, позволь мне хотя бы сказать, куда я хочу тебя отвести. — Давай. Беспечность — проигрыш. Змей искушения уже обвил ему ноги. — Музей писателей на Королевской миле. Чонгук застыл. Распахнув глаза, посмотрел на Тэхёна то ли с удивлением, то ли с обидой. — Это… подло. Это очень подло. — Ну, я никогда не говорил, что я хороший человек. Так что, идём? Его асимметричная улыбка всегда заставляла Тэхёна сомневаться в том, кто по-настоящему хорош в обольщении; кто, будучи смышлёным, играет в хитрость с другим, а кто, влюбившись, боится рассказать больше, чем томность на полуопущенных ресницах. — Сначала океанариум, — произнёс Чонгук, — теперь музей писателей. Будь я наивным, решил бы, что у встречи есть подтекст. — Какой подтекст? — Это похоже на свидание. Тэхён открыл рот, изображая, насколько глубоко поражён его словами. Он собирался пошутить, оставить недосказанность, чтобы в случае чего в последний момент отступить, но серьёзный блеск в глазах напротив заставил его передумать. Насколько нужно доверять человеку, чтобы без увиливаний признаться: «Я хочу быть больше, чем друг»; чтобы собраться с духом и ответить: — Так это и есть свидание. Ты разве не понял? Последовавшая за словами тишина могла порезать, если бы разбилась; слишком тонкий лёд. Чонгук нахмурился. «Шутка, что ли?» — спросил его взгляд. Тэхён пожал плечами и убежал, сунув руки в карманы пальто. На эскалаторе он не увидел, но почувствовал, как Чонгук встал сзади — теперь ему предстояло выглядывать из-за плеча и близостью просить внимания. — То есть сначала свидание, а потом ночь у тебя в квартире? — Ага. — Если поможешь мне с учёбой, официально назову этот день лучшим в полугодии. — Только в полугодии? Почему не в году? — Ну, в начале года был Белтейн. По замешательству на его лице, по паузе перед последним словом Тэхён догадался: — Ты хотел назвать другой день. — Чонгук промолчал. — Знаешь, меня ужасно раздражает, что все осторожничают с темой маминой смерти. Всё в порядке. Если твой лучший день в году — это двадцать восьмое мая, я пойму. В конце концов, мой выбор был бы таким же, если бы после чудесного дня не наступил кошмарный вечер. Удивительно, как один и тот же день может быть сразу и лучшим и худшим в году; как слаб бывает мрак весны перед любовными чарами осени; как в один день могут родиться надежда и болезнь — Салли и Ёнсон; как непрерывна цепочка слёз и улыбок в этом мире. Тёплыми руками Чонгук обнял Тэхёна и положил голову ему на плечо. Всё неизбежно двигалось по кругу, вторило себе, продолжаясь.

***

Нажав на кнопку, Тэхён ждал, когда кружки наполнятся эспрессо. «Студенты не спят по ночам, это роднит их с вампирами». От одного воспоминания о том, с каким серьёзным лицом Чонгук это сказал, губы Тэхёна снова растянулись в улыбке. Они вернулись из музея около пяти вечера. Чонгук сразу, бросив верхнюю одежду в шкаф, разложил книги по обеденному столу, достал конспекты из сумки и погрузился в учёбу. Тэхён не смог отвлечь ни кружкой чая, ни редкими вопросами — Чонгук его не замечал. Тогда Тэхён надел наушники и погрузился в домашние дела, наслаждаясь уютом осеннего вечера. Это не одно и то же, что быть в одиночестве. Не разговаривая с Чонгуком, он всё равно ощущает его присутствие, и разом становится спокойнее. Видеть его усердие, получать редкое «да» в ответ на предложение выпить чай вместе, знать, что он уснёт с ним в одной постели — утомлённый, сдавшийся на волю судьбы и преподавателя, — надеяться, что в следующий раз он захочет остаться здесь снова. Нет, это не одно и то же, что быть в одиночестве. Тэхён смотрел на Чонгука неотрывно. Пальцы краснели от лёгких задумчивых укусов. Кружка с кофе стояла слева от тетради, но Чонгук к ней не притрагивался. Он читал учебник, попутно вбивая в переводчик неизвестное слово. В холоде октябрьского вечера, в тёплом свете настольной лампы и уютном гудении холодильника не было ничего очаровательнее и печальнее его одержимого усердия. Сосредоточие хмурости во взгляде, непонимание, усталость. — Что? — спросил Чонгук, заметив на себе внимательный взгляд. — Ничего. Просто любуюсь. Ты очень красивый. Он перестал печатать и глянул вверх исподлобья. Короткое смятение Тэхён использовал как шанс подойти ближе и забрать у него планшет. — Эй! Попытка вернуть не увенчалась успехом. Тогда Чонгук взял учебник, вцепился в него руками, но уже через секунду понял, что сопротивляться бесполезно, когда увидел, как нежно Тэхён забрал и его, используя всего два пальца. — Ты занимаешься уже четыре часа. Прервись хотя бы на пятнадцать минут, а то у тебя пар из ушей пойдёт скоро. Расчистив себе место на столе, Тэхён забрался на него, правую ногу поставив Чонгуку на бедро. Один из исписанных листов попал ему в руки. Он прочитал его, но, не найдя ничего интересного, положил в общую кучу конспектов. Чонгук откинулся на спинку стула и глянул на него снизу. — И чем мне эти пятнадцать минут заниматься? — Чем угодно. Отдохни. На меня можешь смотреть, если хочется. — Это развеселит? — Скорее расслабит. Судя по тому, какой резкой и ломанной получилась линия его взгляда, подобного удовольствия занятие не принесло. — Что-то не расслабляет. Тэхён сложил руки на остром колене, упёрся в них подбородком и посмотрел Чонгуку в глаза. — Как тебе наша прогулка сегодня? — Для дружеской встречи неплохо. — А для свидания? — Так, значит, ты был серьёзен? Глубокий вдох заменил уверенность ответа. Тэхён давно прекратил верить, что за серьёзными словами прячется правда или что в уверенности утомлённых опытом речей таится намёк на глубокую мудрость. Он верит в другое: в необходимость быть честным перед собой и людьми, не оставлять посланий молоком, чтобы не сетовать позже, что их не увидели при холодном чтении. — Не понимаю, почему ты думаешь, что я мог соврать. — Потому что ты всегда говоришь подобные вещи с нахальной улыбкой. Я в твои игры верить боюсь. Для тебя флирт — разновидность словесного юмора, для меня же — элегантный способ проложить дорогу к большему. — А поцелуй? — Что поцелуй? — Разве он был похож на шутку? Предсказав траекторию вопроса, Чонгук со вздохом отвернулся, только бы не попасть под его колёса. — Ты поцеловал меня в момент печали и отчаяния. Такому поцелую нельзя доверять. В раскрытии замысла, в предсказании, оставленном на картах, вместо радости взаимопонимания детское упрямство. Разве не должен был он мечтать о том, чтобы Чонгук понял его и не придумал намёки в содеянном ради веселья? Но шутки вернулись назад и внезапно обрели оттенок серьёзности. — Я тебе нравлюсь? — спросил Тэхён робко, не улыбаясь, чтобы не запутать; испугался ответа, будто не знал его несколько месяцев. — Я уже говорил, что да. — Как давно? — С момента нашей первой встречи. — Что?! — Тэхён уставился на Чонгука поражённо. — Почему ты не сказал раньше? — Зачем? Я не был уверен, что это взаимно. — Но… — попытался возразить Тэхён, однако Чонгук тут же оборвал его, ответив на вопрос прежде, чем он был озвучен: — Потому что ты уже тогда был слишком «взрослым» для подобного, тебя смешила мысль о сентиментальной привычке верить в большее. А я был ребёнком, выросшим на книжной романтике. Не думаю, что тебя бы впечатлило признание в любви с первого взгляда, ты в неё всё равно не веришь. — А ты веришь? Чонгук мотнул головой. — Я верю в очарованность с первого взгляда. И ты меня тогда в октябре очаровал. Очарованность — волшебство; любовь — уважение; влюблённость — искусство. Как вдохновение, заставляющее пальцы чесаться, как кисть в руках художника и слово на губах писателя. Тэхён тоже очаровался Чонгуком с первой встречи, но вместо того, чтобы признать это, погрузился в поиски сотни синонимов, способных обозначить чувства менее жалко и незрело, чем презренное «влюблённость». Не плохо быть тем, кто рисует картинки, плохо быть тем, кто сжигает их в необоснованной критике. Тэхён наклонил голову, посмотрел на тёмные в сумерках губы. — В теории, если бы я попытался поцеловать тебя теперь, ты бы мне ответил? Выдержав взгляд стойко, Чонгук не моргнул, даже когда глаза заблестели от ожидания. — В теории — да. — А на практике? — На практике надо проверить. Хитрым взглядом — не смутить, не возбудить интерес. Тэхён выпрямился и убрал наконец ногу с бедра Чонгука. Тот смахнул случайную складку на штанах и, улыбнувшись, сказал с показательной беспечностью: — Пятнадцать минут почти прошли, а расслабленным я себя что-то не чувствую. — Ты нервничаешь? — спросил Тэхён несколько внезапно. — Нет. С чего ты взял? — Ты отвлекаешься на слова. — Слова — моя стихия. Они меч, которым я сражаюсь, и щит, которым держу оборону. Однако щит из красивой книжной строчки не смог спрятать его нервозность, пропитавшую смешок. — А сейчас ты нападаешь или защищаешься? — Тэхён. — Он произнёс его имя серьёзно, почти холодно, если не считать тепла шепчущего дыхания. — Просто знай: в ту ночь ты украл мой первый поцелуй. Я немного злюсь на тебя из-за этого. Нахмурившись, Тэхён попытался вспомнить все прошлые разговоры, чтобы отыскать среди них то, что противоречило новой истине. — Как это первый? У тебя же парень в Пусане был. Ну, тот, с которым вы «по-дружески» целовались. — Ты что такое говоришь? — спросил Чонгук осуждающе, немного смущённо. — Мне тогда четырнадцать было. Мы целовали друг друга лишь в щёку. Смешок через нос, Тэхён закрыл лицо руками и рассмеялся громче. Появилось вдруг желание спросить: «А первый поцелуй — это важно?». Важно ли, кто первым коснулся губ, сорвал вуаль святости, присвоив её себе? И важно ли тогда, кем запечатаны уста перед покоем вечности? Раздражать романтизм Чонгука ему не хотелось. Столкновение взглядов — лишь попытка друг друга изучить, и Тэхён счастлив вязнуть в изучении, счастлив не соглашаться во взглядах, как и от случая к случаю в них совпадать. Он слез со стола. Вклинив колено между ног Чонгука, оказался ближе, чем прежде, нашёл руками опору на его плечах, навис. — Ты меня порой удивляешь. — Невесомым касанием проведя по линии челюсти, он задержался на подбородке и посмотрел в глаза. — Если первый поцелуй так важен, почему не попросил? Я бы вернул его в тот же вечер. У Чонгука дрогнула губа, глаза — узнал, услышал — вспыхнули подобно свечному пламени в зарождающейся ночи. Тэхён поцеловал его, и сердце соскочило с привычного ритма. Не зная, правильно ли поступает, он позволил себе не остановиться, коснуться невинно во второй раз, почувствовать, как щекотно дрожат слова на губах Чонгука. — Ну давай, — произнёс он, чуть отстранившись, — скажи это. Запыхавшийся от фантазии, обременённый открытием, которое не нашлось сил сохранить в тайне, Чонгук возмутился: — Ты использовал отсылку к английской литературе, чтобы меня подкупить! Разумеется, от него не скроешь источник красивой мысли и украденную метафору мимо ушей не пронесёшь. Тэхён поднял руки в притворном жесте «сдаюсь на милость правды» и улыбнулся. — Никаких подкупов. Только искренняя любовь. — К Шекспиру или ко мне? «Угадай», — ответило озорство в глазах, а мысли потянулись к губам, которых он тут же коснулся пальцем. — Теперь я буду знать, что значит твоё «обеспечу комфортные условия для учёбы», — заявил Чонгук. — А что, разве тебе сейчас некомфортно? — Ну… Мягкий поцелуй в уголок губ. С закрытыми глазами не видно, как дрожат его ресницы, но слышно каждый краткий взмах. Сердце бьётся быстрее, ускоряется, невыносимой скоростью предупреждая то ли о радости, то ли о скорой беде. Тэхён провёл губами по губам, не целуя, лишь касаясь нежно, без цели обладания. Чонгук выдохнул с лёгким свистом, и Тэхён всё-таки открыл глаза, чтобы увидеть невыразимо прекрасную мольбу в его взгляде. Чистое и неприкрытое желание: отдать, забрать не меньше. И тогда он поцеловал его снова, на этот раз не скупясь на проявление страсти, запустив пальцы в волосы, прижавшись теснее. Чонгук обхватил его руками, удержал от возможного падения и помог согреться. Ночь не была холодной, но страхи, леденящие душу, напоминали зачем-то о событиях, оставленных позади. Тэхён, ища опору, захотел вцепиться в Чонгука сильнее, но испугавшись, что причинит боль, вытащил руки из мягких волос и вернул на плечи. Футболка смялась грубыми складками. Сердце забилось ещё быстрее, он понял наконец, что тело трясёт не от любви, а от страха. Коснувшись руки, Чонгук тоже почувствовал, как его потряхивает. — Тебе холодно? — спросил он в миг короткой паузы. — Нет, я просто… Прости. Причина извинений осталась неизвестной. Тэхён разжал пальцы. Соскальзывая, положил голову Чонгуку на колени и очутился на полу. Он хотел что-то сказать, чтобы забрать поводы для беспокойства, но каждое слово прозвучало бы нелепо в откровении тишины. Слушая тихие звуки протекающей в комнате жизни, он ждал, что неловкость исчезнет сама собой, но этого не случилось. Он не хотел подниматься и всё объяснять, он хотел остаться внизу и стереть остаток сегодня, чтобы сразу же очутиться в завтра. Волос коснулась нежная рука. Тэхён ожил, почувствовав, как Чонгук гладит его там, где застряли злые мысли. — И давно ты любишь Шекспира? — спросил он отвлечённо, из-за чего Тэхён не сдержал улыбки. Должно быть, он тоже заметил, как тяжела и невыносима пауза между ними, как чужды для неё сейчас признания. — Нашёл старое издание «Ромео и Джульетты», когда прибирался в магазине. Начал читать, увлёкся. — Разве вы не проходили его в школе? — Проходили, конечно, но, знаешь, в школе нет времени и желания наслаждаться тем, как мастерски Шекспир владеет словом. А теперь меня это почему-то интересует. Я ни на одной картине не видел столько чувств, сколько в его текстах. Обычно говорят, что смысл скрыт между строк, но я вижу его везде, он буквально в чернилах, в буквах, в запятых, он… Чёрт. Я звучу слишком пафосно, да? Ой! — Тэхён прикрыл рот ладонью и прошептал, устремив взгляд вверх: — Я звучу как ты… — Чонгук дёрнул его за прядь на затылке, и Тэхён вскрикнул в шутку, хотя ему не было больно. — Пощади! Меня итак завтра ждёт целый день скуки дома. — А ты не сиди дома, сходи погулять. — Один? — Ну да. — А я чем, по-твоему, занимался весь август? Мне это уже осточертело. Почувствовав, что силы вновь к нему вернулись, Тэхён вскочил резко на ноги — Чонгук испуганно отдёрнул руку — и снова залез на стол. Рукой он случайно смял какую-то бумагу, из-за которой Чонгук тут же воскликнул: — Конспекты, осторожнее! — Что-то до этого они тебя не сильно волновали. — Волновали. Ты не заметил, но всё время, что мы говорили, я следил, чтобы ты их не повредил. Тэхён рассмеялся. — Всё с тобой понятно. Продал душу учёбе. — Неправда. За такой пустяк я бы её не отдал. — А на что бы выменял? Чонгук призадумался. Выбирая между честностью и «щитом», он на мгновение погрузился в глубокий омут сомнений. — На счастье близких. — Себе счастье бы заодно не попросил? — Моё счастье и есть счастье близких. Два в одном. Ответ достойный хороших мальчиков. Эгоистичной душе Тэхёна стало немного завидно от такой добродетели. На счастье родителей он никогда не уповал, полюбив Финна, не выносил его грусти лишь потому, что она доставляла ему неудобства. Может, он поймёт это рядом с Чонгуком? Что такое желать спокойствия и улыбки на лице, подпитывающем в ответ любовью. Улыбаясь мягко, глядя хитро, Тэхён спросил: — Ещё кофе хочешь? Чонгук кивнул. Он явно намеревался сказать что-то ещё, но, засмущавшись, проглотил слова и допил то, что остыло в кружке. Тэхён не стал выпытывать признание, отправился к кофемашине, но, заливая в неё воду, вдруг услышал: — Спасибо. — А? За что? — Обычно никому не удаётся отвлечь меня от учёбы с таким успехом. Я продолжаю тревожиться и во время разговоров, только фоном, а ты… В общем, твой поступок прекрасно занял все мои мысли. — Обращайся. В совращении на прокрастинацию я эксперт. Только… — Он обернулся. Угадав в заминке воспоминания о прошлом поцелуе, не удивился опасениям на задумчивом лице. — Ты же понимаешь, что я поцеловал тебя не для того, чтобы отвлечь от учёбы? Я поцеловал тебя, потому что ты мне нравишься. Иначе думать не смей. И эта последняя улыбка стоила того, чтобы быть с ним честным. Опустив взгляд на планшет, Чонгук ответил: — Разумеется, я это понял. Но Тэхён видел, как вместе со словами упал груз с его плеч. Ещё несколько минут он читал без возможности сконцентрироваться на буквах, его «разумеется» не так уж и разумелось. Никто не хочет быть обманут. Знакомый страх оказаться наивным, допустившим надежду на сказку, окружил Тэхёна вместе с запахом осени. Он отвернулся, улыбаясь сам себе. Впервые за долгое время он почувствовал, что его желание сказать правду оказалось благостью, а не проклятьем.