Sancta Lilias

Тэхён шёл по улице, оставляя на тонком слое свежевыпавшего снега мокрые следы. Город медленно подготавливался к Рождеству: в каждой маленькой лавке размером не больше его квартиры витрины были уже украшены гирляндами, уют внутренней атмосферы наполняли звуки не потерявших за годы прелести праздничных песен. Даже в его любимой пекарне, из который он возвращался сейчас домой, вечно брюзжащая продавщица с совершенно неразборчивым шотландским диалектом (за несколько месяцев знакомства с ней Тэхён научился различать лишь «здравствуй» и «всего хорошего») повесила самодельный рождественский венок с сушёными апельсинами и палочками корицы на дверь. Стряхнув с волос капли, Тэхён поднялся по узкой лестнице на второй этаж. Первым, что он увидел, очутившись в собственной квартире, была книга, улетевшая в сторону кровати. — Уже иду готовить чай! — прокричал Чонгук. — Ты же обещал, что, когда я вернусь, в твоих руках не будет учебника. Чонгук уронил ложку на пол, пока пытался открыть сахарницу. Бросив её в раковину, завертелся, в панике забыл, где лежат другие приборы. Тэхён, не снимая пальто, подошёл к нему и ткнул пальцем в два ящика — один с чаем, другой с посудой. — В следующий раз устрою проверку рюкзака на входе в квартиру, чтобы ты ни один учебник сюда не пронёс, — заявил он, вешая мокрый шарф на крючок. — Да не учился я. Так, убирал книгу на место, а потом она вдруг упала, раскрылась, и я прочитал пару строк — совершенно случайно! Тэхён посмотрел на него укоризненно. Чонгук, поставив чайник, сидел за столом со сложенными на нём руками и часто хлопал ресницами. За невинностью — хитрость, присущая лишь домашним кошкам, скрывающим истинную независимость, — пряталась уверенность, что шалость ему сойдёт с рук. Чонгук и правда похож на кошку. Одно отличие — не умеет царапаться. Подумав об этом, Тэхён вспомнил о пушистой красавице, наверняка гоняющей сейчас снежинки по заднему двору двухэтажного дома. — Ты скучаешь по Гертруде? Оправданный в его голове вопрос для Чонгука прозвучал спонтанно и нелогично. И тем не менее он на него ответил: — Конечно, скучаю. — Почему тогда не перевезёшь в Эдинбург? — Куда? В общежитие? Там запрещено держать животных. — Ты можешь перевезти её ко мне. Чонгук поднял голову, и Тэхён по взгляду догадался, что предложил несусветную глупость. Зачем перевозить Гертруду в Эдинбург? Они встречаются чуть меньше месяца, и квартира, в которой Чонгук бывает так же редко, как у себя дома, имеет к нему не более серьёзное отношение, чем здание университета. Одна запасная щётка, кружка со Стивенсоном из музея писателей — всё, больше его вещей здесь нет. И Тэхён не знает как спросить, хочется ли ему это однажды исправить, а потому задаёт порой странные вопросы и надеется что-то понять. — Мне кажется, это будет несправедливо по отношению к ней, — начал Чонгук неуверенно. — Ты постоянно в магазине допоздна, домой приходишь только выспаться. Мама же моя работает из дома. В Фолкерке Гертруде будет лучше. Я люблю её, так что выберу комфортный для неё вариант, даже если это заставит меня скучать по ней сильнее. О, а ещё Гертруду не хочет отдавать Хвиин. Капризы сестры мне тоже приходится учитывать. Ответ вышел предсказуемым. В этом весь Чонгук: беспокоится о комфорте близких больше, чем о своём. Тэхён кивнул, отвечая: — Ладно. Хотел похитить твою кошку, но, видимо, не судьба. — Похитить? Зачем? — Чтобы заманивать тебя в квартиру под предлогом встречи с ней. — Как глупо, — хохотнул Чонгук. — Здесь уже есть ты. Зачем выдумывать дополнительные причины? Или ты думаешь, что с Гертрудой я хочу видеться больше, чем с тобой? — Ну да. Это разве не так? Чонгук рассмеялся. Чайник наконец закипел, и он поднялся, чтобы налить воду в кружки. — Как глупо, — повторил тише. Да, глупо. Как и всё, что приходит в больную голову Тэхёна. Сериал, что они решили посмотреть за едой, вызвал смешанные чувства. С одной стороны, он был лёгкий, наполненный шутками и нескончаемым сарказмом, с другой — рассказывал о буднях ирландца, владеющего книжным магазином. У Тэхёна это не могло не вызвать неприятных ассоциаций. Магия кинематографа разрушилась. Он знал, как на самом деле невесело взаимодействовать с подобного рода человеком, поэтому не мог сполна насладиться шутками, обсмеивающими его мезантропию. После душа, когда минуты отдыха были закончены, Тэхён упал на кровать и лениво проверил соцсети, прижавшись к Чонгуку плечом. Он опять читал какую-то книгу, но сил и желания возмущаться у Тэхёна не было. Он выбрал сдаться: — Почитай мне вслух. Может, от твоих лекций я засну быстрее. Что вы там сейчас изучаете? — «Шотландский фольклор более кровожаден и беспощаден, чем многие другие. Исследователи полагают, это связано с суровым климатом. Будучи привычными к среде, в которой борьба с природными катаклизмами — борьба изначально неравная — является главным успехом выживания, шотландцы особенно сильно чувствуют понятие рока и судьбы. Они с младенчества воспитывают страх перед неизбежностью смерти, чтобы научиться покорять его». — Понятно. Послушаю лучше мысли. Там как раз тоже ужасы. В комнате горел лишь ночник. В тёплом свете погружённый в чтение Чонгук казался ещё более притягательным. Сосредоточенный взгляд, свободная футболка с широким воротом, длинные худые пальцы. Испытывая тоскливую нежность к их изяществу, Тэхён провёл незатейливую линию от локтя до запястья — тень собственной руки повторила путь, — нырнул под неё, вплёл пальцы в углубления. Чонгук, нисколько не смутившись, не стал отвлекаться от чтения, схватил книгу снизу правой рукой, а левую отпустил и отдал ему на эксперименты. И Тэхён с радостью забрал её: поднёс к лицу, пощупал кончики. Из-за рассеянного света тени визуально делали их ещё мягче. У Тэхёна возникло необъяснимое желание укусить, попробовать вкус лампочки на ногтях, и он, не долго сопротивляясь, поддался ему. — Ай! Что ты делаешь? — спросил Чонгук. Тэхён любил этот вид смеха: глубокий, чувственный. — Любуюсь твоими руками. Они красивые. Правда, на мой взгляд, должны в ближайшую секунду заняться немного другим. — Чем, например? — Обхватить нечто твёрдое и… Управляя его рукой, Тэхён закрыл учебник и отбросил его к тумбочке. — Стой! Я не… — Сто тринадцатая страница. Потом найдёшь. Он притянул его ближе. Соприкоснувшись плечами, они лежали на спине и наслаждались тишиной. Тэхён по привычке начал разглядывать потолок, но нового на нём ничего не увидел. Сколько раз он лежал так с открытыми глазами, считая чёрных овец, прыгающих через установки его сознания? Он знает каждый угол этого полотна, знает, где утром появятся лучи восхода. Картина бессонницы — слепок любого дома. В его прежней комнате в Фолкерке запомнились трещины в дальнем углу, у Финна в спальне — треугольник света у окна, где не сходились шторы. А здесь — тень, что бросала вызов его фантазии. — Тебе не кажется, что тень люстры похожа на демонического кролика? — спросил он у Чонгука. — Мм? Где? — Здесь: лепестки стеклянного цветка, что ближе к источнику света, отбрасывают длинные тени, похожие на уши, дальние напоминают глаза, а средние — рога демона; основание люстры — это жирный круглый нос. Чонгук присмотрелся внимательнее, но образ, подсказанный Тэхёном, разглядеть не смог. — Ну и фантазия у тебя. Как тебе после такого кошмары не снятся? — Снятся. Хотя тени на потолке тут, в общем-то, не при чем, но об этом Тэхён умалчивает. — Много обычно требуется времени, чтобы уснуть? — Часа три. Но если устал за день, то и двух хватает. — Давно так? — Несколько лет, кажется. Со смертью мамы, конечно, усугубилось. Это странно, но то, что раньше я считал естественным, теперь воспринимаю как навык, который я потерял. Не понимаю, как можно ни о чём не думать, засыпая. Как люди это делают? Я перепробовал столько техник, но ни одна из них не сработала. Каждый раз сбиваюсь, вспоминая о чём-то постороннем — не всегда о печальном, иногда просто обдумываю планы до рассвета. Последний раз я не мог уснуть, потому что размышлял, как будет неудачно, если свадьба отца придётся на рабочую смену. Пытался понять, смогу ли я поменяться с коллегой или лучше заранее договориться о выходном. Потом я вспомнил, что у меня нет ни смокинга ни хотя бы приличных брюк, ещё успел подумать, стоит ли тебя приглашать на праздник. Мне бы, конечно, хотелось, но я не уверен, что это будет удобно именно тебе. К тому же, мой отец не в курсе, что мы встречаемся. А, и знаешь, что самое забавное? Даты свадьбы ещё нет. Я вообще не уверен, что она состоится в этом году. Но на всякий случай вчера ночью начал переживать заранее. Тэхён перевёл дух, чувствуя, как запыхался, пока вспоминал все тревоги прошлой ночи. Чонгук нежно гладил по волосам, слушая, и это была единственная вещь, способная его сейчас успокоить. — Ты говоришь, что я слишком много переживаю об учёбе, а сам забиваешь голову такой ерундой. Тэхён пожал плечами. Какая голова такие и мысли. — Иногда я забиваю голову не только ерундой. Иногда я о тебе думаю. — Лёжа ночью в постели? Ну-ну. Звучит интригующе. — Ага. Лежу вот тут, завернувшись в одеяло, и думаю: «Как там Чонгук? Неужели и в общежитии всё время учится?» — Я живу в корпусе для иностранных студентов. У нас там всегда атмосфера «либо трудись, либо возвращайся на родину». — Ты из-за этого столько учишь? Боишься потерять место? Но ведь ничего плохого не случится, если тебя отчислят. Я имею в виду, ты молодец, обязательно справишься, но даже если всё пойдёт не так, можно рассчитывать на второй шанс. Отчисление — не конец света. — Нет у меня денег на второй шанс, — вздохнул Чонгук, — я могу рассчитывать только на первую попытку. И всё же Тэхён так не думал, хотя понимал, почему Чонгук верил в обратное. — Ну, хочешь, я оплачу тебе другое образование, если с этим не получится? — спросил он, приподнявшись на локте, причём сделал это с таким невозмутимым лицом, что Чонгук не выдержал и засмеялся. — И сколько же у тебя денег? — Сейчас около ста фунтов в кошельке, но через неделю будет почти тысяча. Смех Чонгука стал ещё громче. — Боюсь, на образование мне не хватит. — Значит, придётся сменить работу. Хочешь, порадую глаз какой-нибудь красивой униформой? Рассказывай, какие у тебя фетиши. — Нет у меня никаких фетишей — ни на униформу, ни на внешность. — Опять будешь говорить, что и типажа нет? — Но у меня его действительно нет. Меня не волнуют внешние атрибуты. — Как подобное может говорить человек, который встречается со мной? Я объективно красив. — Так и есть, — подтвердил Чонгук. — Но это никак не повлияло на мои чувства. Тэхён смерил долгим внимательным взглядом. Он ему не поверил. — А что насчёт влечения? — В каком смысле? — Физически тебя какие парни привлекают? Только не говори, что никакие. — Никакие. Тэхён снова закатил глаза. Этот парень был непробиваем. — Ну-ка, быстро, на счёт три: топ знаменитостей, на которых ты дрочил. — Нет таких. — Хватит врать! Невозможно! Кто тебя вообще тогда возбуждает? — Ты. — Ну хорошо, а во мне что? Я требую более чёткого ответа. Чонгук провёл рукой по лицу. За нервным жестом ему хотелось спрятаться — слишком очевидно. Но правду так просто не утаишь. Вдохнув глубже и примирившись с настырным взглядом прямо в душу, он ответил: — Мне нравится, когда мы разговариваем. Нравится, когда ты делишься личным, рассказываешь о тревогах, а я в ответ рассказываю о своих; нравится быть открытым перед тобой, доверять, понимая, что этим доверием ты не посмеешь злоупотребить; наконец, мне просто нравится показывать и видеть голые эмоции. Вот, что меня по-настоящему возбуждает. Желание, о котором он говорил, отчётливо звучало в голосе. Тэхён видел его в словах, проносящихся между улыбкой и мыслями, чувствовал в движении пальцев, мечтающих коснуться кожи, слышал в шумном дыхании, не успокоившемся после признания. Вывод напросился сам собой: — Если так, прямо сейчас ты должен быть возбуждён. Смешок — чистый, невинный, честный. — Ага. Чуть-чуть. Тэхён молчал, слушая собственный пульс в ушах. Как много ударов сердца в этом «чуть-чуть»? Потянувшись к ночнику, чтобы его выключить, он замер напротив Чонгука; выбрал темноту, потому что знал, что кошмары, ожидающие часа бессонницы, уже заползают в комнату. Но он обесточил их, лишил гротеска; когда глаза привыкли к темноте, он увидел только внимательный взгляд Чонгука. Губы на губах. В его «чуть-чуть» — сто двадцать без остатка. Целоваться с ним приятно. Подолгу, запуская пальцы в волосы, падая на кровать и прижимая к себе с нежностью. Он раньше думал, что поцелуи — это короткий вдох перед погружением, но оказалось, что поцелуи тоже умеют утягивать на глубину (это неизбежно с самого начала). Скорость ударов ещё выше. Удивительно, каким податливым становится тело, если его зацеловать, какой мягкой и горячей ощущается кожа, если согреть её губами. Тэхён потянул Чонгука за руку и, упав на спину, позволил себя накрыть. Всхлипы — предвестники слёз. Но Тэхён не знает, от чего готов расплакаться — от удовольствия или страха? Что-то наблюдает за ним со стороны. Тёмная тайна, о которой он молчит каждую близость. Поцелуи спускаются дальше. Тэхён держит тревогу на губах, не позволяя ей следовать за желаниями. Это тяжело: испытывать удовольствие и чувствовать за него вину. Шеи коснулось что-то холодное. Притянув Чонгука обратно к лицу Тэхён поспешил проверить догадку: — У тебя нос холодный. — А у тебя шея горячая. Можно я в ней согреюсь? Пылают губы, а нос белый, как пломбир, растаявший в горячем эспрессо. Тэхён потрогал его пальцами, но, когда это не помогло, вжал в шею с чудовищной силой. Дыхание защекотало кожу, мурашки нахлынули волной. Этому приливу хочется позволить смыть себя. Ещё выше, ещё громче удары. Как только температура сравнялась, Чонгук чередой поцелуев «мимо» заново нашёл цель — никакого спокойствия губам. С первым стоном руки оказались под футболкой; на линиях маршрута напряглись мышцы. Но увидев его глаза в темноте, Тэхён на долю секунды успокоился. Может, ему стоит смотреть на них всегда? Под закрытыми веками всё равно только кадры из фильма ужасов, даже если Самайн позади, а в открытом миру взоре правда нежности и близость поддержки. Было бы здорово научиться спать с открытыми глазами, не опускать веки, смотреть на источник спокойствия и верить в рассказанную им правду: «Поток жизни не обуздать, прими его, войди в реку и пойми, что рождён амфибией». И горячо и холодно от пальцев в самом низу живота. Для Тэхёна это новое чувство. Он прежде не знал, как откровенно может любить другой человек, какими бесстыдными могут быть чужие руки между бёдер. Но он мечтал это ощутить, может быть, даже чаще, чем позволяли правила приличий. Он рисовал это в воображении, на бумаге, делал чистые листы грязными от глубины своих желаний. Тэхён вспомнил, как не одну ночь проводил за столом, рисуя под особо томный плейлист в приглушённом свете лампы чувственный эскиз, который наутро отправлял с другими в корзину. Рука дрогнула. Он захотел сломать карандаш, но вместо этого ногтями впился в плечо, за которым прятался. А потом: сонный паралич наяву — тело застыло, рядом с кроватью возникла тень прошлого. Сердце забилось быстрее, удары отдавались болью. Тэхён понял: это не возбуждение, а тревога. Движение пальцев стало казаться резким и острым. Дрожа от ужаса, он прошептал: — Стой. Остановись. Мы можем остановиться? Я передумал. Чонгук отдёрнул руку так быстро, что случайно царапнул кожу на члене, и Тэхён зашипел. Прозвучал спокойный ответ: — Конечно. Согнутой рукой Тэхён накрыл лицо и попытался восстановить дыхание. Нужно что-то сказать. Но ни одно слово не приходит на ум. Кусая губы, повторяя: «Всё в порядке, это нормально, иногда получается криво», Тэхён тут же слышал в голове ответ: «Это глупо и просто жалко». Жалкий. Страшное слово обожгло язык, кислый привкус желчи подобрался к горлу. — Мне кажется, эта тень больше похожа на демоническую лисицу. Дружелюбный голос вернул его к жизни. Тэхён убрал руку и посмотрел на Чонгука полным смятения взглядом. — Что? — Тень на потолке. Кроликов с такими вытянутыми мордами не бывает. Ему хотелось сказать «спасибо», уткнуться в шею и, возможно, заплакать, но вместо этого он просто ответил: — Лисиц с такими длинными ушами тоже не бывает. Чонгук посмотрел на потолок. Тени на нём давно не было, свет выключили, однако зверь сидел на прежнем месте, и Тэхён знал это. Спрятаться в темноте не значит навсегда исчезнуть. Они вдвоём смотрели на ровный цвет потолка и думали об одном и том же. — Тебя что-то беспокоит? — неуверенно спросил Чонгук. Он до сих пор сомневался, судя по голосу, что сможет получить ответ, хотя Тэхён каждый день пытался придать уверенность слабой вере. Беспокоит ли его что-то? Хм, пожалуй. Развод начальника, из-за которого он иногда забывает вовремя выплатить зарплату, ссоры соседей после полуночи, психотерапевт, с которым он вынужден видеться по настоянию отца (на самом деле Кэтлин, но Тэхён делает вид, что не понимает этого), одержимость Чонгука учёбой и сопутствующее переутомление, стресс Финна по поводу будущих экзаменов, редкие прежде, но участившиеся после родов крики Кэтлин, вызванные усталостью и необходимостью быть возле Салли каждый миг — Тэхёна много что беспокоит, но лишь тогда, когда дело касается других. Он знает, что показательная беспечность и «всего лишь немного устала сегодня» скрывают гораздо больше, чем можно предположить. Тэхён всегда обеспокоен, боится не увидеть беду — опять, — поэтому хочет предвосхитить её, не допустив печального исхода. — Не люблю чувствовать себя счастливым; получать удовольствие, наслаждаться жизнью. Мне кажется, у меня нет на это права. — Кто сказал тебе такую глупость? — Ну, знаешь, после того, что случилось… Чонгук повернулся на бок, подперев голову рукой, как Тэхён до этого, и оборвал опасную мысль: — Смерть матери не накладывает на тебя обет вечной скорби. — Знаю, — выдохнул Тэхён. — Я это знаю. Но просто «знать» недостаточно. Понимаешь, у мамы всегда был этот взгляд — я сравнивал его со взглядом девушки на обложке «Гертруды», — взгляд мертвеца. Теперь мне кажется, что и у меня он такой же. Потому что я разгадал наконец его принцип: нужно думать о плохом, когда улыбаешься, и тогда внутренний надлом обязательно отразится в блеске. Иногда я специально его создаю, просто чтобы люди не подумали, что я радуюсь её смерти, чтобы не решили, что мне всё равно. — Никто так не подумает. — Но что если мне действительно всё равно? — Вряд ли это так. Но у Тэхёна свои мысли и травмы на этот счёт. — Иногда мне легче от мысли, что её больше нет; иногда я радуюсь, вспоминая, что она умерла, как хотела. Последние слова сильнее прочих отозвались в сердце Тэхёна, из-за них наполнились слезами глаза. Признать, что мамина болезнь была грузом, который ему приходилось тащить на плечах годы, было сложно. Чонгук коснулся его волос у лица. Он молчал, позволяя тишине успокоить нахлынувший страх. Тэхён прикрыл глаза, чувствуя, как ласково эта маленькая нежность успокаивает его меланхолию. Он хотел бы лежать так всю ночь, плакать легко, без кома в горле, чувствовать поцелуи его пальцев. — Когда ты последний раз говорил с отцом? Неожиданный вопрос заставил Тэхёна открыть глаза. — На прошлой неделе, кажется. Он звонил, чтобы узнать, как мои дела. — Может, стоит встретиться с ним и поговорить обо всём, что случилось, лично? — Зачем? — Тэхён, он проходит через то же, что и ты. Возможно, это прозвучит очевидно, но он тоже потерял твою мать. Тэхён завозился на постели, приподнимаясь, чтобы повернуться лицом к Чонгуку. Совет казался ему нерабочим по очевидной причине: — Я не очень хорош в разговорах. — Со мной у тебя получается говорить. — Мы близки. Я знаю, что ты доверяешь мне и потому доверяю в ответ. С отцом у нас нет такой связи. — Может, стоит её построить? Отец, судя по твоим рассказам, пытается. Это правда. После смерти Ёнсон отец стал уделять Тэхёну больше внимания. Была ли тому причина в страхе потерять ещё и сына или в чувстве вины, преследовавшем с того самого вечера, когда он услышал его дрожащий голос по телефону — неизвестно и вряд ли когда-нибудь будет. — Я не умею. Я не очень в этом хорош, — повторил Тэхён. — В подобных вещах начало — самая сложная часть. Но я почему-то уверен, что у тебя получится. Твой отец тоже этого хочет. А когда два человека готовы идти друг другу навстречу, это работает. — Ты слишком высокого мнения обо мне. Я не такой уж и сильный. Я вообще не сильный. — Чтобы справляться с трудностями не нужно быть сильным. Нужно быть вредным и упёртым. А это в тебе есть. Тэхён фыркнул. Никогда ещё его не называли вредным в качестве комплимента. Положив руки на Чонгука, он водрузил на них голову. — Каждому трусу нужен мечтатель под боком. Ты вынуждаешь меня верить в лучшее, и это так странно. Под ладонью задрожала грудь — от смеха. Тэхён улыбнулся, надеясь, что блаженство нежности, подаренное откровенным (а для кого-то, видимо, возбуждающим) разговором, сможет усыпить его не за три часа, а хотя бы за два. Но сладкий вкус галлюцинаций коснулся языка ещё быстрее. Волосы на макушке гладила тёплая рука, уголок мягкого одеяла согревал от холода последнего дня осени. Почти погрузившись в бессознательные воды, Тэхён почувствовал, как тело под ним зашевелилось. — Только попробуй взять учебник. Книга с лёгким стуком вернулась на место. Чонгук, смирившись, накрылся вторым уголком одеяла и что-то пробурчал в ответ. Но Тэхён услышал лишь спокойное сердцебиение под ухом, под ритм которого он провалился в сон.