Твоя ойкумена

Я появилась на свет днём, ошеломлённая шумом аплодисментов ливневого августа. Мама рассказывала, дождь шёл всю прошлую неделю и, казалось, не смолкал ни на минуту. Каждый год, поздравляя дочь с малозначимым, как по мне, праздником, она шутила про счастливчика Ноя – бродягу, обнаруженного медсёстрами в час моего рождения под козырьком родильного дома. Он не просил милостыню – хрестоматийным юродивым сидел с краю лестничной площадки, просверливая бельмовыми глазницами мокрый шлейф погоды. «Тебя ждал! – буднично заявляла она. – Ты вынырнула, и след его простыл.» Жуть какая. Со школьных лет довольствуюсь жгучей непереносимостью избытка внимания к своей персоне. Одноклассники обзывали дылдой, серой мышью и очкариком, но забыть о моём присутствии, вопреки срединному прозвищу, у юных остолопов никак не получалось. Внешний вид Аньки-хорошистки с первой парты проигрывал миниатюрным копиям Риз Уизерспун и Рози Хантингтон – топазоокие блондинки-галерочницы почивали на вершинах рейтинга мальчишеских симпатий, тогда как мне, с выданными яшмой и тёмным каштаном, назначалась роль асгардского бастарда. Видят пращуры, я боролась с завистью локианца – со змеем, пускающим яд обид в лимфу моих помыслов – усердно, исступлённо и, вроде бы, победила. Ох уж эти сомнения! Гнездятся же по терре размашистой люди, критического мышления неизведавшие, и горя не трогают. А мне-то оно, докучное, на кой чёрт в суму найковскую поместилось? «Что. Он. Городит?» – оттарабанило по извилинам моё альтер эго Фома. – Стоп. – мужаясь элегантно высвободиться из пут тантрического тумана, синхронизировался носитель. – Это который друг Македонского? Нервный смех нахальным партизаном подбирался к надгортаннику обомлевшей. Зрачки физически ощутимо расширялись. Тот, кто отбывал срок за прутьями грудной клети коматозной души, встрепенулся и завопил сигналом бедствия, расслышав личное, но эхо изнурённого голодом узника витало издали, отчего запросто перекрывалось навязанным общественностью академическим благоразумием. – Возлюбленный побратим. – безмятежно конкретизировал Алекс. – На контрасте с нынешними, древние биографы записывали честнее. – Древним эпоха руки развязывала. – сострила я. – А у нас советский союз мумифицировался нефотогеничными фрагментами. Хореем срифмовать не успеете, как первая часть сто двадцать первой статьи обновлённым составом уляжется на скатерть кодексов. – Вы бы испугались? – сощурился Ал. В его участии привиделась тень настороженности. – Зависит от того, ради кого рисковать свободой и жизнью. – сдал ответчика язык. Какими судьбами меня не бесит его самонадеянность? Держу пари, Нострадамус – и тот – хлопотливее оного невозмутимого джентльмена реагировал на сверхъестественные откровения. Впрочем, я упустила из виду: мы по-прежнему стоим друг в друге на расстоянии столкнувшихся галактик. За вечную секунду до взрыва. Снег пушистыми хлопьями слоится на сдвоенной фигуре, а экий человекообразный инь-ян будто не планирует расколоться и осваивать пространство. Рукой окружив мою талию, Александр крепко прижался и, в твёрдом замысле отплатить за недавно устроенное напарницей пряное мытарство, припал к открытому участку моей шеи. – Просыпайся, – еле слышно потянул он вверх по изгибу, – вспоминай. Два слова. Два проклятых слова, и мясной скафандр пробрало дрожью. Как он это куёт, из какого металла вытурен сражающий его голос? – Не хочу, – насвежо пьянея, обрушилось с меня, – не сейчас. «Дурила! – поругала я себя. – А если он улетучится бредовым наваждением, и ты, размазня, останешься один на один с пятью стадиями принятия?» Алекс ухмыльнулся. – Я умею ждать. – приутюжило мой слух. Улицы предместья гасли, снежная кадриль ослабевала в ритме - этюд многоуважаемой Артемиды зарекомендовал себя идеальным вариантом завершения прогулки, и прилежная ученица её согласилась с божественным репетитором. – Проводите меня, Александр? – несмело стрельнуло прошение. – Отсюда до хостела примерно четыре километра. – С радостью! – переключился Ал, подставив для меня локоть. Я не обращалась к часам и не знаю, сколько мы следовали нога в ногу наобум по неизвестному маршруту, но побуквенно помню, о чём говорили. От происхождения Иерихона до морали Ларошфуко, от принципов генной инженерии до разницы в особенностях падений бутерброда с маслом и сэндвича с ветчиной в вакууме. Соображения двух сплетались, переходили в единство, в пряжу, затем наматывались на веретено задремавшего стража, охраняющего вход в Рай. Так два блудных дезертира получали обратные билеты туда, где им более незачем ходить с глоссариями – домой. – Анна… – остановил меня, прикрывающую за собой дверь, возглас Ала. – Могу подвезти Вас завтра? Я оглянулась из мрака парадной и по-девичьи блаженно засияла улыбкой. – Сегодня. Уже сегодня, Александр. – отдалось согласием. – Да.