Кровь как мандариновый пунш

      Лëжа в темноте, Мэвис наблюдала за тем, как её девушка выглядывает в окно и зябко ëжится. Джоанна, она же Джонни, если называть сокращённо, часто мëрзла по вечерам — неудивительно, ведь вечно ходила в своих разноцветных футболках, забывая о более тëплой одежде. Вот и сейчас: стояла на фоне синего неба и обнимала себя за плечи, кутаясь в тонкую ткань. Наблюдала за звëздами, за остатками заката, за каменными башнями замка? Мэвис подумала о том, что, наверное, ужасно наблюдать за всем этим и не иметь возможности полететь туда на собственных кожистых крыльях. Мысль оказалась неожиданной. Раньше почему-то совершенно не приходило в голову ничего подобного, хотя, казалось бы, так просто и очевидно — Джонни не умеет летать. Джонни, должно быть, жутко грустно… От этого стало не по себе.       Мэвис бесшумно поднялась с кровати и подкралась к девушке сзади. К счастью, та успела привыкнуть к этим тихим появлениям и перестала вздрагивать, уловив неожиданное движение краем глаза. Её вообще в последнее время уже не пугали всевозможные мрачные прелести Отеля вроде тёмных коридоров с вяло бредущими по ним зомби, ведьм-уборщиц и говорящих котлет. — Уже проснулась, мышка-Мэвис?       Мышка. Летучая мышка. Впервые это прозвище смутило её. Всё же она постаралась улыбнуться и мягко обняла любимую за плечи, пытаясь согреть своим телом, тёплым, даже разгорячëнным после сна под их общим толстым одеялом. Её всегда смешило, что вампиров изображают в книгах холодными бескровными мертвецами. По крайней мере, она сама явно была живой, готова была поклясться, что дышит, ощущает биение сердца и медленные, но всё же изменения в своём организме. Этот темп изменений внезапно почти до паники напугал её: у Джонни он в десятки раз быстрее, она — человеческая сущность, не монстр. Даже мурашки перестали пробегать по её коже на удивление быстро, будто бы её накрыли пледом и выдали чашку чая, а не просто обняли. Это ничего не значило, но виделось важным. — Чем займёмся сегодня?       «Только бы не упомянула, что хотели выйти в лес, только бы не упомянула…» — вспыхнуло в голове Мэвис. Там, в лесу, она никогда прежде не могла удержаться от хотя бы небольшого полёта. Сейчас же это казалось неуместным. — Что-то не хочется чего-то конкретного.       Это было правдой, и столь простой факт отчего-то успокаивал её. Можно скрывать все внезапные переживания, но оставаться предельно честной с возлюбленной. Со вздохом она потянулась за поношенной чёрной кофтой, надела её прямо поверх пижамки, а мягкое плотное платье кинула всё ещё стоящей у окна девушке. Удобное, и ладно. Мэвис была тëплой и живой, сейчас это было их общей с Джоанной чертой. Тёплые и живые, они могли не думать об идеальном образе, могли надевать дурацкую одежду, если уж она позволяла им оставаться таковыми.

***

      За завтраком было странно. Непривычно тихо для Отеля. Чаще всего за столом сидела если и не толпа, то хотя бы несколько других монстров. Они стучали вилками, пощëлкивали клыками, сталкивались щупальцами, иногда роняли что-то на пол, шипели и рычали… В последние недели ещё и вечно просили включать музыку через громадную колонку, удачно привезённую Джоанной и заслужившую тут пугающую популярность — кто бы подумал, что всем этим зубатым, чешуйчатым и прочим сущностям так понравится идея разнообразить и без того непрекращающийся шум.       К такому хаосу Мэвис привыкла за последнее время и считала его умиротворяющим. А сегодня они встали, по-видимому, слишком рано, а может, просто гости почему-то не были голодны. В тишине кроме девушек сидел разве что Человек-невидимка, сосредоточенно поглощая свой омлет, идеально создавая ощущение отсутствия и себя, и самого омлета, который медленно исчезал в пустоте.       Мэвис редко ощущала столь явное смущение. Даже неловкое молчание никогда не казалось ей действительно неловким: его легко было заполнить каким-угодно забавным монологом, которые обыкновенно роились в её голове.       Но сейчас она косилась на Джонни, которая в свою очередь косилась на очки Гриффина, и испытывала отвратительное желание оказаться подальше отсюда. Было слишком очевидно, что той любопытно наблюдать за исчезающим омлетом, а Невидимка специально начинал есть его манернее, проделывал эффектные пассы вилкой. Забавная картина, ещё вчера способная насмешить Мэвис. Сегодня она была убийственной. Делала Джонни до конца человеческой, удивляющейся всему местному, что для её возлюбленной с детства было частью повседневности. Вампирша знала, что не в праве лишать её этого. Не в праве даже предлагать, если та сама не заговорит о том, чтобы перестать быть человеком. Потому что она вряд ли откажет, если поймёт, как сильно этого хочет Мэвис, и это уже будет не совсем её решение. Как, оказывается, проще было родителям, которые оба родились монстрами и имели столько общего!.. Как прекрасно было бы, будь Джонни…       Она одернула сама себя. Не было бы. Тогда Джонни просто была бы кем-то другой, а это уже страшно.       Невольно она возвращалась мыслями на несколько дней назад. Тогда она сидела в своей комнате, свесив ноги с подоконника, и наслаждалась прохладным ветром — пока Джонни спала, точно также, как сегодня спала Мэвис, когда та смотрела на звезды. Тогда можно было сделать что угодно: спрыгнуть вниз, чтобы превратиться только под конец, перед приземлением, в несколько секунд оказаться в окружении деревьев и лесного шума, а не в тишине немного душной тогда комнаты, или наоборот остаться в помещении и дальше болтать ногами. Сейчас, даже окажись она наедине, а не в столовой, это было бы невозможно, а отмотать время и того невозможнее. Мысль о смертной, чуждой ей природе Джоанны отравляла её. Нужно было что-то с этим делать.       Девушка, видно, поняла, что её с возлюбленной что-то не так, и оторвала взгляд от Невидимки. — Мэвис? У тебя что-то случилось? — Что? А, нет, я в порядке. Просто вспомнила лишнее.       Джонни обеспокоенно оглядела её, но не отыскав видимой причины напряжённого состояния просто погладила её по руке и продолжила: — Оу, ты ничего не съела. Если не хочется, можем уйти, я уже позавтракала. Или…       Мэвис неестественно резко поднялась со своего места под внимательный недоумевающий взгляд подруги. И поняла, что всё же должна рассказать о своих переживаниях. Джонни только человек, но она не ребёнок и способна решить самостоятельно, нужно ли ей становиться монстром или она предпочитает прожить одну жизнь длиной поменьше века, как все её родственники — не предосудительное решение. Ни одно из двух не предосудительное. А ещё Джонни точно не заслуживает наблюдать её метания и не знать, в чëм вообще заключается проблема.       Хотя уже немногим позже она не могла вспомнить, почему точно передумала скрывать от любимой идею об обращении её в монстра. Стало ли решающим осознание, что та и без того всё поймёт рано или поздно и что часто невозможно скрыть столь сильную бурю эмоций? Может, да. Или же тогда впервые в жизни Мэвис почувствовала, как кружит голову близость крови, заметив тонкие синие вены на светлой коже Джоанны — и не смогла укрыться от соблазна, как не откажется от глотка воды потерявшийся в пустыне путник. Новые, прежде неизведанные чувства всегда непредсказуемы, оттого сложно им противостоять… Но так она предполагала позже и не была права: любовь и уважение к девушке были явно противоположны слепому, неразумному следованию инстинктам, тень которых осталась у вампиров до сих пор и по-прежнему невыгодно отличала их от людей.       По правде же если бы от этого зависело спокойствие Джонни, Мэвис бы никогда не прикоснулась к её крови и не намекнула бы на такое желание. Но оно зависело совсем от других вещей. И поэтому тогда, под стук вилки Гриффина, Мэвис уверенно сказала: — Ладно, ты права, не всё хорошо. Я в порядке, но должна тебе кое-что сказать. Пойдём в лес.

***

Потрескивал маленький костёр, который развела Джонни вдали от замка. За почти сто двадцать лет Мэвис никогда не разводила в лесу огонь самостоятельно и потому сейчас просто смотрела на ловкие движения любимой, которая подкидывала маленькие веточки и еловые иголки в компанию к большим поленьям. Те потрескивали, скукоживались, белели и наконец рассыпались, пополняя горку пепла и углей.       Рыжий огонёк очень сочетался с причёской Джоанны. Это было забавно и красиво. Джоанне шло разводить огонь.       Было темно и тепло, поэтому Мэвис начинало тянуть в сон и чем дальше, тем меньше хотелось говорить о том, о чём говорить было страшно. Хотелось просто свернуться под одеялом, положить голову на колени девушки и засыпать, смотря на костёр — будучи вампиршей, она могла спать с открытыми глазами, примешивая видимые ими образы к образам из снов. Но не зря же они пошли вдвоём по тропинке в чащу, не зря специально ушли подальше, чтобы никто не оказался поблизости, включая местных привидений, охраняющих подходы к замку. Не зря нашли эту маленькую полянку, покрытую ковром хвои и отгороженную от мира полосой валежника да широкими лапами на редкость живописных елей.       Пытаясь справиться с волнением, Мэвис подняла с земли маленькую шишку и осторожно ощупала её, покрутила в ладони, погладила пальцем чуть острые края. Не в тему вспомнила, что где-то из таких шишек делают цукаты. Затем накрыла шишку второй ладонью, чтобы забывшись не бросить её в огонь и не лишиться случайного талисмана. Только после этого она подозвала Джонни присесть рядом — та до сих пор возилась у костра, чтобы не торопить возлюбленную и не заставлять её говорить прежде, чем та будет готова. Мэвис не репетировала, что скажет и с чего начнёт и тут же пожалела о такой непредусмотрительности. Но страх поразительно быстро исчез. Бояться рядом с тёплой, заботливой Джоанной было сложно. Вместо паники нахлынула грусть, смешанная с чувством бесконечной нежности. Слова сложились скорее сами. — Мы с тобой разных видов, и это было не страшно, пока я думала только о том, что твоё сердце бьётся быстрее и что тебе легче находиться на солнце. Но… — она ненадолго замолчала. Костёр по-прежнему уютно потрескивал и говорить о страшном казалось неуместным. — Ты же понимаешь, люди живут меньше и не могут летать и… Много чего не могут, но вот я могла бы… если бы ты хотела — обратить тебя и сделать нас одного вида. То есть, чтобы ты тоже стала вампиршей, не постарела бы и не умерла в ближайшие сотни лет.       Она хотела продолжить говорить, но Джоанна перебила. — Я поняла о чëм ты. Я думала уже об этом, но ты не упоминала раньше такое и я решила, а вдруг это невозможно, раз вы больше не пьёте кровь. — Возможно! Возможно, мы же не пьëм кровь не потому что не можем. Только я очень плохо знаю как, потому что никогда этого не делала.       Грустное лицо Мэвис и её широко раскрытые глаза внезапно отразили смущение. И правда, не делала. А вдруг на самом деле не получится ничего? Вдруг она не совсем настоящий монстр, если никогда не пила крови? Она попыталась отогнать эти мысли: а собственно, с чего бы ей быть ненастоящей, если по всем признакам всё в порядке вещей. Наверное. — Но дело же не в этом, — продолжила вампирша. — Главное, о чëм я хотела сказать… то есть, спросить: а хочешь ли ты стать монстром? Я ни о чëм тебя не прошу и понимаю, что для тебя это скорее всего слишком. — Я хочу, Мэвис, — просто ответила девушка и попыталась положить руку ей на плечо, чтобы приобнять, но та отстранилась. — Подожди, ты не поняла! Я спрашиваю, хочешь ли ты быть вампиршей! Это значит, что тебе придётся жить долго, дольше, чем твоя семья и друзья из Калифорнии. И если вдруг ты расстанешься со мной и полюбишь другую девушку, тебе придётся пережить и её или… А ещё ты не сможешь гулять днём, а ты любишь солнце. И не всегда сможешь ходить в свои походы и летать на самолётах и…       Джоанна снова перебила и на этот раз настойчивее прижалась к Мэвис. — Я хорошо тебя поняла, мышонок. И послушай, не надо говорить, что мне придётся страдать из-за какой-то другой девушки — я люблю тебя, а не другую. А родственники… ну, в конце концов, мы почти все переживаем старших родственников. — На этом месте она слегка смешалась, вспомнив, что её возлюбленная потеряла маму будучи совсем малышкой, но не встретив сопротивления продолжила. — И я же правда думала об этом. Как же классно было бы провести вечность с тобой! Летать сможем, как две мышки… Возможно, мне будет грустно смотреть, как мои друзья стареют и меняются, но гораздо печальнее было бы заставлять тебя испытывать то же.       Джоанна ощутила, как Мэвис напрягается в её объятиях, видно, пытается сдержать слëзы и хочет что-то сказать, но не может, боясь расплакаться. Она не знала, как успокоить напуганную маленькую вампиршу — самое чудесное, как ей казалось, создание на свете. Но могла погладить её по спине, что и поспешила осуществить. А затем наконец договорила: — Ты просто сказочная, Мэвис, но я же не только ради тебя хочу стать монстром. Мне всегда было любопытно прожить долго. Успеть посмотреть всякое… Побывать везде успеть. Такие крутые интересные вещи наверняка найти и узнать! Это то, о чëм я бы мечтала ещё маленькая! Но если тебе так будет легче, я обещаю подумать ещё. Я скажу тебе, когда решу точно.       Хорошо. «Хорошо» — подумалось Мэвис, и это удачно отразило её эмоции в этот момент. Наконец за этот день она смогла расслабиться — её устроили объяснения любимой. В них верилось не только потому, что так было удобнее всего.       Не прошло только ощущение неловкости от того, что она чуть было не устроила истерику, пока та, чья судьба в буквальном смысле могла решиться в ходе разговора, оставалась спокойной. К счастью, нежность к такой смелой и понимающей девушке, так самозабвенно заботящейся о ней, окончательно накрыла вампиршу, и она придумала наилучший способ дать понять, что согласна на её предложение повременить с решением. Вместо очередного «хорошо» она наконец выпустила из рук крошечную сосновую шишку и ответила на объятия. И уже вскоре отстранилась, но только чтобы поднять голову и осторожно поцеловать Джонни — по привычке мягкими касаниями губ, лишь бы не поранить её клыками, которые всегда заострялись от близости живого человеческого тела, полного наверняка обворожительной, но незнакомой на вкус крови.