Open Yourself

Январь 2027

      Дверь реанимации открывается, санитары выкатывают каталку с тяжёлой ношей, больше похожей на труп. Ким провожает её взглядом, пока Чонгука не закатят в палату.       — Молитесь Богу, чтобы он не перебил всех вас, — больше не поворачиваясь лицом к младшим, ровным тоном произносит Уён.

Сейчас. За 3 года до случившегося

      Зал в одном из элитных похоронных центров Сеула был погружен в тяжёлую, удушающую торжественность. Белые хризантемы — символ скорби — выставленные вдоль стен, источали приторно-сладкий, дурманящий аромат, скрывая едва уловимый, но отчетливый запах формалина и дорогого ладана. Люди плотными рядами обрамляли траурный портрет Чо Сухёна, на котором он выглядел куда более живым, чем в последние минуты своей жизни. Запах благовоний смешался с едва уловимым ароматом дорогой еды, которую подавали гостям в соседних комнатах.       Намджун и Сокджин прибыли первыми. Намджун, в безупречном чёрном костюме, стоял неподвижно, сложив руки перед собой. Лицо было впервые нечитаемым, но взгляд сканировал каждого входящего. Сокджин, стоящий чуть позади, сохранял маску скорби: безупречная осанка, опущенные ресницы, руки, чинно сложенные на животе. Но в глубине души всё бушевало, как адское пламя.       План, который выстраивали месяцами, пошёл прахом в одночасье.       Совершая традиционные поклоны перед портретом, Джин всеми силами пытался даже краем глаза не зацепиться за скорбящего в углу омегу.       Юнги и Чимин замерли в тени массивных траурных венков. Мин старший выглядел опасно спокойным, без скорби на лице. Просто констатация факта: Новый Смеральдо действовал быстро, находя их союзников. Чимин, облачённый в традиционный тёмный ханбок, выглядел хрупким на фоне массивных венков, но даже его напряжение ощущалось кожей. Он вежливо, как и полагалось не забытому статусу первого мужа, кланялся вдовцу и родственникам. Голос звучал мягко, почти искренне, но пальцы, сжимавшие край рукава, предательски выдавали нервозность.       Появление Хосока заставило присутствующих замолчать. Даже овдовевший супруг Сухёна перестал всхлипывать, приковывая взгляд к Чону. Дважды поклонившись полностью до земли, практически касаясь лбом холодного пола — формальность, — он кинул взгляд на семью, стоявшую в стороне.       Джин смотрел на них в упор. Одних глаз хватало, чтобы понять весь хаос, который творился у омеги в голове. Сухён был одной из важных фигур в плане, инструментом, если быть точнее. Да, слабоват, если сравнивать с обеими сторонами Смеральдо или тем же Ликорис, но у него было достаточное количество людей, которые, в правильных руках, могли сделать достаточно.       И омега Хосока за это ни по голове не погладит, ни скажет: «Молодец, так держать!». Он просто сокрушится на него при первой же встрече, потому что на того же Намджуна он не может, ведь всем этим Хосок управляет.       На крыльце стояло тяжёлое, липкое марево июльского вечера. Воздух густой, перенасыщенный запахом разогретого асфальта, вялых от жары хризантем и едкого табачного дыма. Намджун достал измятую пачку и выудив сигарету, чиркнул зажигалкой. Огонёк вспыхнул ярко, на пару секунд подсветив глубокие тени под глазами и капли пота на висках. Рядом пристроился Юнги, молча протягивая руку, и Намджун, не оборачиваясь, вложил ему в пальцы ещё одну сигарету. Мин жадно затянулся, прислонившись затылком к раскалённой за день мраморной колонне, подставляя лицо редкому, почти горячему, ветру.       Хосок стоял в стороне, у самой балюстрады. Чёрная траурная повязка на предплечье казалась слишком плотной для этой жары, почти удушающей. Чон — единственный, кто не курил. Привычка сохранять свежее дыхание так и осталась, даже с учётом того, что рядом нет Миндже, который бы корчился от запаха. Но у него есть ребёнок, перед которым не хотелось благоухать сигаретами. Альфа, расположившись у перил, смотрел вниз, на парковку, где в мареве стояли машины. В одной из них Сокджин, спрятавшийся от удушливой жары, а в другой Чимин, застыв у окна и прижавшись лбом к стеклу, расслабленно наслаждался всё тем же кондиционером.       — Второго за неделю закапываем, — негромко произнёс Намджун, выпуская струю дыма, которая тут же повисла в воздухе сизым облаком. — Сначала Ёнкван, теперь этот. Ряды союзников редеют на глазах.       — Я говорил тебе, что Ёнкван — выскочка ещё с самого начала. Трусливый, но выскочка. Нечего было прыгать выше головы, чтобы что-то нам доказать, — Юнги прищурился, глядя на тлеющий окурок и поджимая губы. — Хотел выделиться, чтобы потом оттяпать себе побольше, а в итоге сам напросился. Я более чем уверен, что этот идиот рассказал что-то одной из шлюх Босона. Вот Тэхён и вышел на него.       — Почему ты думаешь, что с ним расправился Тэхён?       — Потому что за те годы, пока мы были все в одной лодке, я прекрасно изучил его стиль. Хосок со мной согласится, — Мин кивает на застывшую фигуру Чона поодаль. — Труп Кима был почти без следов. Возможно, Тэхён просто задушил его. Сухёна же грохнул Чонгук. Там такое месиво было, что я сам чуть не проблевался. Кости — в крошку раздроблены, а челюсть вынесена так, будто по ней кувалдой прошлись.       — Они перешли в наступление, — Намджун тяжело вздохнул, чувствуя, как жара давит на плечи.       — Что я заметил: на земле, в основном, работает Чонгук. А Тэхён, видимо, с бумагами возится, — продолжает Юнги, отвернувшись, чтобы сплюнуть скопившуюся на языке смоль от сигареты в сторону. — Один защищает другого. Красивая пара получилась, ничего не скажешь, — хмыкнув коротко.       И это как раз то, что предвещал Хосок ещё в самом начале. Сейчас слова Тэхёна бьют по мозгу, как молот по наковальне:       — Мой союз с твоим братом не приведёт к чему-то плохому. Стоит мне обучить его всему тому, что знаю я, и наш союз станет бомбой замедленного действия.       — Мы пытались их истощить. А толку? Вместо этого кислород перекрыли нам. Хосок, я говорил, что это будет провал, — смотря на чужую спину, хмурится Намджун. — Тэхён обходит нас по всем фронтам...       — Закройтесь уже! — Чон, сжав металл перил напоследок, резко развернулся к братьям, одаривая злобным взглядом и делая несколько шагов ближе.       — Если мы не закончим это сейчас, то завтра там, — кивнув на здание позади, — лежать будем уже мы! — Намджун поднялся также резко. — И я более чем уверен, что после всего этого Чонгук не посмотрит на то, что вы одной крови. Нужно это всё прекратить...       — Прекратить?! — Хосок бросается на Намджуна, хватая старшего за лацканы чёрного пиджака и рявкая в лицо.       — Именно! — ударив с хлопком по держащим его рукам, Ким сам хватает младшего за одежду, практически встряхивая того и проходясь тяжёлым кулаком по челюсти.       — Эй! — Юнги подскакивает со ступеней, выкидывая окурок в сторону и вставая между. — Без мордобоя, блять!       — Приди, сука, в себя! — отступая на несколько шагов назад от толчка Мина в грудь, восклицает мужчина. — Ты разве не видишь, что это всё происходит по твоей вине? Если бы ты не начал ворошить их, они бы даже не вспомнили про нас.       — Не вспомнили, как же, — утирая кровь с лопнувшей губы, саркастично хмыкает Хосок. — Знаешь, как они провернули всё с Акирой и Сону? — смотря на Кима. — А ты? — переведя взгляд на Юнги. — У них союз с Ликорис — вторым по величине кланом, хочу напомнить. Рано или поздно они бы пришли по наши головы. А так я только ускорил этот момент.       — Но ты не можешь знать точно, случилось бы это или нет. Да даже если и да, то не такими методами, Хосок, — рвано выдыхает старший, пытаясь остудить собственный пыл. — Люди гибнут. За одну неделю две крупные семьи остались без глав. Другим, как и нам, перекрывают кислород за пределами страны и, вероятнее всего, скоро и в самой Корее. И всё это происходит только потому, что ты испугался своего брата.       — Испугался? Думаешь, я для себя всё это делаю? Я это делаю для того, чтобы мой сын жил и спал спокойно, не думая о том, что однажды выродок этих двоих придёт и прирежет его! — кричит шёпотом, чтобы не голосить на всю округу.       И в своём гневе забывается, называя ещё даже не зачатого племянника «выродком».       — Ты такой же отец, как и я, Намджун. Разве ты не хочешь нормального будущего для Хёнсу? А ты, Юнги, — смотря на Мина. — Ты хочешь такой жизни своим будущим детям?       Юнги стоял молча, слушая обе стороны. Хосок прав: для своих детей хочется спокойной жизни, а не как у них. Но разумнее всего звучал Намджун.       — Если на кону стоит вопрос судьбы моего ребёнка, то мне плевать, сколько ещё таких, как эти, подохнет, — кивая подбородком на всё то же здание похоронного центра. — Я и сам сдохнуть готов, лишь бы Хёну не столкнулся с подобным дерьмом. И я не боюсь Чонгука, Намджун. Я боюсь того, что они могут породить. И если мы сейчас будем сидеть сложа руки, то повторим финалы наших отцов, а сыновья повторят наши.       — Поехали, — никак не комментируя пламенную речь младшего, бросил Ким, взглянув на Юнги через плечо.       Мин, бросив короткий, почти сочувственный взгляд на Хосока, последовал за Намджуном. Альфа остался один на пустом крыльце, чувствуя запах гари от сигарет, который ещё висел в горячем июльском воздухе.       Кинув взгляд на свои ладони, вдруг понял, что они безбожно трясутся.

🗝

      Августовский зной тяжёлым маревом висел над городом, просачиваясь в спальню сквозь приоткрытое окно. В собственной квартире всё казалось чужим после месяцев, проведённых в огромном особняке. Наён, сидя на кровати и поджав под себя ноги, взглядом сверлила бархатную коробочку перед собой. Такая маленькая вещь, а такой большой триггер не пойми из-за чего. Но в голову сразу лезут воспоминания недельной давности.       Толпа людей, которых собрал отец, Хосок, кольцо.       Обручальное.       Внутри всё стягивалось в тугой узел.       Всё прошло не так, как она представляла в детстве и юности. Не было лишних слов. Не было клятв в вечной любви под луной. Они даже не были в отношениях. Но Хосок был собран и серьёзен. И она помнит чужие дрожащие пальцы, когда Чон открывал футляр, а ещё взгляд — почти умоляющий. Словно она была последним кусочком пазла в его жизни, который он боялся потерять.       Девушка коснулась холодного металла, цепляя подушечкой пальца драгоценный камень. Кан безумно полюбила Хёну, и самого Хосока она любила тоже. Именно той болезненной, глубокой любовью, которая не оставляет выбора. Но пугала мысль, что, надев это кольцо, она официально согласится окунуться в жизнь, которая кишит кровью и смертью. Как Чимин и Джин, добровольно шагнувшие под венец с такими людьми. Пугала мысль, что если у них будет общий ребёнок, то он будет как Чонгук, у которого и вовсе не было выбора, ибо изначально родился в таком мире. Пугала мысль, что в один из дней она станет как Куан и Хуонг, похоронившие своих мужей и молящие Богов не пережить своих детей.       Пугала мысль, что Хосок до сих пор не отпустил, и она станет просто заменой.       Но глупое сердце тянулось безбожно сильно.       Кан захлопнула коробочку со щелчком. Решение было принято ещё неделю назад в тот же вечер, но признаться себе в этом было страшно, как и дать ответ. Она знала, что скажет «да». Но знала и то, что их совместная жизнь не будет тихой и мирной.

🗝

      — Признаться честно, я думал, что у него есть вкус, — омега вскидывает голову, обводя взглядом просторное помещение гостиной. — До нелепого перегружено и глупо, — фыркает, медленно прохаживаясь вдоль стены и брезгливо рассматривая застывшие стеклянные глаза оленьих голов.       — Вкус равносилен уму, — соглашаются за спиной.       Чонгук входит в гостиную, пробегаясь глазами по Уёну, и он уверен: чёрный цвет одежды папы скрывает мелкие капли чужой крови, всё же попавшие на того. В остальном старший выглядел так, словно пришёл в этот дом для светской беседы, не учитывая, что так оно практически и было. Про себя он бы так не сказал от слова совсем. Потому что, взгляни Чонгук сейчас на себя в зеркало, то увидел бы перемазанные по локоть кровью руки с сеткой вздувшихся от напряжения вен, растрёпанные волосы с упавшей на глаза чёлкой и горящие огнём азарта глаза. Он знает это наверняка, потому что супруг, затерявшийся где-то на втором этаже, выглядит так же.       — Мы уложились даже раньше задуманного, — Уён кидает взгляд на часы на руке, — они приедут только через десять минут.       — Какого вернуться в строй? — кивая на слова старшего и пряча руки в карманы чёрных карго, неторопливо шагает по комнате, давя подошвой ботинок осколки окон на полу.       — Как будто мне снова двадцать лет, — улыбается краем губ.       — Не думал, что Тэхён разрешит тебе поехать с нами, — найдя сигаретницу на низком столике, омега вытаскивает одну. Младший омега с наслаждением затянулся, выпуская сизый дым в сторону трофеев на стене.       — Я не маленький мальчик, чтобы мне что-то запрещать, — Уён изогнул бровь, окинул Чонгука взглядом и коротко хмыкнул. — Я делал вещи и похуже, когда Тэхён ещё даже на свет не появился. Вам двоим еще многому стоит поучиться.       — Да, — согласно кивает, стряхивая пепел прямо на залитый кровью белый персидский ковёр. — Как минимум тому, как оставаться чистым после резни, а не превращаться вот в это, — он демонстративно вытянул вперёд перепачканные руки, когда из коридора донёсся тяжёлый шаг.       — Ты и здесь нашёл эту дрянь, — порицание доносится следом за шагом, а через секунды в дверном проёме показывается Тэхён, красуясь свежей ссадиной на скуле и хмуро смотря на Чонгука, который, улыбаясь, делает затяжку. Одними глазами с вызовом спрашивает: «И что ты мне сделаешь?».       — Что касаемо сигарет, то хоть здесь у него был вкус, — машет рукой младший, обращаясь к папе. — Довольно неплохие.       Чонгук доходит до Тэхёна, протягивая тому в свободную руку сигарету и обращая всё своё внимание на их собственный трофей в стиле хозяина этого дома. Ким медленно принял сигарету из испачканных пальцев мужа, но курить не спешил. Он стоял неподвижно, глядя на то, с каким пугающим, почти детским любопытством Чонгук вертит в руках чужую голову. Младший присел, упираясь локтями в колени, поднимая её на уровень своих глаз. Голова, чудом державшаяся на собственных жидких волосах, мотнулась. Мёртвый, остекленевший взгляд теперь был направлен в потолок.       — Прямо посередине повесим? — Чонгук перевёл взгляд на стену, где среди оленьих рогов и кабаньих морд оставалось место.       Уён, стоящий поодаль, коротко хмыкнул, а Тэхён, наконец-то затягиваясь, выпустил сизый дым прямо в застывшее лицо мертвеца в руках Чонгука.       — Слишком много чести.       Чонгук ещё секунду подержал голову, словно взвешивая её ценность, а потом разжал пальцы, давая той упасть с глухим шлепком на пол. Омега поднялся, вытирая ладони о штаны и обернулся к Тэхёну с умиротворённой улыбкой, которая не стиралась с лица с того самого момента, как ему дали волю ещё в машине.       Гостиная, ещё час назад пестрящая роскошью, по мнению Ким Ханыля, превратилась в преддверие ада. Чонгук, которому развязали руки, долго не церемонился — сорвался с места, как заведённый. Едва массивная дверь особняка поддалась под ударом ноги, омега ворвался внутрь, как стихийное бедствие. Первый охранник даже не успел вскинуть автомат — тяжёлая пуля вынесла чужой мозг вместе с куском дверного полотна. Тэхён шёл следом, даже не доставая оружия. А Уён уже находился на тот момент в кабинете Ханыля, ожидая сыновей.       Его то пропустили с абсолютным спокойствием и уверенностью в том, что омега в возрасте ничего не сделает. К тому же, много лет назад, они были все в одном кругу. Так отчего же не доверять старому знакомому, который просто решил навестить?       Первое, что бросается в глаза — кровавые росчерки на белых стенах и трупы охраны, оставленные в неестественных позах. Один из старших среди глав и лидеров Юго-Запада — старик в сером костюме — побледнел, зажимая рот ладонью и останавливаясь на входе в гостиную.       — Вы достаточно пунктуальны, господа, — улыбнулся старший омега, опираясь на трость и смотря на застывших альф. Непривычно видеть эти лица с морщинами. В особенности, когда, казалось бы, ещё вчера они все были молодыми. — Но мы с Ханылем приняли решение досрочно. Без вас.       — Тэхён… — отмерев, почти шёпотом пробормотал один из мужчин, — это переходит все границы. Вы вырезали главу в его собственном доме. Ты понимаешь, что завтра весь Сеул…       — Завтра весь Сеул замолчит, — перебив старшего, Тэхён неторопливо выходит вперёд, расправляя плечи, словно на интуитивном уровне закрывая своих омег. — Для вас это послужит уроком и примером того, что происходит, когда переоцениваешь свои возможности и идёшь против тех, кто не по зубам. Можете расценивать это как предупреждение. А сейчас у вас есть десять минут, чтобы исчезнуть из этого дома и предупредить остальных.

🗝

      Запах в частной клинике всегда был одинаковым: смесь дорогого парфюма, стерильной чистоты и едва уловимого металлического привкуса страха. Сокджин ненавидел этот запах. Напоминание о том периоде, когда он проводил практически всё своё время в палатах, где стены давили неимоверным грузом, а взгляды врачей были слишком колючими.       Безупречный кашемировый джемпер цвета слоновой кости, обручальное кольцо, спокойный, почти застывший профиль, как и взгляд. Со стороны Джин мог бы стать описанием семейного счастья — омега, нашедший свою тихую гавань за крепкой спиной мужа.       — Слишком светло. Он видит твои зрачки. Он видит, как ты сжимаешь зубы. Скажи ему, что в углу за его шкафом стоит твоя мать. Эта сука опять здесь!       Разум шебуршит где-то в районе затылка, настойчиво и липко, в панике разгоняя сердце до бешеного ритма. Он чувствует, как кровь тяжёлыми толчками ударяет в виски, но внешне остается неподвижен. У него уже в привычном порядке вещей — фильтровать шум, как помехи на старом радио. Всё внимание было заострено на психотерапевте, который с чрезмерным усердием перелистывал историю болезни. Он знал, что там написано: переломы, истощение, бред, попытки суицида.       — Сокджин-ши, я рад вас видеть, — врач наконец поднял глаза. — Выглядите немного уставшим. Как ваши успехи с режимом сна? — продолжая делать пометки в карте и внимательно, но не слишком навязчиво смотря Киму в глаза. — В прошлый раз мы обсуждали, что гормональная перестройка после рождения ребёнка может спровоцировать старые... тревоги. Расскажите, как вы себя чувствовали эту неделю? Было ли что-то, что показалось вам лишним в комнате или в мыслях?       — Нет. Ничего подобного, — омега слегка наклонил голову, позволяя едва заметной, вежливой улыбке нарисоваться на губах. — С рождением сына мне, кажется, наоборот стало легче.       Пак наклоняет голову, повторяя действие Джина, не сводя с него спокойного, изучающего взгляда, так и замер с ручкой над документом. В кабинете повисла тяжёлая, вязкая тишина, в которой Сокджин отчетливо слышал, как внутри зашептали:       — Лжец!       — Ничего подобного... — негромко повторяет. — Это звучит почти как чудо, учитывая, через какой ад вы прошли. Рождение ребёнка — это огромная радость, но и колоссальный стресс. А стресс — это всегда шум. Внутри или снаружи, — понизив голос до доверительного. — Сокджин-ши, вы ведь знаете, что в этом кабинете вам не нужно быть идеальным папой или сильным омегой? Если сейчас, пока мы говорим, вам кажется, что в углах комнаты слишком густые тени... или если мой голос перекрывает чей-то другой — вы можете мне сказать. Это не значит, что вы больны так же, как раньше. Это значит, что вам нужна поддержка, — врач делает паузу, словно давая омеге возможность услышать то, что происходит у него в голове прямо сейчас. — О чем вы думаете в те моменты, когда смотрите на сына? Ваше внимание принадлежит только ему, или кто-то ещё наблюдает за вами из дверного проема?       — Я помню все опасения врачей, касательно моего физического и ментального состояния, — поджав пухлые губы, кивает. — Но с Хёнсу я обрёл спокойствие. Как будто ничего и никого кроме него не существует.       Психиатр медленно кивает, записывая что-то у себя в блокноте быстрым почерком и снова делает долгую паузу, давая тишине в кабинете стать густой. Потому что именно в такой тишине посторонние звуки обычно становятся громче. Он знает — выучил все эти приёмы за столько лет.       — Это прекрасное чувство, Сокджин-ши. Фокус на сыне — ваш якорь. Но... — тот поднимает на мужчину глаза, в них нет осуждения, только профессиональное любопытство. — Знаете, что меня беспокоит? Вы говорите «ничего и никого». Ваша абсолютная уверенность звучит как... маска, — Пак откладывает ручку на колено и, чуть прищурившись, внимательно следит за чужой мимикой, за тем, не дрогнет ли взгляд, не метнётся ли он в сторону, к пустому углу за спиной. — Я достаточно подробно изучил все протоколы от господина Марино и... скажите, а ваше «второе я» — та ваша часть, которая всегда была самой рациональной и защищала вас в самые тёмные времена, она тоже молчит? Она согласна с тем, что вы в полной безопасности? Или шепчет вам, что мне не стоит доверять?       Врач снова замолкает, а Джин буквально кожей начинает ощущать давление и неприятный зуд под ней. В голове оглушительным, сильнее прежнего, набатом буквально кричат:       — Он лезет слишком глубоко, Джин!       Шум был настолько реальным, что Ким на мгновение перестал слышать собственное дыхание. Казалось, что барабанные перепонки вот-вот лопнут, и Пак — этот человек в идеально отглаженном халате — обязательно увидит, как дрожат его зрачки от этого внутреннего крика.       — Я не слышу ничего уже как пару лет, — качает головой, одновременно пожимая плечами. Ложь сошла с языка легко. Он смотрел прямо в глаза Паку без тени лишних мыслей, о которых тот так заботливо спрашивал.       — Пару лет... — негромко повторяет врач, делая пометку в блокноте. — Это был бы феноменальный результат. Обычно такие голоса не уходят бесследно, они просто затихают, когда мы чувствуем себя в безопасности.       Мужчина откидывается на спинку кресла, принимая более расслабленную позу, чтобы сбавить градус напряжения, который сам же создал.       — Знаете, мозг — хитрая штука. Иногда, когда мы очень хотим защитить тех, кого любим, например, своего ребёнка, мы невольно возводим стены. Огромные, глухие стены внутри себя. Мы так боимся, что наше прошлое или наши тени коснутся ребёнка, что просто перестаем их замечать. Вытесняем их...       Боже правый, Джин едва сдерживался, чтобы не закатить глаза. Пак читал по методичке, которую сам Ким мог бы цитировать с любого места. Омега кожей чувствовал эту напускную иллюзию профессионализма: альфа наблюдал, не сжал ли он пальцы в замок, не дрогнуло ли веко, не метнулся ли взгляд в угол комнаты. Каждый из врачей, через чьи кабинеты он прошёл за эти годы, был как под копирку. При наличии сотен техник и сложнейших методов терапии, все они, в конечном счёте, скатывались к одному и тому же — жалкому стремлению стать другом, тем, кому можно довериться. Слишком банально. Слишком скучно.       Для него эти сеансы были не более чем скучной формальностью, для спокойствия семьи. Намджун и Хуонг должны быть уверены, что он в порядке и что проблема под контролем.       — Но стены имеют свойство трескаться под давлением усталости, — продолжал Пак, понижая голос до доверительного полушёпота. — Скажите, когда вы заходите в детскую ночью, когда там темно и только дыхание сына нарушает тишину... вы действительно чувствуете себя там один? Ваша интуиция, тот самый голос разума, разве он не предупреждает вас об опасности, даже если её нет?       Сокджин даже не шелохнулся. Лицо оставалось утомленным спокойствием. Он позволил тишине повиснуть в воздухе ровно на пять секунд — ровно столько, сколько нужно, чтобы Пак поверил, будто зацепил его за живое.       — Тени тоже давно пропали, — произнёс негромко. — Рядом с Намджуном они затихли. За полтора года ни теней, ни голосов нет. Мой муж, как бы так сказать, заземляющий человек. Рядом с ним мир становится слишком реальным для галлюцинаций.       Пак медленно закрыл блокнот. Театральный финал официальной части и приглашение в зону безопасности, где врач якобы снимает белый халат и становится просто слушателем. Джин хмыкнул про себя. Пак думал, что перехватил инициативу.       — Десять лет тяжелейшей работы, препаратов, терапии и возвращения себя по кусочкам — это огромный путь. По отчётам из Италии, вы проделали колоссальный труд, чтобы сейчас сидеть здесь, в этом кресле, свободным человеком с семьей, — снова пауза и взгляд на руки Кима. Они слишком спокойны для человека с таким прошлым. — Знаете, за что я больше всего ценю пациентов с вашей историей? За их невероятную дисциплину. Вы научились контролировать свой разум так, как не умеет ни один здоровый человек. Вы выстроили идеальный фасад. Господин Намджун видит счастливого мужа, ваш сын — любящего папу, — он подаётся чуть вперёд, понижая голос до почти интимного шёпота, пробиваясь сквозь холодность омеги. — Но я не Намджун. И я не ваш сын. Я врач, который знает, что шизофрения — это не враг, который уходит, проиграв битву. Это сосед, который иногда просто переезжает в подвал и сидит там тихо, пока в доме праздник. Скажите честно... — Пак смотрит Джину прямо в зрачки, пытаясь уловить малейшую пульсацию. — Эта тишина, о которой вы говорите, она приносит вам покой? Или она требует от вас невероятных усилий каждую секунду, пока длится этот сеанс?       Внутри что-то оборвалось. Это был не страх — сродни ледяной ярости. Он так долго учился заново дышать и улыбаться, чтобы какой-то выскочка в накрахмаленном халате смел называть его жизнь фасадом? Чужой вкрадчивый шёпот вызывал тошноту.       — «Я не Намджун»?! Да, потому что ты просто стервятник, который надеется выклевать хоть что-то из меня.       — Господин Пак, давайте будем откровенны, — тяжело выдохнув и поведя плечами. — Ни один из сеансов, что здесь, что у прошлого специалиста, не приносят мне ни удовольствия, ни спокойствия. Моё присутствие здесь — не более чем формальность. Я предлагаю обговорить нужную сумму, чтобы ни мой муж, ни свёкр не узнали и прекратить весь этот цирк. Ибо мне уже осточертело быть подопытной крысой, которую из раза в раз пичкают новыми таблетками, при том, что симптомы давно прошли.       Пак замер. В воздухе между ними что-то с треском лопнуло — то ли последняя нить терпения психиатра, то ли маска омеги.       — Взятка, Сокджин-ши? — мужчина произнёс это почти ласково, но в глазах вспыхнул азарт, как будто наконец нащупал живой нерв. — Прямолинейно. Похоже, ваше «второе я» всё-таки нашло способ заговорить, пусть и через вашу ярость. Вы говорите «цирк» и «подопытная крыса» — это понятные чувства для человека, который годами жил под наблюдением специалистов. Но давайте будем откровенны: если бы вы действительно были здоровы на сто процентов, вам не нужно было бы покупать моё молчание. Вы предлагаете сделку, потому что боитесь, что если я копну глубже, то увижу то, что вы так тщательно прячете от господина Кима. Ту самую тень, которая, возможно, сейчас стоит прямо у вас за плечом и одобряет ваше предложение.       — Всё в этом мире можно купить, уж мне ли не знать, — омега почувствовал, как к горлу подкатывает волна гнева, пока взгляд оставался спокойным. Голос стал тихим и пугающе ровным, пробирающим до костей. — Повторяю: я не подопытный. И на вашем месте я бы согласился, потому что другой расклад вам не понравится. Я — не тот человек, чьё терпение стоит испытывать. Подписывайте бумаги. Считайте это платой за ваше долгое и спокойное будущее.       — Это угроза? — впервые за весь сеанс в глазах врача мелькнула тень страха. — Прямая и недвусмысленная. Вы правы, связи вашего мужа и статус вашей семьи могут стереть меня с лица земли быстрее, чем я успею дописать протокол, — он медленно пододвигает к себе бланк заключения, пока пальцы слегка подрагивают. — Я подпишу документы. «Стабилен. Галлюцинации отсутствуют. В коррекции терапии не нуждается». Ваша семья получит подтверждение вашего выздоровления. Но ответьте мне на последний вопрос, прежде чем я поставлю печать, и мы забудем об этом разговоре... — Пак поднимает глаза на Кима, сверлившего его взглядом. — Когда вы ночью остаётесь один на один с сыном, кто из вас двоих держит его на руках?       — Я предпочту не отвечать вам на этот вопрос, — Джин неторопливо поднимается с кресла, убирая руки в карманы светлых брюк, не отрывая взгляда от мужчины.       — Вот это каждый раз ощущал Тэхён? Власть над кем-то...       — Подписывайте и разойдёмся. Следующие сеансы будут только на бумагах, мой человек будет приезжать за ними.       Альфа молча кивает, доставая из ящика стола личную печать. Быстрый росчерк — и теперь, согласно официальным документам, ты самый стабильный человек в этом городе.       — Ваше право, Сокджин-ши. Тайны пациента — это главное в нашей профессии, даже если они покупные, — протягивая папку с заключением. — Документы готовы. Даты будущих визитов будут проставлены задним числом. Можете забирать их в первый понедельник каждого месяца у администратора.       — С вами приятно иметь дело, господин Пак, — возвышаясь в силу своего роста над врачом, мягко улыбается Сокджин.

***

      — Порадуй новостями, — вздыхая и расслабляясь в водительском кресле, омега выезжает с парковки клиники, слыша на том конце провода мёртвую тишину. — Хосок?       — Ким Ханыль мёртв, — сдавленно говорит Чон после недолгого молчания.       — Кто в этот раз? — скрипя сжатыми зубами, практически прорычав.       — Все трое. Ему снесли голову с плеч буквально...       Сокджин до скрипа сжал кожаную оплётку на руле, нажимая на газ сильнее и рыча двигателем.       — И что мне делать с этой информацией? Хосок, почему, когда я полностью доверил тебе дело, оно пошло крахом? — поджимая губы. — Новый Смеральдо под управлением старика, малолетки и одного единственного нормального лидера. Но даже так мы не можем с ними справиться?       — Джин, — тяжело вздохнув на том конце. Хосок видимо тоже зажмурился, выдерживая какую-то паузу. — Новый Смеральдо, под управлением Уёна, который варился во всём этом ещё когда мы не родились, Тэхёна, которого с рождения учили всему, и Чонгука, который слишком быстро всему обучается и сейчас стоит с Кимами наравне... не недооценивай их. Я знаю, как работает Тэхён, и на что он способен. То, что мы видим, только малая часть...       — Ты боишься его? — растянув губы в улыбке, спрашивает перебив. — Ты боишься своего малолетнего брата?       В трубке опять повисла тишина. Ким слышал, как Хосок буквально задыхается от этого вопроса, а слова застревают у него в глотке.       Снова этот вопрос. Почему все так уверены в причине его страха?       — Я не боюсь его, — наконец выдохнул. — Я боюсь того, в кого его превратили, — повторяет всё то же, что говорил Юнги с Намджуном. — Ты не видел того, что видел я. Если мы продолжим в том же духе, то Тэхён просто спустит его с поводка.       — Слушай меня внимательно, Хосок. Если ты сейчас же не возьмёшь себя в руки, то мы залезем в ещё большее дерьмо.       — И что ты предлагаешь?       — Чем больше лидеров и глав они вырежут, тем больше заберут себе территории. По итогу, нам преподнесут всё на блюдечке, когда мы сделаем последний ход. Нам даже пальцем шевелить не придётся, — остановившись у обочины и словно переведя дыхание. — Они сейчас делают за нас всю грязную работу.       — Заляжем пока на дно?       — Именно. Дождёмся подходящего момента и ударим. И не по мелочи, а в самое сердце. Пока что — никаких ответных мер, никаких стычек. Для Намджуна и Юнги оберни всё так, будто ты прислушался к их словам.       Джин сбросил вызов, не дожидаясь ответа альфы.       Он умел ждать. Несколько лет ждал и сможет ещё немного.       — Почему ты опять за рулём?! — открывая дверь, Хуонг со злостью смотрит на Джина. — Похлопал глазками перед Намджуном, и он тебе дал добро, а со мной так не сработает. Вылезай! — папа хлопает дверью, жестом показывая, что не сядет в машину с таким водителем.       Омега хмыкает под нос, не собираясь даже двигаться, чтобы выйти, только палец опускается на кнопку стеклоподъёмника, опуская окно пассажирской стороны вниз. Старший, смотря всё так же угрюмо, заглядывает в салон, наблюдая за Сокджином, а следом в непонимании смотрит на протянутую папку.       — На улице будет неудобно читать. Так что садись.

🗝

Сентябрь. 2012 год

      Квартира встретила его запахом застоявшегося воздуха и дешёвых ароматических палочек, которые пытались, но не могли скрыть душок старых обоев. Типичная корейская многоэтажка: тесная прихожая, забитая обувью, и кухня-гостиная, где каждый сантиметр пространства использован до предела. На полках теснились лаки для волос и косметика, а на стенах в тонких рамках висели пожелтевшие фотографии из танцевальных студий — свидетельства прошлого, которое давно превратилось в пыль. Но за этой притворной женской мягкостью он чувствовал кожей что-то чужеродное. Здесь не было дома. Здесь было место ожидания, холодное и давящее, как бетонная коробка.       — Ты так и не ответил на вопрос, — складывая руки на груди, фыркает женщина. — Ты очередной хахаль моего сына?       — Можно и так сказать, — альфа кидает взгляд на хозяйку квартиры, возвышаясь над той на голову так точно.       Интересно, как с такой миниатюрной комплекцией она когда-то удерживала внимание целых залов. Потому что в балетных кругах, где она начинала, рост и размах рук решали всё.       — Но хотел бы попросить не обращаться ко мне неформально. Всё же, у вас, как у взрослого человека, должно быть понимание и чувство такта, когда вы говорите с тем, который явно выше вас по статусу.       — Кто ты такой, сопляк, чтобы я с тобой на «вы» говорила? А?       Её голос неприятно резанул по ушам. Хамка. А ведь когда-то она танцевала на лучших подмостках, тёрлась спинами с элитой, от чего и привыкла к обожанию. После того как карьера оборвалась, единственным способом чувствовать себя значимой, судя по всему, для неё стало высокомерное невежество. Она всё ещё жила в иллюзии, что мир крутится вокруг её угасшей звезды.       — Думаю, стоит сменить место разговора с коридора хотя бы на кухню, госпожа Ким.       Он прошёл мимо неё, заставив женщину инстинктивно отпрянуть. На кухне было ещё теснее. Альфа сел на скрипучий стул, чувствуя себя слишком массивным для этой мебели, в то время как хозяйка замерла у плиты, нервно поправляя халат. Она смотрела на него как на врага, но в глубине глаз уже начало зарождаться смутное беспокойство — слишком уж дорого и хорошо на нём сидел пиджак.       — На сколько мне известно, в прошлом вы занимались профессионально танцами. Пусть и не долго, но удачно. Исходя из этого, смею предположить, что находились вы далеко не в низких кругах. Верно?       — Допустим.       — Вы явно были наслышаны о таком союзе фамилий, как: «Ким, Чон, Мин», — реакция женщины не заставила долго ждать, она медленно опустилась на соседний стул, теряя весь свой запал. — Судя по реакции, слышали. Меня зовут Ким Тэхён, я сын Ким Соджуна.       — О Господи...       Её лицо в мгновение осунулось, став серым. Что же, ладно. Углубляться в то, почему нет смысла упоминать перед ним Бога, попросту нет.       — Вы ведь всегда хотели для него лучшего, верно? — голос Тэхёна прозвучал мягко. — Чтобы он не повторил вашу судьбу. Чтобы не прозябал в такой жизни вот так, — покрутив пальцем и обозначая старую квартиру. — Вы учили его быть послушным, госпожа Ким. И удачно.       Сольхён сглотнула, а Тэхён увидел, как дрожит едва заметный женский кадык. Она, привыкшая ломать волю сына, не ожидала столкнуться с кем-то, кто мог сломать её саму, даже не повышая голоса.       — Он... он в академии, у него экзамены, — пролепетала, пытаясь вернуть себе хоть каплю авторитета.       — Да, верно, — Тэхён поднялся, нависнув над женщиной. — Вы ломали его за шанс вернуть утраченное. Ведь именно по его вине вы сошли со сцены, — Тэхён сделал шаг ближе, обойдя стол и сокращая дистанцию до минимума. — Но правда в том, госпожа Ким, что сейчас уже совсем другое время, и в эту академию не попадают с его баллами. Туда не проходят правильные мальчики с улицы, даже если они гнут спину до хруста.       — Чего вы хотите?       — Учитывая, что его поступление не обошлось без моих вложений, я предлагаю вам сделку. Вы забываете о его существовании, а я забываю о том, как сильно чешутся мои руки вызвать сюда проверку из опеки и юристов. Они поднимут медицинские карты вашего сына за все годы и узнают, сколько он подвергался насилию с вашей стороны.       — Он... он не согласится просто так. Джин гордый: он верит, что поступил в академию сам, — пытаясь отсрочить неизбежное.       — Ох, поверьте, согласится, — Тэхён прищурился. — Потому что вы сами скажете ему, что он вам больше не нужен. Что он — обуза и неугодный щенок. — Альфа вытащил из внутреннего кармана пиджака конверт и небрежно бросил его на стол. — Здесь сумма, которой хватит, чтобы вы забыли имя своего сына. С этого момента Ким Сокджин принадлежит мне. Его тело, его карьера — всё это моя собственность.       Парень направился к выходу, но у самого порога обернулся, тихо проговорив:       — И не вздумайте искать с ним встреч. Если он узнает об этом разговоре, я сделаю так, что ваша бывшая карьера танцовщицы покажется вам самым светлым моментом в жизни по сравнению с тем, что будет дальше.

***

Сейчас

The killer - Ezio Bosso

      Квартира матери встретила его тишиной. Она сидела во всё том же любимом кресле, дряхлая, с трясущимися руками, с сединой в волосах, лицо, испещрённое ужасными, глубокими морщинами. Закутанная в когда-то дорогой, а теперь засаленный шёлковый халат, который висел на иссохшем теле, точно саван. От былой осанки остались лишь острые, вечно напряжённые плечи и привычка высоко задирать подбородок, даже когда смотреть приходилось в пустоту. Сольхён подняла на него глаза с таким спокойствием, словно ждала этого появления годами. В глазах не промелькнуло даже капли материнской любви — только жадное любопытство.       В свои шестьдесят она выглядела в разы старее.       — Ты посмотри на него... — прохрипела, кривя рот в подобии улыбки, обнажая жёлтые зубы. — Явился.       Сокджин не проронил ни слова. Просто стоял напротив женщины, которая когда-то была его матерью, и смотрел. Даже не моргал, кажется.       Ким медленно, с трудом подняла руку, рассматривая свои скрюченные, поражённые артритом пальцы — те самые, что когда-то считались эталоном изящества. И во взгляде было столько же отвращения к себе, сколько и к сыну.       — Даже не спросишь? — со слабым интересом склоняет голову к плечу.       — А чего спрашивать? Шмотки дорогие, лицо лоснится. Явно не бедствуешь.       — Ты стала бабушкой, — отведя взгляд, от чего-то с мягкостью произнёс. — Красивый, здоровый альфа, — кивнув сам себе.       — Что мне с того?       — Знаешь, — не реагируя на вопрос, продолжил, — когда я смотрю на него, то понимаю, что родитель — это тот, кто закроет ребёнка собой от пули. А ты... даже не знаю, как тебя назвать. Ты знала, кто он такой? — поворачивая голову обратно к женщине. — Наверняка знала, — закивав. — Знала, но всё равно отдала меня ему. И за что? За то, чтобы с надеждой прийти в театр и поцеловать закрытую перед собой дверь? На что ты вообще надеялась?       Женщина скривилась от напоминания. Сын прав. Она помнила тот день, когда, держа при себе полученные деньги, пришла к чёрному входу театра. Надеялась, что связи, старое имя или просто денежная благодарность снова откроют ей двери — пусть не на главную роль, а хотя бы в класс, в репетиторы, к самому краю сцены.       Но её развернули.       Молодой администратор даже не дослушал её. Вокруг порхали девушки и омеги — тонкие, звонкие, с безупречной кожей и горящими глазами. Они были молодыми и красивыми. Новой кровью, которой жаждали сцена и зрители.       А она? Она стояла там, кутаясь в старое пальто, и внезапно увидела своё отражение в начищенном зеркале вестибюля.       Старуха.       По меркам театра, где жизнь заканчивается в тридцать пять, Ким Сольхён была сродни древнему ископаемому. Карьера, которой она так гордилась, оказалась коротким эпизодом, про который все давно забыли.       — Молодые и красивые... — прохрипела она, глядя на омегу, который сам был воплощением этих определений. — Они всегда приходят, чтобы сожрать нас. Я хотела ещё один шанс.       — Ты променяла мою жизнь на шанс посмотреть на дверь театра, из которого тебя выставили брюхатой? — голос Джина был тихим, но в нём не скрывалось отвращения на эту наивность. — Ты продала меня даже не за сцену. Ты продала меня за иллюзию, которую сама себе создала.       Сольхён не нашла, что ответить, только сильнее вцепилась в подлокотники кресла.       — Я вырастила тебя идеальным, — вдруг выплюнула она, пытаясь собрать остатки своего достоинства. Её снова опускали ниже плинтуса. — Тэхён не просто так выбрал тебя. Ты был моим лучшим творением, Сокджин. И если бы ты не был таким никчёмным слабаком, если бы не позволил ему себя сломать, ты бы сейчас сиял на лучших подмостках мира под его покровительством!       Лицо перекосило в гримасе, а к горлу подкатила желчь. Смешавшиеся злоба и отвращение читались в глазах открыто, пока он смотрел на мать.       — Лучшее творение? — омега выплюнул это обозначение так, словно в рот запихнули что-то мерзкое. — Ты ведь даже не спрашивала, чего хочу я, — голос звучал глухо, с тем самым равнодушием, с каким Сольхён сама говорила с ним раньше. — Тебе было плевать на мои желания. Ты просто пыталась оправдать мною свою собственную никчёмность. Впихивала в меня свои несбывшиеся мечты, как в оболочку, — он зашагал по кухне, брезгливо обходя кучи хлама. Ничего не поменялось с годами. — У меня никогда не было карьеры. У меня были только синяки под одеждой. А на экзамене я мог кое-как двигаться.       Отвращение стало почти осязаемым, потому что ему казалось, что если он задержится здесь ещё на минуту, то пропитается этой вонью насквозь. Нужно заканчивать...       Да. Нужно.       — Знаешь, что самое противное? Ты до сих пор сидишь здесь с этим задранным подбородком, словно ты — трагическая героиня. Но ты не Жизель, мама. Посмотри на себя. Твои ноги сгнили от артрита. А знаешь, что смешное? — Джин горько усмехнулся. — Я ведь действительно верил, что ты меня любишь.       Он медленно выдохнул, стараясь унять дрожь в пальцах. Его мутило. Это было физическое чувство омерзения, от которого хотелось содрать с себя одежду вместе с кожей и вымыться в кипятке. Каждый вдох в этой квартире отзывался привкусом гнили. Джин смотрел на её: точно такие же, дрожащие пальцы, помада, забившаяся в глубокие морщины губ. Она была как паразит, который сожрал его детство, выпил из него кровь досуха, а когда ресурс кончился — просто выкинул.       — Тэхён был честнее тебя, — прошептал, едва шевеля губами, боясь, что, если заговорит громче, его просто вывернет прямо на этот засаленный линолеум. — Он никогда не врал мне. Скрывал, да. Но не врал.       Омега подошёл к зеркалу в прихожей и поправил воротник. В отражении был холёный, дорогой омега, которого он пытался всем показать, но внутри всё сжималось от брезгливости. Ему было противно, что эта женщина — его биологическая мать. Одна кровь.       — После того, как он сломал мне ногу, я думал о тебе. Детей и родителей не выбирают, но я думал о том, насколько ненавижу тебя. А сейчас ты вызываешь у меня только тошноту. Потому что ненависть — слишком много чести для того, кто буквально продал собственного ребёнка.       Сольхён на секунду перекосило.       Неужели совесть проснулась?       А где же былое напускное величие? Где гордо поднятый подбородок и взгляд, словно все люди вокруг не стоят даже её мизинца?       Или теперь это только кусок старой кожи в грязном шёлке потрёпанного годами халата.       Джин тяжело вздыхает, слыша, как пульс отбивает бешеный ритм в висках. Подойдя к креслу, где всё это время продолжала сидеть мать, встал рядом, обращая взгляд туда же, куда и она.       Красиво. Правда.       Несмотря на не самое удачное расположение их района, вид из окна открывался такой, как если бы квартира была расположена в районе Каннама как минимум. Район Кымхо-дон. Крутые склоны холмов, из-за которых дома практически липли друг к другу. Старая застройка, бесконечные лестницы и узкие проулки создавали здесь атмосферу тесноты. Но именно из-за высоты холма из окна открывался вид на реку Хан. На том берегу, словно другой мир, возвышались небоскрёбы и элитные жилые комплексы. Отсюда, из гнилой квартиры, казалось, что до той, богатой, жизни можно дотянуться рукой.       Он никогда не мечтал о том, что имеет сейчас: ни о муже с ребёнком, ни о дорогой одежде, ни о машинах. Джин не мечтал даже об обеспеченной жизни в целом, вообще ни о чём. Приходя после занятий раньше, чем мать с работы, он просто садился в кресло и смотрел на горизонт, мечтая лишь о том, что сегодня о его существовании забудут. Иногда это исполнялось: уставшая после работы Сольхён просто уходила в свою комнату и ложилась спать, не выходя до самого утра.       Джин, которому было только пятнадцать, просто хотел тишины. Чтобы мать не видела его. Чтобы его не существовало в этой комнате. Какова же ирония! Ким Сольхён действительно стёрла его из своей жизни.       — Ты думала, что если я буду танцевать достаточно усердно, то мы сможем оказаться там? — тихо произнёс переведя, взгляд с реки на бледный профиль женщины.       Это была её мечта, которая так и не сбылась.       — Теперь я живу там. У меня есть всё, что ты так хотела все эти годы, — он наклонился к самому её уху, перекрывая вид своим плечом. — Но тебя там никогда не будет. Даже твоим прахом не осквернят тот берег.       Мать дёрнулась, наконец оторвав взгляд от окна, заглянула в глаза сына — единственного, кто помнил о ней все эти годы, невзирая ни на что. В её глазах, подёрнутых пеленой, наконец отразилось что-то инородное и неприсущее — запоздалое, беспомощное осознание. Она смотрела на него так, словно только сейчас, спустя годы, разглядела того самого мальчика, которого уничтожала.       — Ты помнишь... — прохрипела она. — Ты помнишь всё.       — Я помню каждый удар и каждый вечер, когда я замирал в кресле, боясь дышать.       Он не отстранился. Напротив, придвинулся ближе, вдыхая этот невыносимый запах старости и увядания. И насколько же тот оказался тёплым и родным. Настолько, что больно. Руки осторожно легли на подголовник кресла, почти касаясь её седых волос.       — Ты думала, что я обязан тебе своим рождением. Но ты ошибалась. Ты была всего лишь временным пристанищем для того, кто должен был стать кем-то великим. И я стал, но не благодаря тебе, а вопреки.       Джин медленно выпрямился, а Сольхён задрожала всем телом.       Наконец-то пришло осознание?       — Чтобы уничтожить тех, кто ломал меня, как куклу. У них ведь нет души, да? Им ведь не больно?       В тесной кухне, на фоне сияющего за рекой Каннама, её сын выглядел как божество, пришедшее забрать свою первую жертву.       — Наслаждайся видом. Это всё, что у тебя осталось.       Джин медленно перенёс вес тела вперёд. Руки сомкнулись аккурат на горле матери, где чужая кожа под пальцами ощущалась как сухая листва, готовая рассыпаться в любую секунду.       И в голове даже не было шума. Голоса на удивление молчали, предоставляя ему возможность полностью сконцентрироваться.       Глаза в глаза. Золотисто-карие против мутных.       Сокджин не отводил взгляда, когда она начала судорожно хватать ртом воздух, когда её скрюченные пальцы беспомощно заскребли по его запястьям, а собственные сжимались всё сильнее. Омега чувствовал хрупкий хрящ под ладонями, Сольхён хрипела, её подбородок, который она так гордо задирала всю жизнь, беспомощно затрясся напоследок.       Когда женские руки бессильно опали, а тело обмякло, он аккуратно отпустил её. Голова Сольхён упала на грудь, в точности копируя позу сломленной балерины после неудачного выступления. Джин выпрямился, поправил манжеты рубашки и в последний раз взглянул в окно. Река на том берегу сияла так же ярко, но теперь этот свет больше не казался ему чужим.       — Занавес, Ким Сольхён.

🗝

      Дани лениво помешивал ложечкой остывший кофе, не сводя внимательного взгляда с Чонгука. Тот буквально светился изнутри, а пальцы, сжимавшие плотную бумагу, подрагивали от предвкушения.       — Это то, о чём я думаю? — спросил, кивнув на карточку.       — Наён справилась быстрее, чем я предполагал, — Чонгук довольно прищурился, напоминая сытого кота, и протянул приглашение сидящему рядом Тэхёну. Альфа подхватил его двумя пальцами, вчитываясь в написанное. Картонная карточка персикового оттенка содержала простое и понятное:       «Чон Хосок & Кан Наён. Будем счастливы видеть вас на торжестве по случаю нашего бракосочетания».       — И с чьей стороны мы будем? Жениха или невесты? — убирая приглашение в сторону, Тэхён откинулся обратно на спинку стула и снова взял в руку чашку кофе. — Ты — брат жениха, но пригласил нас отец невесты.       — Не стоит раскрывать карты перед Хосоком, — закачал головой Чонгук. — Пусть продолжает думать, что их связала судьба. — Отпив кофе, он устремил взгляд на вид за окном, где колыхались макушки деревьев. — Думаю, всё же будем со стороны Хосока. Выкажем «уважение» к нему.       — Они залегли на дно, — кивает головой Уён, усаживаясь в плетённое кресло напротив Тэхёна и доставая сигареты, расслабленно закидывает ногу на ногу. — За последний месяц ни следа.       — Хочешь сказать, наши действия возымели эффект? — привстав со своего места и потянувшись через стол, поднёс зажигалку, прикурив, альфа не сводил глаз с чужих, точно таких же, как у него.       Старший омега хитро прищурился, улыбнувшись слабо в знак согласия.       — У Хосока теперь другое на уме, — Чонгук неторопливо протянул всё то же приглашение папе, поджимая губы, когда нос уловил запах табака.       Курить хотелось до ужаса, потому что в последний раз никотин поступал в кровь в доме Ким Ханыля, а после в голову от чего-то забилась мысль, что нужно бросать. Здоровье стало важнее пятиминутного никотинового удовольствия. Да вот только как тут не хотеть, когда так и манит? Из-за этого Чонгук отворачивается, чтобы не чувствовать запах, и встречается с одобрительным взглядом супруга. Они не поднимали эту тему вслух — Чонгук не озвучивал. А Тэхён, заметивший, что пачка сигарет не пустеет, сам всё понял.       Подперев подбородок ладонью, омега словно отключился от реального мира, фоном улавливая разговоры семьи. Собственные же глаза прыгали по макушкам сосен во дворе — уже частая практика для него. В такие моменты было просто спокойно. Мозг словно отключался от реальности и отдыхал, а сам Чонгук мог расслабленно подумать о простых мелочах, забывая о насущных проблемах.       Сегодня вот, к примеру, курение. Тэхён явно мог подумать, что это его слова о вредности возымели эффект. А Чонгук на самом деле до сих пор видит перед глазами статью, попавшуюся ему на глаза в один из дней:       «Ведущие репродуктологи рекомендуют омегам полностью прекратить курение минимум за три-четыре месяца до предполагаемого зачатия».       Совсем недавно он сам убеждал Уёна и Даниеля, что сейчас не время. Что ребёнок станет балластом, что это взвалит на Тэхёна непосильную ношу. Он говорил это искренне, сжимая губы и борясь с желанием опустить голову.       Но стоило остаться одному, как всё рассыпалось в прах.       Чонгук бросил курить не из послушания. Его в нём отродясь не было, если призадуматься. Он бросил, потому что втайне от всех начал каждое утро дрожащими пальцами вскрывать упаковку с тестом. И каждый раз, видя одну полоску, не понимал — почему?       Ген ведь чистый и сильный. Да и врач когда-то объяснял, что его организм — идеальный сосуд для продолжения рода, ведь ему не нужны циклы и течки, он готов всегда. Но реальность раз за разом била под дых отрицательным результатом.       Может, виноват вечный стресс? А может, сигареты? Жалкие два слова «три месяца» стали последней ниточкой, за которую Чонгук держался. Если судьба решит за них обоих и тест всё-таки окажется положительным, то Чонгук хотел бы быть к этому готовым, несмотря на свои слова о том, что ребёнок сейчас неуместен.       — Думаю, вам двоим нужно отдохнуть, — эти слова Уёна отзываются в ушах громче прошлых.       Чонгук поворачивает голову в сторону папы, замечая, что и сигарета уже скурена, и Даниель вышел из-за стола. Давно? Сколько он так просидел?       — Не лучшая идея, — Тэхён качает головой, отбивая пальцами ритм по поверхности обеденного стола.       — Брось, — махая рукой, закатывает глаза. — Сейчас всё тихо и мирно, а если и вылезут, я сам смогу разобраться. А вы съездите куда-нибудь вдвоём. Насколько я помню, медовый месяц у вас так и не состоялся, да? — Уён снова улыбается уголком губ, поочередно смотря то на Тэхёна, то на Чонгука, пытающегося уловить мысль разговора. — Да ты посмотри на него, — старший указывает на Чонгука, — он в последнее время вообще измотанный весь.       Альфа переводит внимательный взгляд на мужа, встречаясь с круглыми черными глазами — теми самыми, какие смотрели на него больше десяти лет назад.       — Я в порядке, — вскидывая руки и поворачиваясь к папе. — Просто думаю над домашним заданием…       — Да, конечно. Сделаю вид, что поверил, — омега складывает руки на груди, продолжая смотреть на Чонгука.       Несмотря на все ранние возмущения Тэхёна о переезде Уёна тот всё же благополучно съехал, давая детям пространство. Но и своего присутствия в их жизнях не лишил. Например, как сегодня: субботнее утро, и он составляет компанию за завтраком.       Да, доехать из города сюда — затратно по времени, но для самого Уёна, это стало хоть каким-то движением и постоянством в еженедельных планах.       Старший мягко улыбнулся, глядя, как Тэхён начинает негромко что-то говорить Чонгуку, а тот в ответ слабо толкает мужа ладонью. Уён отпил остывающий кофе, глазами зацепившись за альфу. С годами Тэхён только сильнее и сильнее становился копией Соджуна внешне. Незадолго до переезда был даже случай, когда Уён вошёл в кабинет к сыну, чтобы позвать того к столу, но вместо имени ребёнка назвал его именем покойного мужа. Тэхён тогда лишь удивлённо поднял взгляд от бумаг, а у омеги внутри всё заледенело.       Первое время после возвращения в Корею Уёна это даже пугало, потому что силуэт, плечи и осанка, когда Тэхён работает с документами, мимика, жесты рук — всё от Соджуна. И он не мог описать то, насколько было непривычно видеть своего мужа молодым и с другим омегой. Но мысли о подобном были отметены сразу же — это был его ребёнок, плоть от плоти их с Соджуном безумной связи.       И Уён не знал, догадывается ли сын об истинной причине переезда или нет, но вот Лу понял точно. С самого начала, как только Тэхён привёз его домой, омега буквально задыхался. За полтора года Уён так и не нашёл в себе силы заглянуть в их бывшую с Соджуном спальню. Стены Тёмного особняка так и били по самому болезненному — воспоминания, где они были счастливы сначала вдвоём, а после уже и с ребёнком.       Им было отведено слишком мало времени. Оттого хочется, чтобы у детей было всё хорошо.       — Значит так. Ты решаешь все свои дела в быстром порядке, — возвращая внимание к Тэхёну. — А ты, — снова к Чонгуку, — берёшь отгул в университете. Оба собираете чемоданы и едете отдыхать. Желательно из страны. Ясно? До их свадьбы ещё месяц, так что как раз успеете, а как вернётесь, продолжите свои дела.