Впусти меня

4 августа 1987 года. 19 часов 15 минут. Садово-огородное общество «Юный Мичуринец»       Звук был на редкость занудным и монотонным. Такое впечатление, что раскалённый гвоздь некий спятивший маньяк со сладострастным упорством вбивает Андрею в самое темечко, отчего голова, словно гнилой арбуз, просто раскалывалась пополам. А тут ещё подал признаки жизни девственно-нетронутый с самого утра мочевой пузырь, с его точки зрения, совершенно несправедливо обделённый должным к себе вниманием, грозя, в противном случае, опорожниться прямиком на родимый, продавленный за многомесячное использование диван.       Кое-как спустив ноги на пол, Синягин безуспешно пошарил босой ступнёй в поисках обуви, попутно пнув пару валявшихся на полу пустых бутылок. Нащупал тряпичные тапки со стоптанными задниками, но сперва с кряхтением натянул трико. Встал, покопавшись в выдвижном ящике стола, нашёл неизвестно с каких пор валявшуюся там таблетку папазола и немедленно забросил её в рот. Пошатываясь, подошёл к тихо капающему умывальнику. Открыв воду до упора, надолго присосался к холодному крану, после чего намертво перекрыл, похожий на букву «хе» алюминиевый барашек.       Напялил на покрывшееся пупырышками замёрзшее тело черную несвежую майку, а после выудил и отпустил на свободу оказавшегося в стакане, словно в зиндане, маленького чёрного паучка. Аккуратно слил из выпитых водочных бутылок в освободившуюся посуду жалкие остатки. Набралось грамм пятьдесят. Осилил одним глотком и рванув на двор, скачками помчался к видневшемуся в конце выложенной тротуарной плиткой дорожки скособоченному сортиру.       Из дома раздумий вышел уже не спеша. Попутно высмотрел и сорвал посреди заросшего осокой да лопухами огорода пук дикорастущего лука — батуна. Прожевал, почуяв вместо обычного сладковатого привкуса горечь — выплюнул. Около крыльца задумчиво почесал под майкой намечающееся брюшко, а затем, мысленно перекрестившись, сунул голову в стоявшую на углу дома железную бочку с холодной водой.       Мокрые процедуры слегка улучшили самочувствие у похмельного капитана. Но душу, как говорится, водой не обманешь, и Андрюха, нашарив ключи в висевшей на крючке телогрейке, открыв дверцу, забрался в холодное, запотевшее нутро автомобиля. Подержанная, купленная здесь же, в садово-огородном обществе за пятьсот рублей, у какого-то забулдыги, бежевая «Копейка» завелась с третьего раза и это было несомненной удачей, так как местный магазин, работавший до 20.00 закрывался через полчаса, а значит пешком туда точно не успеть.       Андрей прогрел двигатель по минимуму, и посмотрев в зеркало заднего вида, задумчиво пошкрябал пятернёй заросшее недельной щетиной изрядно помятое лицо. «Ну и рожа у тебя, Синягин, — подумал капитан, глядя на заплывшее от беспробудной пьянки отражение. «Место встречи…» по здешнему телевидению гоняли довольно-таки регулярно, и непривередливый, скорее всего уже бывший опер, лёжа на диване, за неимением пульта, переключая при помощи лыжной палки на круглом телевизоре «Рубин» три кнопки рябивших, но показывающих каналов, выучил диалоги из знаменитого детектива наизусть.       До источника жизни парень доехал без приключений. По жалобно скрипнувшим ступенькам, поднялся на рассохшееся деревянное крыльцо, и зайдя внутрь, бесцеремонно набив старенький рюкзак водкой, бутылочным пивом и немудреной закуской, выставил сидор на стойку к весам. Местная хозяйка, одинокая тридцатилетняя бой-баба, что-то искавшая на полу в довольно пикантной позе, и, судя по отсутствию плавок, стопроцентная натуральная блондинка, приняв вертикальное положение, кокетливо поправила синий передник, и одарив покупателя жгучим оценивающим взглядом, принялась отбивать товар, одновременно пытаясь склонить перспективного клиента к разговору. — И не скучно вам одному на отшибе жить? Даже поболтать, небось, не с кем. Ответа она не дождалась, а капитан, сделав вид, что заинтересовался лежащей на полке пачкой цветастых семейных трусов, принялся их перебирать, вроде, как бы ища по размеру. — И убрать в доме надо, — продолжила монолог продавщица, специально медленно отсчитывая монетную сдачу. — Да бельишко постирать. Накопилось поди, за столько времени. А то и постельку на ночь согреть, — женщина уже без экивоков намекнула, стрельнув голодными глазами.       Что, в принципе, немудрено. В здешнем захолустье что во второй половине двадцатого века, что в начале двадцать первого был изрядный дефицит видных мужиков. А Синягин, даже если учесть его небритую рожу, грязные помятые джинсы и выцветшую, пропахшую потом майку, был ещё вполне конкурентоспособен. Так что Андрюха не стал обижать говорливую девицу, а схватив в одну руку покупку, а в другую сдачу, забросил рюкзак на плечо, и буркнув дежурное «Спасибо», с облегчением покинул это богоугодное заведение.       Тяжело плюхнувшись за руль, чертыхнувшись, кое-как развязал у рюкзака сильно затянутую верёвку, вытащив бутылку «Жигулевского», ловко сковырнул крышечку о болтающуюся на одном шурупе пепельницу, и буквально за минуту выхлебал благородный напиток до дна, чувствуя как кровь заструилась по похмельным жилам, сердце забилось ровней, а на лбу выступил холодный пот. Жизнь снова вернулась в никому, даже ему самому не нужное тело. Осталась лишь неистребимая привычка ЖИТЬ. И Синягин, выбросив пустую бутылку в окно завёл машину и привычно притопил газ…       Домик, где последние несколько месяцев прятался от самого себя и от прошлой жизни Андрей, некогда принадлежал деду его друга, Макару Петровичу. А после его смерти уже совершеннолетний Юрка ездил туда лишь время от времени, частенько прихватывая для компании Синягина. Так что лучшего места для конспиративной квартиры капитану было не найти. За последние месяцы никто ни разу не приезжал на заброшенный дачный участок и не мешал безутешному оперу заливать горе водкой.       К своему удивлению, въехав в распахнутые ворота, Андрей увидел горящий в окошке свет. Уже вечерело, а парень прекрасно помнил, что электричество он не включал. Дверь была открыта настежь, и увидев на вешалке знакомую кепку, Синягин прямо с порога поздоровался: — Добрый вечер, Борис Семёныч. — Здорово, коли не шутишь, — строго глянул на бывшего подчинённого сидящий на табурете Пчёлкин, и крепко пожал протянутую ему руку. — Ну и бардак ты развел в своей берлоге, капитан, — кивнул на валяющиеся пустые бутылки и грязные носки мужчина. — Хоть бы бабу какую сюда привел, а то живёшь, как в хлеву. — Да просилась одна, — невозмутимо смахнув рукавом со стола крошки и окурки на пол и выставляя на рыжую клеёнку водку и закусь, ответил Андрей. — Да я пока в раздумье. Как вы меня нашли? — Да ты, видать, последние мозги пропил, Синягин. Забыл, где мы с тобой работаем? Давно уже знаю. Просто дал тебе время на отдых. Да вот только слегка затянулся твой отпуск, тебе не кажется? Чем живёшь в сих палестинах, Андрей? — Сторожем в этом райском саду работаю, — достал из холодильника и предварительно понюхав, поставил на стол тарелку с горкой заветренного огуречно-помидорного салата с воткнутой стоймя алюминиевой ложкой. — А чего, лепота. Сто двадцать рублей зарплата. Да ещё хозяева, те, что побогаче, за присмотр их «дворцов» по десятке в месяц доплачивают. Зимой так вообще лафа. Лежи себе возле печки на диване, водку посасывай. Благо магазин, через пень колоду, но всё же работает. Андрей, видимо выговорившись, замолчал, откупорил бутылку сорокадвухградусной «Старки», сполоснув в раковине пару стаканов и налив их до краёв, подвинул один из них шефу. — За покойников не чокаясь? — зачем-то поправил стоявшую в траурной рамочке фотографию Голубева капитан. — Это кто ж тебе, алканавту, сказал, что он покойник? — хитро улыбнулся Борис Семёныч остолбеневшему Синягину и медленно, как воду, выцедил полный стакан. Выдохнул, отрезал ломоть докторской колбаски, закинул в рот, отправив вдогонку ложку захрустевшего на зубах салата. — Жив твой Васятка. Не скажу, что совсем здоров, но жить будет. У Андрея подкосились ноги. Он в пару глотков прикончил свой сосуд, и как подкошенный рухнул на стул. Машинально нажал на клавишу стоявшей на столе подержанной «Электроники 302» «… Снова к друзьям я своим убегаю, Что меня тянет туда, я не знаю, Без музыки мне оставаться надолго нельзя…» Надрывался хрипящий старенький кассетник голосом супер популярной в этом времени Риты Суханкиной, а рот сам собой растянулся почти до ушей. Хотелось прыгать до потолка. Танцевать хотелось. — У тебя тут банька имеется? — тоже повеселевшим голосом спросил у опера Пчелкин. — А как же, — живо наливая по второй, бодро ответил Синягин, умудряясь одновременно и подпевать магнитофону и делать позвоночником затейливые телодвижения, — даже пара веников в загашнике припасена, вот только не топил давно, но дров — полная сарайка. — Ну, тогда за дело, — махнул не поморщившись свои сто грамм начальник. — А завтра утром домой. К делам нашим скорбным… к… мать её за ногу… цивилизации… 12 месяцев тому назад. 4 августа 2023 года. 8 часов утра. Подъезд дома капитана Синягина. — Ну и как тебе твой мустанг? — подвёл Андрея улыбающийся до ушей Васятка к распахнутому на все пять дверей розовому джипу. — Да вроде ничего, — попинал колесо в последнее время почему-то от всех ожидавший подвох хмурый Синягин. — Поди, у того армянина шаманил? — Обижаешь, начальник, — с кавказским акцентом протянул Голубев и чуть не силком усадил капитана за руль. — Ты прокатись, не машина, а сказка. — Ладно… волшебник, — согласился Андрей, заведя джип и услышав ровный, чуть слышный гул работающего на холостых оборотах двигателя, наконец улыбнулся, и, дождавшись плюхнувшегося рядом напарника, врубил автомат. — В контору? — опустив окно, подставил лицо свежему утреннему ветру Василий. — Шеф спозаранку звонил. Ему вчера сверху разнарядку спустили. В общем, теперь от нашего отдела раз в квартал ждут стенгазету. — Стен… чего? — не врубился парень, который в те годы, когда выпуск подобных агиток был нормой, ещё просто не появился на свет. — Я и забыл, — чертыхнулся Синягин, — ты, поди, и бумажных газет то в глаза не видел. А вместо «Спид — Инфо» по «Порнохабу» на ноуте бродишь. Тут дело такое, — только начал пытаться объяснять практиканту знакомые вещи капитан, как на крышу автомобиля, пробив её насквозь, прилетел массивный дубовый комод. Синягин нажал на тормоза и машина встала как вкопанная. — Ты живой? — повернулся к напарнику Андрей. — Вроде да, — хриплым голосом возвестил Василий. Опера вылезли наружу и, увидев на балконе десятого этажа выбрасывающего мебель на асфальт мужчину, не сговариваясь кинулись в подъезд. — Бля, ведь только машину починили, — чуть не плакал Синягин, подбегая к лифту. — Чёрт, не работает, — безуспешно нажимал на кнопку Васятка. Напарники переглянулись, и не медля бросились по ступенькам вверх. — Давненько я такие кроссы не делал, — упал задницей на площадку десятого этажа взмыленный Синягин. — Я, честно говоря, тоже, — сказал уже отдышавшийся Голубев. Искомая дверь была обита жестью. На звонок никто не отвечал, только внутри был слышен какой-то шум. Внезапно деревянная дверь напротив со скрипом приоткрылась. Из квартиры ощутимо пахнуло ядрёным первачом, и сразу же оттуда высунулось субтильное туловище семидесятилетнего, одетого в майку и оттопыренные на коленках спортивки, обутого в мягкие, с бабаболкой на носке тапки дедули. В правой руке мужчина держал остро заточенный топор. Увидев двух прилично одетых молодых людей, старче живо спрятал топор за спину и вежливо обратился с вопросом: — Вы, сынки, часом, не из полиции ли будете? — Мы дружинники, папаша, — явно не к месту попытался сострить находившийся от всего происходящего не в духе Синягин. — Незарегистрированные самогонные аппараты изымаем. Да шучу я отец, — тут же поспешил на попятную Андрей, увидев как старик поднял заскорузлой рукой топор на уровень груди. — Мы по другому поводу. Это что же у тебя сосед такой буйный? Антикварные мебеля с балкона выбрасывает. В только что отремонтированные автомобили ими словно из рогатки пуляет. — Да это Петька Григорьев, шалопут пьяный. Получку вчера, видно, получил на работе. Вот и пьет её, родимую, покуда дно у фляги не покажется. — Дедушка, поняв, что это не по его душу, явно расслабился и осмелел, поманив узловатым пальцем оперов к себе поближе. — Никакие вы не дружинники, вот что я вам скажу, сынки, — шёпотом начал ветеран, — а всё ж таки в органах служите, хоть и не из милиции. — Да ты батя, прям Шерлок Холмс, — хохотнул Васятка, за что моментально получил от пенсионера по лбу звучный щелбан. — Не перебивай, когда старшие говорят. Впавший в ступор от такой наглости Голубев тотчас же замолчал. — Сам то Петруха мужик, в принципе, неплохой, столяр-краснодеревщик. Мастер — золотые руки. К слову, все полки да серванты, что у него дома стоят, сам сделал. Да и мне кое-что… нужное смастерил… правда не из дерева. Вот только два года назад жену схоронил. Рак её за три месяца скушал. На глазах Любаша истаяла, — истово перекрестился старик, перехватив топор в левую руку. — Вот с тех пор и лакает горькую, бедолага. Но чтобы мебель в форточку выкидывал — такого не припомню. Мне хоть и восьмой десяток пошёл, а склерозом не страдаю, — трижды сплюнул на площадку суеверный старик. — Видать, до белой горячки допился. — Пойдем ещё позвоним? — спросил у Синягина Вася. — Вы только поаккуратнее там, ребята. — Это ещё почему? — нахмурил брови Андрей. — Сынок вместе с ним живёт. Лет пять мальцу будет. Не обижайте уж сироту, Христом богом вас молю. Дедуля, видимо, хотел ещё что-то добавить, но сзади, в квартире, раздались громкие, булькающие звуки. Старик в отчаянии только махнул сухой рукой и с треском захлопнул хлипкую дверь. Замок напротив чуть слышно щёлкнул. Дверь приоткрылась, и на пороге появился одетый в синие шорты и белую маечку заплаканный маленький мальчик. — Папка опять напился, — заявило это кудрявое чудо в приоткрытую створку. — Только вы его не бейте, он хороший, когда трезвый. Мама наша на небеса улетела, вот он и пьёт. Говорит, что только бухой её живой видит. А я её и так каждый день вижу. Она ко мне в гости приходит. Мы с ней играем и разговариваем обо всем. — Тебя как зовут, сынок? — присел на колени Синягин и погладил ребенка по голове. — Сашей, — размазывая слёзы по щекам, тихо ответил мальчишка. — А можно нам внутрь пройти? — Чёрта с два! — дверь распахнулась от мощного пинка, ударив капитана створкой по лбу и в проёме появился одетый в семейные трусы и с ружьём наперевес небритый мужчина. — Убирайтесь отсюда, пока целы! — схватил плачущего мальчика за руку пьянчуга и потащил его внутрь квартиры. Синягин лежал на лестничной клетке в полном нокауте, а Васятка бросился за отцом и сыном в комнату, но вовремя спрятался за углом, когда выстрел выбил бетонную крошку около самого его носа. — Если не уйдёшь — выброшу пацана с балкона. Потом выпрыгну сам! — проорал пьянчуга, и схватив мальчика в охапку, стал пробираться сквозь наваленную тут и там мебель к балконной двери. Василий выбрал момент, когда хозяин отвлекся и прыгнул изо всех сил, стараясь сбить преступника с ног. Но единственное, чего он добился, это отбросил рукой мальчика за стоящий на ножках шкаф, зато сам налетел прямо на наведенное точно ему в голову ружье. Последнее, что запомнил Голубев, это промелькнувшую между ним и мужчиной призрачную женскую фигуру. Раздался выстрел, и двадцатилетний, только начавший жить парень полетел в черную бездонную яму. А у Синягина дальнейшее было словно во сне. Когда он, очухавшись после удара дверью, ворвался в квартиру, то увидел лишь лежащего с окровавленным лицом напарника, около которого стоял на коленках плачущий мальчик, словно мантру, повторяющий одни и те же слова: «Его мама спасла.» Затем приехала полиция и скорая, которая увезла ещё живого Васятку в больницу, а спрыгнувшего с десятого этажа хозяина квартиры забрала труповозка. Потом была больница. Строгое лицо полковника, и лежащий под капельницей, с перемотанной головой и кучей трубок недвижимый Василий. И жестокие слова усталого после операции доктора: «Надежд нет. Поймите, ему ещё повезло. На два миллиметра бы ниже — и всё.» А также эхом отдающиеся в мозгу слова маленького мальчика: «Его мама спасла.» Затем пустая квартира, пустая голова, и пустая раненая душа, которая винила в этом горе себя. И как итог — побег в прошлое, с попыткой спрятать голову в песок и залить беду водкой. В палате было светло, а единственное окошко было открыто нараспашку. Снаружи виднелся сосновый бор и слышалось чириканье воробьев. Васька лежал на постели, широко открыв глаза и с улыбкой смотрел на робко вошедшего Синягина. Врач строго предупредил, что говорить ему ещё нельзя, а потому Андрей присел рядом с больным на стул и все отведенные на свидание пять минут они молча смотрели друг на друга. Дверь скрипнула, заглянула хмурая медсестра, и шёпотом сказала, что время кончилось. Синягин осторожно пожал Васятке слабую руку, оставил на тумбочке пакет с апельсинами, и, кивнув напоследок головой, тихонько вышел в коридор…