Впусти меня

— Эк тебя перекосило, напарник, — поднимаясь по ступенькам на второй этаж родимой конторы, сочувственно покачал головой Синягин скривившему рожу Голубеву. — Зуб болит, — лаконично ответил Василий, улыбнувшись сюрреалистической улыбкой секретарше Аллочке, которая, видимо, не поняв выражение лица молодого человека, на всякий случай вздохнула и быстренько махнула рукой на дверь, куда двое оперов без приглашения и ввалились. И тут же застряли на пороге. Лейтенант даже про больной зуб забыл. А между тем полковник, развалившись в кожаном кресле, курил гаванскую сигару, небрежно стряхивая пепел на стол и изредка прихлебывая из пузатого бокала коньяк. По огромному корейскому телевизору шла откровенная немецкая порнушка, где два мускулистых негра имели в хвост и гриву аппетитную сисястую блондинку, прикованную наручниками к железной кровати. Стоявший же рядом раскосый китаец попеременно охаживал развратную троицу кожаной плёткой, выкрикивая между ударами что-то вроде «банзай». — Что встали столбом? Заходите уже. Вон стулья, садитесь. Борис Семёныч пьяно ухмыльнулся, указав ладонью с зажатой между двумя пальцами сигарой на два табурета. Затем, словно фокусник, вытащил из-под стола два граненых стакана и миску с аккуратно порезанным лимоном. Уверенной рукой набулькал в сосуды на два пальца и поднял свой бокал. — Ну… будем, что ли. Выпили… закусили. — Вот такой я командир, — продолжал разглагольствовал Пчелкин. — Слуга царю, отец солдатам. Причем о своих солдатах - забочусь. Оклады им поднимаю. Новое обмундирование выписываю, согласно уставу, два раза в год. Да и работу подкидываю лёгкую, не бей лежачего. Разве что девок в постель не подкладываю. Решил вот, на старости лет, разговеться. Вживую невместно, так хоть по ящику посмотреть. Дома моя мегера сковородкой всю лысину отполирует, если узнает. Чего сидишь, как на очке, лейтенант. Наливай давай, пока у начальника душа нараспашку. — Что-то случилось, Борис Семёныч? — опустошив свой стакан, осторожно поинтересовался Синягин. — Так вы прикажите. Мы мигом. — Ты бы лучше за водкой сбегал, капитан, — отставив в сторону пустую бутылку, скривился шеф. И вдруг выключил телевизор и враз посерьёзневшим трезвым голосом сказал: — Дело такое, сынки, что не знаю как и сказать. Будь моя воля — отказался бы от него напрочь. А тут спустили приказ с самого верха. Никуда не деться. Вы вот что, ребята. Если вы его… то быть тебе, Андрюха, через месяц майором, а тебе, Васька, старлеевские погоны в военторге покупать. В общем, слушайте меня очень внимательно… *** — Вроде здесь, — поворачивая во двор деревянного облезлого барака, проговорил капитан, бездумно проехав передним колесом по клумбе с заботливо прополотой коноплёй. — Куда прёшь, извращенец херов! — тотчас выскочила на крыльцо толстозадая, одетая в безразмерные шорты и лопающийся на груди жёлтый лифчик сорокалетняя бабища. — Не видишь, что культурные растения посажены. А ты мне своим говнодавом всю культуру передавил. У меня теперь мужик без релаксации останется. — Ладно тебе, Светка, разоралась, — зевнул во всю щербатую пасть небритый, одетый в оттянутые на коленках синие треники и грязную белую майку мужчина. — Мне вот граждане за моральный ущерб на поллитру спонсируют, и, считай, инцидент исчерпан. — А рожа не треснет? — недовольно проворчал всё ещё маявшийся от флюса Голубев. Шедший за ним Синягин незаметно ткнул алканавта пальцем в район печени, отчего бедолагу скрючило буквой зю, а баба блажмя заорала, но тут же заткнулась, увидев подсунутые ей под нос красные корочки. Как ни странно, но звонок на обшарпанной дерматиновой двери всё же работал. Только после пятиминутного нажатия никто двери не открывал. И тогда Андрей, словно спрашивая совета, переглянулся с Васяткой, и плечом, не сильно и напрягаясь, высадил хлипкую створку. Нос пришлось зажимать моментально, ибо на старом продавленном диване, ощерившись почти лысым черепом, отдыхал полуразложившийся труп мужчины, имевший на себе из одежды лишь просторные трусы в цветочек. В очень захламленной однокомнатной квартире царил полный бардак. — Я удивляюсь, — прогнусавил из-под платка Васька, — как это соседи до сих пор не заявили в правоохранительные органы. — Ты этих соседей видел? — кое-как открыв прикипевшую раму и вдохнув свежего воздуха, с паузами ответил Синягин. — После культурной травки им везде ароматы роз кажутся. — Выходит, мы опоздали? — присел на краешек стула Василий. — Похоже на то. По крайней мере никакой девицы я здесь не наблюдаю. — Слышь, командир, — вдруг оживился Голубев (То ли приток кислорода помог, то ли зуб отпустило). - А может наш начальник… того… ну, по пьянке чего не причудится. Тем более просмотр порнушки мог поспособствовать. — Ты говори да не заговаривайся, младший по званию, — капитан поднёс к лицу Васьки внушительных размеров кулак. — У него что у трезвого, что у выпившего мозги правильно работают. Лучше включи-ка люстру. А то вечереет уже. Щас ещё немного оглядимся и пора сваливать отсюда. Негоже нам перед местными полицаями светится. — Так нас же соседи видели. — Мало ли что им спьяну померещилось. Я же корочки не разворачивал. Нажимай на клавишу. Голубев послушно прикоснулся к выключателю. В комнате вспыхнул яркий свет, от которого у обоих перед глазами замелькали радужные круги. А затем на эту, отдельно взятую квартиру, опустилась непроницаемая черная ночь… *** — …Изменник рода человеческого, признаешь ли ты, что вступил на дорогу зла по воле своей, а не по принуждению или недомыслию глупому? Соблазн тебя обуял, жизни нечестивой, блудливой и разгульной возжелалось, оттого и свет чистый на мрак кромешный променял! Тьма тебя гложет и приятны тебе кровяные лобзания от клыков её вонюче-слюнявых! И дорогами зла шел ты к погибели души, чужою кровью землю не жалея поливал, говоря в смрадную пустоту: «Прими меня, Тьма нечистая, твой я теперь не по принуждению, а по желанию своему»! Иль собственную кровь при этом тоже отдавал, малой данью нечисть умасливая? Во сне глубоком шепот врага рода человеческого как весть благую принимал, оттого и просыпаться не хотел, на соломе в телеге днями отлеживаясь? С умыслом богопротивным или пустой глупостью жертвами многими погань накормил? Сознаешься ли, что без брачного ложа совокуплялся с богомерзким суккубом под покровом ночи в помещении греховном, свое тело, богом даденное, навеки тем деянием осквернив? Сознаешься, что предал себя Тьме? Сознаешься, что бога отверг истинного; что плевал на церковные изваяния; что потешался над тайнами святыми; а еще питал симпатию к гадкому учению богопротивных еретиков, которые, следуя подлейшему завету богоотступника Фаллоса, извратили истину не единожды? Признаешься, что в тайный сговор с премерзким епископом темным вступил и многие души невинные погубить замыслил, в западню коварную с улыбкой лживой заманивая? Сознаешься, что с помощью диавола, самого страшного врага рода человеческого, оружие нечистое за одну ночь в кузнице сотворил, коим затем предательски оскопил солдата королевского из великой дали, не видя его при этом, но по наущению нечистого духа не промахнувшись?.. Скалишься, зла скверное исчадие?! Водой святой оскал твой сейчас утрем, скалься — скалься! А не перестанешь скалиться — так воду ту подогреем, а то и вскипятим! Опять водные процедуры?! Да сколько же можно!.. Эх… надо научиться контролировать свои эмоции. Зря я улыбнулся: сейчас опять начнется. Вот ведь наблюдательный гад — улыбка у меня небось едва заметна… скорее гримаса легкая; темень в этом каземате почти полная, чадящий светильник в углу помогает мало. Но всё замечает… Поток вопросов прервался, но до молитвы дело ещё не дошло. Когда он начинает молиться, мое чувство юмора куда-то прячется. И обычно я при этом ору так, что уголки губ рвутся — нелегко при таких раскладах улыбаться. Он, вполне возможно, и не злой. Возможно, глубоко в душе не желает мне ничего, кроме добра. Возможно, даже искренне считает, что спасает меня от куда более худшей участи. Может, он в чем-то и прав, но это не мешает мне его ненавидеть. Я давно устал отвечать на одинаковые вопросы — он не слушает ответов или не верит им. Промолчу я или в очередной раз сознаюсь во всем — ему безразлично. Он будет спрашивать вновь и вновь, перемежая допрос молитвами и кое-чем ещё… очень нехорошим. Для этого нехорошего у него имеется парочка молчаливых помощников. За всё время они ни слова не произнесли, если не считать перешептываний друг с другом. Уж лучше бы они языки чесали, чем… Ему всё равно — каюсь я, ору от боли, молчу или ругаюсь. Часами или сутками монотонным голосом, не громко и не тихо, спрашивает, спрашивает и спрашивает. Одно и то же… В перерывах между молитвами… Его помыслы, если не придираться к отдельным меркантильным мелочам, благородны — он, похоже, искренне мечтает меня спасти. Но мне от этого не легче, потому что спасти он мечтает лишь душу. На тело ему наплевать. Неудивительно: ведь он — инквизитор. — Изменник рода человеческого, в последний раз говорю тебе: поведай тайны свои безо всякой утайки. Ты всё равно их поведаешь, но только с болью великой. Вот и началось — садист наконец перешел к тому, что его интересует по-настоящему: он ведь пытает меня не только из альтруистических побуждений. Голос инквизитора слащаво-многообещающ. Когда он так пел в последний раз, мне потом под ногти деревянные клинья начали загонять. — Да чего вам от меня надо?!! — ору, пытаясь затянуть время, — ведь ответ знаю прекрасно. — Изменник рода человеческого, поведай про тайны свои. Открой, каким чудесным способом ты и сообщник твой из воздуха появились в нужнике у главного инквизитора королевства. — И рад бы сказать, да не знаю, — ответил и заорал от прижегшей грудь раскалённой кочерги. Запахло палёным мясом. Потом последовала череда ударов кожаной плетью. Я, наверное, уже полная развалина. Десятки раз сломлен непрекращающимися пытками; голодный и невыспавшийся; потерявший всякую надежду на выход из этого мрака. Но даже у развалины есть право на протест или на последний плевок в лицо. Бесполезно молчать, бесполезно отвечать — не осталось у меня больше никакой надежды. Сгнию здесь — выхода нет. Так что хватит умолять или оправдываться, остается лишь ругаться… другого способа для выражения недовольства мне не оставили… — Хорошо, начинаю каяться. Начну с того, что я, будучи голодным, зарезал твоего родного папашу и сделал из него жаркое на углях. Я не людоед — ведь папа твой был боровом. Боров, если кто из присутствующих вдруг не знает, — это свинья мужского пола. Их кастрируют, чтобы пожирнее и поласковее были. И вас, свиней, я тоже прирежу — обещаю. Заканчивайте свои пытки побыстрее — хоть все кости переломайте, но я всё равно до вас доберусь. Слово даю. Как тому солдату дал, который без причиндалов остался. Он ведь тоже думал, что в полной безопасности стоит, а теперь поет фальцетом. Вот и вы у меня запоете… Удар по голове и снова потеря памяти. Очнулся от того, что тащат по полу — разбередившиеся травмы добираются болью уже до самой поясницы. Ещё метров двадцать такого пути — и больше меня пытать никто не сможет: помру ведь. Остановка, лязг засова, ноги тащатся уже по чему-то относительно мягкому (хотя всё так же больно). Стук молотков по железу, удаляющиеся шаги, опять шум засова. Тишина. Неужели я один? Оставили в покое? Даже не верится в такое счастье. Хочется забыться, отключиться до утра, но не время предаваться слабости — как бы ни было хреново, надо оценить обстановку. А ведь обстановка изменилась кардинально. Если раньше она была полностью безнадежной, то сейчас… А вдруг есть шанс на побег? Ага, выроешь ложкой (которой у тебя нет) подземный ход и на коленях поскачешь галопом… граф Монте-Кристо выискался… Квадратная комната с массивной деревянной решеткой вместо дальней стены скудно освещается отблесками света с другой стороны. Похоже, нахожусь в одной из камер, а за решеткой коридор. Мебели не имеется — сижу на полу, прислонившись спиной к холодной влажной каменной кладке. Подо мной что-то мягкое: трогаю рукой — свалявшаяся солома. В углу темнеет нечто непонятное, вроде огромной буквы «Т», легонько раскачивающейся на длинных цепях, свешивающихся с потолка. Что-то в этом предмете мне не нравится. Напрягаю глаза, пытаясь понять, что же это такое. Проклятая темнота… И, уже почти догадавшись, вздрагиваю от хорошо знакомого голоса: — Добрый вечер, командир. * * * Вот уж кого не думал встретить здесь, так это Василия. Встретить его в застенке — удача невероятная. Хотя, если подумать логически, где шансы встретить напарника максимальны? Когда схлынула первая радость от встречи, понял, что радоваться пока что нечему. — Васька, что они с тобой сделали? Я ничего не могу рассмотреть в этой темноте, да и со зрением неважно у меня сейчас, и не только со зрением… — Пока что ничего. В колодки заковали и подвесили. Вот вишу теперь, ногами потихоньку перебираю — разминаюсь, иначе затекает всё, а как отходит — болит нестерпимо. — Бежать не пробовал? — Издеваешься, Андрей? Из всех плюсов данной ситуации то, что зуб перестал болеть. Выбили, сволочи. — Хоть какая-то позитивная новость. У меня вот даже такой под руками не имеется. За решеткой посветлело — кто-то неспешно топал по коридору, видимо, с факелом в руке. Так и оказалось — перед «камерой» показалась фигура тюремщика: невысокий, толстый, коротконогий. Подробности при таком освещении из моего положения рассмотреть нелегко, но серьезным противником вроде не пахло. — За что сидите, колодники? — с насмешкой поинтересовался он. — Шлюху не поделили. — Голубев пояснил это столь непринужденным тоном и так молниеносно, будто неделю просидел здесь в ожидании именно этого вопроса и вообще является непревзойденным специалистом по продажным женщинам. Хохотнув, тюремщик уточнил: — Тех, кто шлюху поделить не может, в колодки не забивают. Врешь ведь! — Мы в ходе её дележки кабак разнесли, — пояснил Васятка. — Так вы, я вижу, повеселиться не дураки! Если не врешь, конечно. А что хоть за шлюха? — А ты что, господин тюремщик, всех шлюх знаешь? И новых, и старых? — Новых, наверное, не всех, а старых — конечно. Их, бывает, за дело или просто так попы сюда закрывают на денек-другой. Знакомиться, так сказать. — Похабный смешок. — Ну, эту, значит, точно знаешь. Имени не скажу, но на вид старая. Очень старая. Беззубая совсем. И седая, а морда как у тебя точь-в-точь. Знаешь, зря ты здесь время теряешь. Платье раздобудь — и сможешь неплохо подрабатывать: не хуже, чем она. Вы ведь будто близнецы. — Ты, колодник, языкаст больно! Смотри, договоришься! Не поленюсь самолично пяток плетей всыпать: мне руку набивать надо — в палачи думаю податься… денег там побольше, чем у надзирателей, выходит. Так что язык свой проглоти! Молчишь? То-то! — Молчу-молчу. Просто перепутал тебя. — С кем это? — Да, говорят, служит у вас тут один… — И? — Что «и»? Семейное дело у них: все бабы в семье этим самым подрабатывают. Не руками. Когда ты оживился при словах о шлюхах, так я и решил, что это он и есть. Тюремщик, сплюнув, пригрозил кулаком, хотел было что-то сказать, но, не рискнув продолжать беседу с вульгарным еретиком, отправился дальше по коридору. Лейтенант необычным серьезным тоном тихо пояснил: — Знаю я таких болтливых — если не отшить сразу и грубо, то на всю ночь трёп устроит. Скучно ему одному, вот и ищет уши с языками. А разозлить его маленько не помешает — для будущего дела полезно иногда. Шеф, вы там как? — Сам не знаю, — ответил честно. — Устал я… парень… очень… — Андрюх… я ничем не могу тебе помочь. Я даже не понимаю, что ты сейчас там делаешь. — Сам не знаю… сейчас, немного дух переведу и попробую освободиться. — Цепи порвёте, что ли?! — Перегрызу… Голубев заворочался, и, если не обманули уши, сдавленно выругался. Наверное, обманули: не укладывается в голове, что человек, которого знал, как образец порядочности, способен на такое низменное сквернословие. Перегрызать цепи я даже пытаться не стал — зубы у меня от всего пережитого в алмазные не превратились. Штырь тоже чересчур крепок для них… Но кое-какие варианты имелись. Стены сырые, заплесневелые. Штырь забит меж камней давненько. Обычное железо, а значит, проржавело на совесть — условия ведь соответствующие. Нет, сломать стержень нечего и думать — коррозия не настолько разгулялась. Но, если мыслить логически, поверхность металла сейчас превратилась в труху, что не лучшим образом отразилось на его сцеплении с тюремной кладкой. Ушко штыря неудобное — обхватить трудно. Я и не стал: начал закручивать цепь, извиваясь на гнилой соломе, будто червяк. Поначалу дело двигалось успешно, но на каком-то этапе возникли сложности: многократно перекрученная цепь начала вести себя будто лом пудовый — не хотела поддаваться. Настал момент, когда, несмотря на титанические усилия, все застопорилось на середине оборота: я был не в силах его завершить. Дергался, сдавленно шипел от вспышек боли в многострадальных ногах, крутил неподатливый металл до огня в ладонях, наваливался всем телом. Бесполезно… И вдруг — есть! Поддался штырь. Чуть-чуть, едва заметно, но поддался — провернулся немного. Сильнее, всем телом, рывок... Ещё раз! Опять! Оборот завершен. Расшатывая штырь, боролся с ним ещё несколько минут, пока он наконец не начал проворачиваться уверенно. Дальше наступил второй этап: пришло время тянуть его на себя. Выходил неохотно, приходилось всё так же крутиться, натягивая на себя посильнее. Время от времени поддавался, выбираясь из стены на считаные миллиметры. Я содрал кожу на ладонях и дышал как загнанная лошадь. Штырь, похоже, был бесконечным. Я уже вытащил его из стены чуть ли не на полметра, а он все не заканчивался. Ещё рывок… Есть! Свобода! Проклятая железяка с приглушенным лязгом падает в соломенную труху. — Шеф! Что там?! — не выдержал Голубев. — Я вытащил штырь из стены. Повезло — он проржавел сильно. — Слава тебе, Господи! Осторожно, придерживаясь за холодную стену, поднялся. Шатает, перед глазами цветные разводы мельтешат… Совсем меня местные гестаповцы доконали. — Идти сможете?! — А у меня есть выбор? — Боюсь, что нет… Сможете меня освободить? — Посмотрю… Смог. Всё оказалось просто: колодки закрывались на простейший деревянный запор. Даже ключа не потребовалось. Да и зачем он — узник всё равно самостоятельно до замка ни за что не дотянется. Только как до стража добраться… — Ну, это как раз легко. Вы только сядьте за моей спиной и железку эту наготове держите, чтобы я её быстро схватить мог. В такой темноте он вряд ли поймет, что вы с места сдвигались. Сейчас позову. Васька опять пристроился к колодке, опустил доску. Запор, естественно, остался в открытом положении, но в потемках заметить это нелегко. Застыв в прежней позе, громко выкрикнул: — Эй! Добрый человек! Я кое-что важное вспомнил! Подойди, будь добр! Вдалеке невнятно забурчали, на стенах засверкали отблески приближающегося огня. Вскоре показался тюремщик — встал перед решеткой, что-то жуя, недовольно буркнул: — Чего орешь, колодник? Плетей давно не нюхал? — Добрый человек, ты же меня про шлюху спрашивал! Про ту, которую мы с другом не смогли поделить мирно! — Ну? — подозревая подвох, недоверчиво уточнил коротышка. — Я вспомнил про неё кое-что. — И что же ты вспомнил такое? — Она была твоей мамой. Тюремщик не стал ругаться или другими экспрессивными способами выказывать свое раздражение от полученной информации. Медленно покачав головой, вздохнул: — Вот что за люди — и пожрать не дадут спокойно. И чего ж им не сидится? Думаешь, про плети я пошутил? А не шутил я… не шутил — вообще шуток не люблю. Ты погоди маленько, сейчас вернусь. — Да я не тороплюсь, — снисходительно произнес лейтенант. — Сочувствую тебе, парень: не повезло тебе с родителями. Особенно с матерью. — Вот и посиди, а как вернусь, послушаю, что запоешь. А ты непременно у меня запоешь… Дождавшись, когда тюремщик отошел подальше, Голубев напряженно пробормотал: — Капитан, он за плетью пошел. Сейчас вернется. — Я, может, сегодня и не выгляжу сильно умным, но это и без тебя понял. — Вы железку держите наготове, а то и впрямь плетей отведаю. Он хоть и невысок и жирком заплыл, но силенок на пару колодников хватит. Совсем я здесь ослаб, а про вас и думать страшно… — Ты там не соскучился? — весело донеслось издали. — Скучаю. Маму твою вспоминаю! — выкрикнул парень. — Она веселая была и недотрогу из себя никогда не строила. — Сейчас-сейчас… и за твою маму возьмемся — я не я буду, если ещё до полуночи ты не признаешься, что она была грязной свиньей. — И не надейся: моя мать сестрой твоей не приходится. Вне себя от злости, неистово мечтая как можно быстрее превратить кожу обидчика в полигон для игры в крестики-нолики, охранник, прекратив разговор, рывком сдернул скрипучий брус засова, легко распахнул решетчатую дверь, сбитую из неподъемных брусьев, вошел, развернулся, потянулся к гнезду для факела. Голубев, сочтя момент удобным для атаки, поднял колодку, выхватил из моей руки штырь, бросился вперед. Василию не хватило мгновения. У тюремщика или глаз на затылке имелся, или просто чутье сработало — не оборачиваясь, отшвырнул факел, отскочил в сторону, вслепую размахнувшись тройной плетью. Бедный Васька взвыл от боли, рванулся к противнику, но, увы, слишком далеко: цепь натянулась, а меня от рывка кинуло носом на пол. Увлекшийся пленник позабыл, что его железное оружие закреплено на сокамернике — его отбросило назад, и он завалился рядом. — Ах ты, гниль! — возмутился тюремщик и совершил непростительную ошибку. В такой ситуации действовать допустимо лишь одним способом: опрометью выскочить из камеры и максимально быстро закрыть за собой дверь. Всё — никуда сидельцы не денутся. Остается дождаться подмоги — и уж после вразумить их методами физического воздействия. Чтобы неповадно было. Коротышка решил покарать нас немедленно. Подошел, от души размахнулся своей треххвосткой. Я на месте не валялся — шевеля всеми когтями, подтягивал к себе штырь. К счастью, лейтёха его выронил при падении. Ладонь достала до ржавого металла. Плеть сейчас пойдет вниз. Серьезная плеть — одного неуверенного удара хватило, чтобы молодого здорового парня деморализовать. Так и корчится на полу — больше не пытается атаковать. Отчаянно замахнувшись, я выпустил штырь, придерживая его за цепь. Тот, по дуге пронесшись над полом, концом достал до голени тюремщика. Весу в железяке немало, скорость тоже хорошая — позабыв про плеть, коротышка с воем присел, обхватив руками поврежденную лапку. Голубев, перестав корчиться, извернулся, ухватил упавший штырь, ударил коротко, в голову, с противным стуком, скорее даже хрустом. Вой смолк, сменившись булькающими хрипами. Откинувшись на спину, я замер, бездумно уставившись в потолок. Дышу как загнанная лошадь. Вроде и драки всего ничего было, а как вымотался. Нервы, будь они неладны, да и устал я… очень устал. — Шеф, как вы? — Я в норме. А ты? Сильно он тебя? — Бок задел, но одежда выручила. Ох и умеет, гад, бить! Больно до слез, но мясо с костей не снял — ерунда. Вы сможете идти? — Дай минутку — дух переведу. Обыщи его пока что. Оружие, деньги, ключи — всё, что есть, забирай. — Ключи?! Да зачем в тюрьме замки — это ведь не дворец королевский. — Мало ли… всё забирай. В коридоре, к счастью, не оказалось больше никого. И два искалеченных опера кое-как потопали к выходу, вдоль рядов с закрытыми на замки пустыми камерами. И только в одной, прижавшись к решетке, смотрела на бывших пленников умоляющим глазами, одетая в лохмотья, грязная, нечёсаная голубоглазая девушка. Синягин долго не думал и, сложив в уме два и два, быстро отпер решетку и схватив молчаливую девицу за руку, потащил в выходу, прихватив попутно лежавшие неподалёку небольшую кувалду и зубило. — Куда теперь? — озабоченно спросил Василий, когда все трое, запыхавшись, прибыли к злосчастному туалету. — Туда, — указал освободившийся от цепей Синягин на вырезанное в полу в виде сердечка метровое очко и принялся зубилом и кувалдой расширять его до нужных размеров. Из глубины сразу пахнуло невыносимым смрадом. — Вперёд, — подтолкнул упиравшуюся девушку капитан, а, увидев, что это не помогает — буквально засунул хрупкую барышню в воняющую дерьмом дыру. Следом плюхнулся Голубев и уже последним — Андрей… *** Банька была то, что надо. Недаром Андрей и Васятка парились уже по третьему разу. Всё казалось, что от них ещё воняет дерьмом. А затем, сполоснувшись из бочки холодной водой, вышли в предбанник, где супруга начальника накрыла богатый стол. — Ну, за ваши звания, товарищи офицеры, — поднял стакан с ледяной водкой Борис Семёныч и непринужденно чокнулся с операми. — Дай бог, не последними, — опрокинул в себя соточку завернувшийся в простыню, словно римский патриций, Синягин. — Приказ наверняка только через месяц оформят, — недовольно пробурчал Голубев. — Зато внеочередное, — налил по второй Пчёлкин. — А ещё у меня для вас премия имеется. Шеф достал из кармана висевшей на гвозде телогрейки два запечатанных конверта и торжественно вручил обоим. — Не буду говорить имён и фамилий, вам это ни к чему, но это вам от папы вытащенной вами… ну… из оттуда, девушки. Здесь билеты на самолёт и два загранпаспорта. Плюс две банковские карты на весьма солидную сумму. В общем, отдыхайте, веселитесь на полную. Две недели у вас есть. И ещё. Спасибо вам, сынки, что дело сделали и что живыми вернулись…