Ужасы дома у опушки

Брезгливо отбрасываю от себя обезглавленное тело, тяжело дыша. Со стопроцентной уверенностью в то, что через несколько минут хозяйка этого черного упыря будет здесь и провернет то же самое со мной, думаю, куда мне выбираться. Я потеряла много крови, но не время сидеть и перевязывать раны. Совсем скоро я почувствую головную боль, слабость во всем теле, а затем усну. И уже вряд ли проснусь. Сердце стучит в ушах, меня бросает в жар — первая стадия кровопотери. Собравшись с силами, встаю и прикусываю губы так сильно, что скоро откушу их. Ноющая боль с ноги стреляет в висок, я даже не хочу смотреть, насколько все плохо. Мне хватает вида крови и мокрого от нее ботинка. Правая рука, сжимающая рукоять ножа, горит и жжется, я не в силах сконцентрироваться на том, что мне нужно вернуться в проклятый дом. Шиплю, когда делаю шаг, потому что боль вонзается и парализует конечность. Всхлипнув, хватаюсь за торчащие из земли корни и волочу ногу, дергая ступней. Мне нужно размять ногу, чтобы если не бежать, то идти быстрее. Мэри осталась там. Черт возьми, да я даже не знаю, жива ли она. Вспомнив когти, как из фильма «Росомаха», торчащие из ее живота, вздрагиваю от страха. Я обязана ее вызволить оттуда и больше мы ни за что и никогда не будем искать приключений. Ковыляю вдоль округлого склона, стремясь пройти к пологому спуску, из которого я смогу выбраться. Пальцы колет от холодной земли, из предплечься левой руки сочится кровь, с ладони, которую я сжимаю — тоже. Вечнозеленый лес закрывает меня от луны угрожающей темнотой, что я едва ли могу разглядеть местность. Если Мэри разглядела овраг с дороги, то здесь долго оставаться точно нельзя, вряд ли то существо не знает о существовании этого укрытия. Я потащила подругу сюда, я ее и вытащу, чего бы мне это ни стоило. Аккуратно выглядывая из-за широкого ствола кедра с раскидистыми ветками, ищу путь, по которому можно будет незаметно пробраться. Но свои кровавые следы я вижу даже в единственном свете луны. Тихо настолько, что можно услышать чужое тяжелое дыхание за несколько ярдов. Но в этом беда — мои скрипящие по снегу шаги и мычания от боли тоже будут слышны. Дорога пуста, дом угрюмо стоит напротив леса и сейчас не выглядит интересным и таинственным. Наоборот, угрожающим и отталкивающим. Страх сводит тело, стреляет по пяткам, и, выдохнув горячий пар в морозных воздух белым клубком, я направляюсь обратно. Если я выйду, то только с Мэри. Прохожу той же тропой, стараясь попадать в следы. Кровь не бежит так, как раньше. По крайней мере, не капает на сияющий снег, и я уже этому рада. Обхожу дом, низко нагнувшись. Когда замечаю впереди валяющийся рюкзак в брызгах крови, сдерживаюсь от желания хлопнуть себя по лбу. Там все: фонарики и мой телефон. Телефон. Тут ловит сеть! Подползаю и открываю рюкзак, пытаясь быстрее найти телефон. Но его там нет. Переворачиваю вверх ногами: сыпется все, но нет телефона. Видимо, обронила внутри дома. Поднимаю взгляд на окно. Стекло окровавлено, кровь подсохла и застыла на дереве, с нижнего осколка свисает и колыхается ветром кусок моих штанов. Картинка Мэри, смотрящей на меня с шоком, страхом и сожалением и окровавленными когтями, точащими из ее живота, стоит перед глазами. И я не могу прогнать картинку из памяти, как бы ни старалась. Дыхание вылетает из легких с тяжелым свистом, я не смогу залезть обратно через окно. Оно высоко над землей и даже если я залезу на выпирающий фундамент, то не смогу забраться внутрь. Остается дверь. А с тем учетом, как изменился дом внутри, я не знаю, смогу ли найти вход в эту комнату. И стоит побеспокоиться о выходе, потому что даже если Мэри ещё жива, то мы не сможем провернуть трюк с выбиванием окна. Если она все ещё жива, то я боюсь узнать, в каком состоянии она находится. Подхожу к двери, аккуратно рассматривая все, что в поле моего зрения. И прислушиваюсь к каждому шороху. Захожу внутрь, запах крови и плоти врезается в нос. К горлу подкатывает тошнота. Спотыкаюсь о порог, и в щиколотку возвращается жжение, а в бедро — ноющая боль. Оглянувшись в темной веранде, сажусь в угол и расстегиваю кофту под курткой. Хлопчатая футболка — то, что нужно, чтобы перевязать раны. Срезаю край шва на низах, кладу нож максимально бесшумно и рву футболку прямо на себе. Треск ткани звучит громко в повисшей тишине, я молюсь всем высшим силам, чтобы меня не убили тут же. Бедро пронзает боль, стоит только прикоснуться, к ране и я стараюсь сдержать крик. Хватаю нож и зажимаю рукоять в зубах, чтобы хоть как-то облегчить эти страдания и свести фокус на немеющую челюсть. Длинным куском перевязываю бедро и туго затягиваю, не давая выступившим слезам скатиться по лицу. Серая ткань моментально темнеет, и я толкаю выступающий крик обратно. Бесконечно хнычу, отправляя звуки обратно в легкие, чтобы не издать ни одного. Но все, что я слышу — это себя. И как бы ни старалась, бесшумно перевязать себя не получается. Осталось за малым — перевязать предплечье. Мне кажется, я ни капли не чувствую боли в руке, потому что все на себя перетягивает агония в бедре. Немеет даже щиколотка, и я не понимаю, не слишком ли туго перевязала рану. Услышав скрип на улице, затихаю и вжимаюсь в угол. Рациональнее было бы сорваться с места и бежать, но я физически не смогу этого сделать. Из меня марафонец, как из подстреленной дичи летяга. Хруст снега снаружи леденит душу, хватаясь пальцами за горло, и душит. Я замираю как напуганный щенок и стараюсь даже приказать сердцу не биться, чтобы меня не заметили. Все заканчивается так же внезапно, как и начинается. Потеряв счет времени, омертвевшим истуканом сижу в темном углу и стараюсь не высовываться. Когда тишина царит с несколько минут, я подрываюсь с места, невзирая на боль, стреляющую по телу дробью. Забегаю в сам дом, и моё сердце замирает, когда я вижу, что здесь все в точности так же, как и было. Толстым слоем пыль, статуэтка кошки, старая мебель и посуда. Все совершенно не тронуто. Никаких следов. — Нет… — выдыхаю клубами пара безнадежный шепот. Развернувшись, хромым быстрым шагом иду в сторону той комнаты, где мы с Мэри прятались. Кровать, тумба. Никаких следов погрома. Лось стоит на тумбочке с целой головой. Что тут происходит? От бессилия хочу взвывть. Но вместо этого сжимаю кулаки и едва не падаю на колени из-за разочарования. Здесь нет проходов, которые появились, когда мы выбежали из шкафа. Шкаф. Мы сидели там. Потом все поменялось. Если это какой-то портал в темную Нарнию, то я точно на верном пути. Не медля ни секунды, рвусь вперед, к деревянным дверцам. Распахиваю их, и пыль взмывает вверх. Забираюсь внутрь, сгибая ноги. Молю, пусть Мэри будет жива. Я не знаю, сколько мы так сидели, но надеюсь, что мысленно отсчитанной минуты с закрытыми глазами будет достаточно для перемен. Открываю дверь и ничего. Снова закрываю и открываю. И так ещё раз. И ещё. Слезы жгут глаза, в груди удушающе давит и щемит. Я не знаю, что мне делать, если это не помогает. Выкатываюсь на пыльный пол и даю себе вслух всхлипнуть. — Как мне тебя найти?… Золотистый блик озаряет стены: я не понимаю, откуда ему можно взяться. Взгляд падает на статуэтку лося с мигнувшими золотым глазами. Если это не знак, то пусть будет чудом. Сверну лосю голову и проверну то же, что и до этого со шкафом. У меня нет выбора. Если и это не поможет, то я найду телефон и вызову службы сюда. Подхожу и беру в руки бархатный фарфор. Не знаю, стоит ли его бить со всей силы или достаточно просто отвернуть голову. Как бы ни хотела размахнуться и бросить его об пол, я аккуратно хватаю тело обеими руками и бью фарфоровой головой об тумбу. Замираю от испуга — осколки звенят слишком громко. Следом по позвоночнику тянутся морозные нити, я бросаю тело лося обратно на тумбу и на одной ноге прыгаю до шкафа. Душераздирающий крик пронзает меня, как вампира осиновый кол. Падаю прямо у дверей, зажимая уши. В каждой клетке тела вибрирует ультразвук, меня сворачивает в круг. Не могу открыть глаза, потому что грохот и визгливый крик бьют по голове невидимыми кувалдами. Боюсь, глаза выскочат из орбит. Тело корежит, кости выворачивает, и я готова просто умереть здесь, чтобы не мучиться. Внезапно все стихает. Я остаюсь лежать на пыльном полу и пытаться перевести дыхание. Легкие словно сжимает невидимый кулак. Наконец решаю приоткрыть глаза. Пыль стоит в воздухе и лежит толстым слоем. Темноту раздвигает лунный свет из двух старых окон. И теперь в комнате два прохода. Тот, откуда я пришла и тот, куда мы шли с Мэри. Тусклый свет канделябров освещает длинный коридор. А у меня помимо вопроса о подруге есть ещё три. Вопрос первый: «Почему в прошлый раз не было ни крика, ни ультразвука?». Вопрос второй: «Что, если мы потревожили то, что тревожить нельзя?» Вопрос третий, который волнует меня больше всего: «Если это кричало то, что мы потревожили, есть ли у меня время найти Мэри и спасти нас?»