Rules of Play

Тифа Локхарт целовалась с мужчиной, который олицетворял то, что она ненавидела больше всего на свете, — то, что разрушило её жизнь. Но она целовала его; более того, наслаждалась этим. Однако вопрос о том, где Руфус Шинра научился так хорошо целоваться, по-прежнему оставался открытым. Почему-то Тифа надеялась, что его покушения на её рот будут до ужаса неуклюжими и неопытными, и он всенепременнно попытается навязать ей нечто неприятное, а потом она отбросит его в стену одним мощным ударом, и он проведёт остаток своих дней в тюрьме для сексуальных преступников. На деле же, не проминая под себя, всем своим существом источая чудесный аромат и касаясь столь нежно, он обрёк Тифу и на предвкушение, и сожаление, и на мысли о том, что было бы просто замечательно отмотать время назад, чтобы никогда сюда не приходить. Это была его вина — его и только его. Он не должен был заставлять её чувствовать всё это, вытаскивать наружу крамольные противоречия и вынуждать её размыкать губы для его удобства. Хотя при всём при этом она и не отвечала на поцелуй. Особо. — Мисс Локхарт, — соблазнительно просипел он, на мгновение оторвав свои уста от её. — Танго намного приятнее, когда танцуют оба партнёра. — Что… — было единственным, что она успела сказать, прежде чем он вновь приник к её приоткрытым губам и овладел ими, дабы напомнить: это была инструкция. Но в один момент время остановилось; и Тифа принялась прокручивать в голове краткое содержание собственной жизни, в которой было так мало места для романтики... Она всегда или дралась, или терпела неудачи, или готовила обеды, или делала одолжения, или присматривала за кем-то. Самое грандиозное из того, что она когда-либо делала для себя — это проводила редкие, — свободные лишь благодаря тому, что кто-то соглашался забрать детей к себе, — вечера за просмотром бессмысленных ромкомов, с кружкой какао в руках и свернувшись калачиком на диване. Её мечты всегда совпадали с лучшими традициями этого кино: счастливый финал, муж, родственные души, дети, домашние животные — воистину райская, безоблачная, семейная жизнь. Но если это действительно было то, чего Тифа хотела, каким образом она оказалась там, где оказалась? Всё, что было у неё на данный момент, ужасало её же саму: другие женщины уже давно понесли и выносили, но у Тифы родных детей всё ещё не было. Были приёмные, но они приносили с собой лишь сплошные переживания, стресс и хроническую тревогу, ровно как и Клауд, который, казалось, просто не способен полюбить Тифу заново. Или полюбить кого-то вообще... Она жила в лимбо одной из тех счастливых концовок. И, возможно, подумала она, только возможно, она могла бы просто взять и отпустить ситуацию на один ма-аленький поцелуй — и чёрт бы с тем, с кем он был. Тифа всего лишь хотела почувствовать себя привлекательной, желанной женщиной. Потому что жизнь с Клаудом заставляла её сомневаться в этом гораздо больше, чем она когда-либо смогла бы признаться. Тифа не была так красива, как Аэрис, и если их руки или ноги случайно соприкасались, Клауд лишь аморфно отходил в сторону. И она начала верить, что вся загвоздка в том, что она недостаточно привлекательна для него. Те несколько раз, когда они оба были пьяны, — Тифа всегда напивалась больше, чем Клауд, — она всё время подталкивала его к действию, но он всё время вежливо отказывался и предлагал просто лечь спать. Но, вот, появился мужчина, который считал её красивой, говорил ей об этом и без утайки показывал. И Тифа не могла не клюнуть на это, поскольку это было то, в чём она по-настоящему нуждалась. В конечном счёте, она поцеловала его в ответ. Укусила его в ответ, когда отвращение к нему постепенно сменялось полной неразберихой и неопределённостью в чувствах, целиком направленной на Руфуса Шинру и его губы, целующие её. Как ни странно, после этого его пальцы резко сжались и впились ей в бёдра, и он коротко, взволнованно выдохнул над её влажными губами. «Значит, тебе это нравится», — подумала она и через секунду нервозного взвешивания всех «за» и «против», боясь быть отвергнутой, сделать что-то не так или переступить черту, слегка наклонила голову, чтобы сильнее провести зубами по его нижней губе. И вдруг он обхватил рукой затылок Тифы, жадно прижимая её губы к своим и отчаяннее, глубже проникая языком. Кажется, в кой то веке Тифа вытащила подходящие карты для игры в этот замысловатый покер. Она не могла сказать точно, сколько времени провела там, стоя посреди неказистого офиса «Нео-Шинра», целуясь с президентом компании. Но она знала наверняка, что за это всё её совесть — немногим позже — вовсю будет отплясывать джигу на своей же могиле. Этого всего также хватило, чтобы её покалывающие ноги почти не сопротивлялись настойчивым уговорам переместиться на кожаное кресло. Однако, когда уже до разума дошло, к чему Руфус клонил, она отстранилась. — Я не знаю, о чём ты думаешь, но… — её попытки выпутаться из паутины были достойны уважения, но даже они сошли на «нет», когда он ухмыльнулся улыбкой на миллион гил и запечатлел очень горячий и интенсивный поцелуй на её шее, отчего чувствительная кожа покрылась сворой мурашек. Ощущая, как нежно он посасывал волнующее местечко на шее, смыкал на нём идеальные зубы, в какой-то момент ей причудилось, что она бы взаправду упала, если бы он не потянул её на себя. На кресло. До этого дня она никогда не осознавала, насколько чувствительной была её шея, но Руфусу каким-то образом удалось найти самую нежную и деликатную точку менее чем за минуту. Она сжала челюсти, чтобы не издавать неприличных звуков, но тогда он привлёк её к себе, побудив встать на колени над его коленями, и лизнул другое обжигающее место. Тифе пришлось положить руки ему на плечи и оттолкнуть — она больше не могла выносить эту сладостную муку, и в этот раз именно она втянула его в поцелуй. Пламенный, грязный, заставивший его снова обнять её за талию и медленно прижать её бедра к своим. Ей хотелось убежать от этих чувств; бежать изо всех сил и без оглядки на ужасное непотребство, произошедшее между ними. Но это было так, словно семь лет сексуального подавления рухнули в одночасье, и Тифа опьянела от мысли, что именно она заводила его. Не красивая Аэрис, умная Лукреция или спортивная и смелая Юффи: «своя в доску» Тифа, которая знает, что Руфусу Шинре нравятся укусы, и что она очень красивая, когда ругается. Её ноги расслабились ещё немного, ввиду чего тело стало податливей. Руфус зажмурил глаза и на выдохе прижал её бёдра к себе сильнее и крепче. Тифа чувствовала, как он плавился под ней и терял контроль, который, как он предполагал, был у него всё это время. Его дыхание учащалось и сбивалось, а некоторого рода вещи неумолимо твердели. — ...Ми-исс Лок-к… — задыхаясь, ловя чужие губы, они плавно двигались друг на друге, определённо войдя во вкус. Мало-помалу череда поцелуев приобретала естественный (насколько Тифа осмеливалась судить), само собой разумеющийся оттенок. — Ш-ш-ш-ш, — она могла лишь прошипеть, обвивая его шею и прокрадываясь пальцами под воротник рубашки. Она не хотела, чтобы он говорил, она не хотела вспоминать, кто он такой — он был для неё способом получить желаемое, а не Руфусом Шинрой. Негаданно к реальному миру возвал скрежет молнии. Но молнии не природной или какой-то другой — молнии на её топе. Правда, под ним вторым слоем шла не самая презентабельная, выцветшая синяя майка, но мужчину, теперь приступившего к снятию и майки тоже, это не сильно смущало. Но свыкнуться с мыслью, что её раздевал не просто мужчина, а этот самый мужчина — непросто вдвойне. — Что ты делаешь? — встревоженно прошептала она, понимая, что, возможно, её отбросило далеко за пределы её собственного понимания ситуации. — Я... думаю, я нашёл состояние, в котором вы ещё красивее, чем когда спорите со мной, — пробормотал он, запыхавшись; задирая её майку и обнажая полную грудь, заключённую в бра, в которой он мог бы запросто утонуть, если бы захотел. Или опуститься на самое дно своих влажных фантазий... И как только эта женщина могла не понимать, сколь страстно мужчины желали её? Почему её так легко сломить парой комплиментов, неужели Клауд Страйф настолько безразличен? — Это вожделение. — Он усмехнулся и немного отстранился, чтобы посмотреть в её испорченные желанием глаза: она наслаждалась этим, и от этого он наслаждался процессом ещё больше. Осторожно согнув пальцы с целью убедиться, что они не слишком холодные, Руфус приподнял майку Тифы и обвёл подушечками пальцев её мягкую, лишённую солнца кожу. Проложил дорожку до пупка, центральной и верхней части тела, расправляя кончики под самым бюстом. Тифа ахнула и выгнула спину, прижавшись грудью к его руке. Восприняв это, как разрешение идти дальше, Руфус начал снимать с себя рубашку и вновь поцеловал её в шею, посасывая одно место достаточно прилежно, чтобы на нём расцвела багрово-красная отметина, которую она будет отчаянно пытаться скрыть позже. Руки Тифы точно задрожали бы, если бы она не водила ими по плечам и спинным позвонкам Руфуса. Но, ожидая ощутить гладкую, увлажнённую кожу, какой могли похвастаться лишь гадкие аристократы-белоручки, вроде него, Тифа неожиданно упёрлась в бесформенную сетку шрамов — прощальный подарок ОРУЖИЯ. То и дело натыкаясь на швы, рубцы и бороздки, изучая его торс — первый мужской торс за долгое время, к которому она прикасалась, кожа к коже, без исцеляющей материи — она понимала, что прикасается к человеку с глубокими ранами. И не только с теми, что видны на поверхности. Его преимущество и сила обернулись его же слабостью и пороком. Тифа обнаружила, что, елозя своими бёдрами по его, она превратила Руфуса в беспрестанно стонущую эрогенную зону. Слова были излишне с обеих сторон, особенно, учитывая, что он был так возмутительно хорош в том, что делал; но когда пуговицы на его рубашке расстегнулись одна за другой, и Руфус быстро расправился с её лифчиком, к ней пришёл почти что сакральный в своей дерзости вывод: сейчас они были равны. Как бы это ни началось и какой бы курс ни приобрело по итогу: он хотел её, а она хотела его за то, что он хотел её. И он наполовину задрал её майку, и она опустила жилет и рубашку ему до локтей. Они просто не могли насытиться друг другом, не прекращая целоваться. Только через некоторое время Тифа заметила, что всякий раз, когда она пыталась наклониться и посмотреть на тело Руфуса, он каким-то неведомым образом останавливал её или закрывал ей обзор. Несмотря на то, что его стонов и вздохов уже было более чем достаточно, чтобы дать ей понять, что ему всё очень нравится, чутьё подсказывало — он не хотел демонстрировать себя. О свет... стыдился ли Руфус того, что выглядел не совершенно? У всех есть шрамы, даже она это знала (вопреки своей хрупкой внешности, ей фантастически свезло, что она была из того типа девушек, которые не так-то легко травмируются). И Тифа старалась показать ему это, схватив его за запястье и направив его руку к изогнутой линии на своём боку, высеченной ничем иным, как Масамунэ. Мягкие подушечки пальцев уловили шероховатость, стоило их губам невпопад разомкнуться, и он с любопытством проследил ими по бугристой ткани. — Всё в порядке, — выдохнула она и снова прильнула для поцелуя, но его руки сию же секунду изловчились, чтобы крепко схватить её и сдвинуть губы обратно. — Мне всё равно, — добавила она, — они у меня тоже есть… — Я не… — промямлил он, а затем подвинулся, дабы снова задрать майку и зафиксировать её в нужном виде, но Тифа совершила смелый поступок. Вжала его руки в подлокотники своими коленями, отталкивая его назад, глубже в кресло, а после с твёрдостью во взгляде склонилась над ним, намереваясь покончить с этой глупой темой раз и навсегда. Он не мог получить желаемое на своих условиях, теперь они оба в ловушке. К своему отвращению, ей на мгновение пришлось сдержать крик. Шрамы — это одно, но Руфуса буквально собрали по кусочкам. Участки искусственной плоти, скреплённые тяжёлыми металлическими стежками; кожа, местами или вырванная с корнем, или не подлежащая восстановлению вовсе; и глубокие колотые раны на животе, которые могло оставить лишь битое стекло, влетевшее в него на полной скорости. Благодаря филигранной работе хирургов его лицо выглядело почти таким же, как и прежде, но его тело было настолько истерзано, что с этим уже ничего нельзя поделать. Один взгляд — и кровь отхлынула от её лица. Глаза Руфуса тотчас ожесточились: словно по щелчку пальцев он перестал быть таким приглашающим и побуждающим к близости, на самом деле, он, казалось, решался закончить всё это. — Уходите, если считаете нужным, — яростно рявкнул он, зашуршав рубашкой на испощрённой груди, видимо, ожидая, что она с визгом убежит из кабинета от ужасного урода, находившегося у неё между ног, и небрежно махнул рукой в ​​сторону дверь. Но он кое-что не учёл. Тифа знала Винсента и далеко не понаслышке, а он в прямом смысле этого слова разорвал свою физическую оболочку, чтобы воплотиться Хаосом. К тому же, она видела и нечто похуже, чем тела Винсента и Руфуса. Она просто была не готова к новым потрясениям и банально не ожидала такого от холёного с виду Шинры. Она потянулась, чтобы взять его руку, указывающую на дверь, и осторожно направила её к себе, к своему телу — его пальцы вопросительно сжались. Она наклонилась и прямо перед тем, как заговорить, горячо и влажно выдохнула ему на ухо. Тревожно облизнув губы, осмелилась произнести слова, которые никак не ожидала услышать от себя: — Мне хочется… забыть на время… — прошептала она ему на ухо и снисходительно провела рукой вдоль выреза его рубашки, — Каково это… быть мной. Руфус выдержал паузу, но не оттолкнул её, не шевельнул даже мускулом, однако она почувствовала, как он немного расслабился. Потом, наконец, тихонько сказал: «Я могу это сделать». И Тифа прислонила его руку к своей груди, и он с готовностью взялся за её теплую и мягкую плоть. Губы в очередной раз встретились, и вскоре рубашки, жилеты, майки и всё прочее-прочее превратилось в сплошное месиво тканей и фактур на полу. И ей очень не хотелось думать о том, что прямо сейчас она, полуголая, в офисе «Нео-Шинра», с Руфусом Шинрой... но отвергать реальность затруднительно, когда его рука недвусмысленно и совсем не эфемерно сжимала её грудь. Какая-то больная часть её разума обрадовалась, когда он вполне намеренно положил обе руки на пояс её шорт и стянул их вниз. Его пальцы проследовали ещё дальше, к промежности, потому что она уже не могла повернуть время вспять, потому что несущийся на всех порах поезд под названием «Ум» тупо хотел проехать как можно дальше, пока не сошёл бы с чёртовых рельс. Однако она была очень недовольна, когда он, — тоже очень намеренно, — остановил сие действо и подался вперёд, шепча ей на ухо: — Будете просить, мисс Локхарт? — дегенеративно спрашивал он, пока она безнадёжно пыталась потереться об него, но он удерживал её и сознательно лишал и её, (и себя) удовольствия, чтобы посмотреть, кто сломается первым. В отместку Тифа неосторожно прикусила ему ухо, а затем быстро зализала укус. И Руфус эффектно вышел из противостояния, прерывисто простонав и схватив одно из её запястий с целью подтолкнуть его к своим штанам. — Вы победили... — прошипел он, когда она неуверенно сжала определённую часть анатомии — к счастью, она избежала повреждений ОРУЖИЯ — и неуклюже управилась с ширинкой. Каждый толчок и сжатие вырывали из него хриплые стоны и ускоряли напор его рук в её шортах, минуя ноющую сырость нижнего белья точно в скользкий центр её греха и вырождения. Вот почему она оказалась там, где оказалась. Но ей было всё равно, ей действительно было плевать. Отныне они — не более, чем обезьяны, кричащие в экстазе своих инстинктов; без классов, ненависти и старых обид. Всего лишь два человека, стремящихся выжать друг из друга столько наслаждения, сколько не выжимали из других никогда раньше. «Почему из всех людей это должен был быть именно он?» — спрашивала она себя, когда они всё глубже погружались в бездну невозврата, а примечательные предметы одежды — помеченные божеством страсти, как неприемлемые — были сняты и отброшены. В глубине души Тифа знала, чем всё это закончится. А разве были другие варианты? Ни один Шинра никогда ничего не делал наполовину, и этот Шинра ничем не отличался. Но в какой момент он перестал быть просто человеком в безупречном костюме, абстрактным персонажем, которого она никогда не видела вживую, но так сильно ненавидела? Каким образом из этого он превратился в обезображенное создание, держащее её за бёдра так, как ей нравилось? Почему она всегда привязывалась к ущербным людям? Тифа закричала, когда он, наконец-то, сделал это — больше никаких шуток или дурачества; речь шла о том, чтобы получить лишь одну вещь — и они соединились так, как не должны были соединяться люди, вроде них. Возможно, это было бы нормально с Клаудом, мужчиной, которого она любила, но не с Руфусом. Уж точно не с Руфусом. Что только усугубляло всю неприглядность всамделишней действительности. Снова и снова, снова и снова. Это также было больно, на что, в сущности, у него было полное право, но это и добавляло остроты: она совсем не ожидала, что это будет настолько болезненно, что она уткнётся лицом в изгиб его шеи, задыхаясь и плача от помеси удовольствия и боли. Но он обнимал её всё это время, его руки были сильными, а тело — холодным и шершавым из-за шрамов (надо отдать ОРУЖИЮ должное: некоторые части его тела всё-таки не повредились) — и искренне успокаивал её, пока она плакала. Слишком долгое воздержание, нежность и терпеливое ожидание превратили её в это; это его проклятое вмешательство в её повседневную жизнь, из-за которого всё полетело в тартарары. Ей чудилось, что прямо сейчас её жесточайшим образом изничтожают, но она просто не могла перестать это делать, не могла перестать умолять — да, теперь она умоляла — ещё, сильнее, быстрее, не останавливайся... Тифа ненавидела это и любила одновременно. Он взял её глиняное тело без остатка и вылепил его в одну вещь — в последний раз она сделала такое с собой в преддверии финальной битвы за жизнь, но это было намного лучше, чем драка, как бы ненавистно ни было это признавать. Потому и неудивительно, что когда она рассыпалась на части, а Руфус собрал её заново в вопящем от боли апогее, она схватилась за швы на его теле, как за рычаги аварийной остановки и осознала, что сейчас произошло то, что должно было произойти ещё очень давно. Она чувствовала себя желанной, даже нужной, и не было никаких сомнений в том, кто заставлял его чувствовать себя так хорошо, или кто был ответственен в равной степени и за его стоны, и за мольбы продолжать делать то, что она делала, даже после того, как они оба достигли оргазма. Не было сомнений в том, кто заставил его кончить, и чьё имя было у него на устах, когда он излился. «Тифа». Он знал. Он всеми фибрами души это знал. Они остановились, как игрушки с внезапно выбитыми батареями. То, что всего несколько минут назад было резкой, отчаянной симфонией движений, сталось поверхностным, прерывистым дыханием и потной кожей, холодеющей в прохладном воздухе кабинета. Невозможно было сказать, как долго они оставались там, вместе и тяжело дыша, пока дыхание не восстановилось окончательно. Тифа на пробу шевельнула руками и поняла, что они дрожат. — Что я наделала?.. — Шёпот полнился помесью отвращения и страха. — Понятия не имею, — неожиданно ответил Руфус: вопрос был не ему, однако он всё равно ответил, — Но если вы сделаете это ещё раз, боюсь, это может меня убить. — Да я бы никогда!.. — Жалостливо заверяла она, стремясь отстраниться, однако, запоздало вспомнив, что он ещё даже не вытащил; как унизительно. Его взгляд говорил красноречивее слов. — Что... я?.. — судорожно выдыхала она, напуганная тем, что натворила, и тем, насколько бессильной она была в момент, когда это всё это ещё можно было прекратить. Действительно ли перед госпожой похотью все были равны?.. — Не отрицайте, — вымолвил он хладнокровно, стоило им покинуть друг друга; Тифа рухнула на пол, даже не удосужившись прикрыться, — Что вы этого хотели. — он провёл пальцами по оставленным ею меткам, после чего немедленно поправил рубашку на себе и застегнул брюки. Тифа же сидела на полу, моргая, как напуганная лань в свете фар, просто не в силах осознать, что с ней только что произошло. — Мисс Локхарт, — возвращая её внимание в реальность, сказал он. — Как бы мне ни нравилось ваше обнажённое тело, вы могли бы подумать о том, чтобы одеться. Вдруг Тифа поймала себя на мысли, что вот-вот расплачется, и в неимоверной спешке схватила свою одежду, худо-бедно натянула её на себя — почти не в силах пошевелиться от переполнявшего её стыда — и кинулась к двери. — Мисс Локхарт! — Вдогонку крикнул он. Она вообразила, что он, верно, собирался напомнить ей, что для двери нужен ключ, но она просто не хотела встречаться с ним лицом к лицу. К тому же, это была всего лишь деревянная дверь, которая стояла между ней и побегом; и терпение Тифы лопнуло раньше, чем тогда, когда она решала — совершать ошибку или нет. Она разбежалась и с треском ударилась о дверь плечом. У неё не осталось ни энергии, ни сил; дверь ничуть не сдвинулась с места — дряблая на вид, но, видимо, сделана на совесть, — и по факту она просто врезалась в дерево, сильно ударилась об пол, и в довершении всему горько разрыдалась: что она наделала? Она не смогла остановить это, как не смогла остановить... вообще всё: она не смогла остановить уход Клауда, она не смогла остановить Сефирота, она не смогла остановить себя прямо сейчас... она даже не смогла запретить Сиду курить, поэтому она просто не могла не плакать на глазах у человека, которого должна была ненавидеть всем сердцем. Она ударилась об пол почти так же сильно, как и о дверь, и закрыла лицо руками в акте шумном, откровенном, безнадёжно эмоциональном и типично женском. Простая истина маячила перед глазами: всё это время она была не в порядке. Всё. Это. Время. И осознание сего если не вязалось с тем, что она позволила случится тому, что случилось, то своеобразной «пристройкой» служила изрядно. — Ах, — приглушённо сказал Руфус, и Тифа услышала шаги, — О, Гайя, он даже не снял обувь — приближающиеся к ней. — Держись подальше, — всхлипнула она — Не смотри на меня. — она услышала шуршание, а затем что-то мягкое коснулось её руки; платок. Тифа смиренно приняла его и прислонила к глазам — почему она не могла перестать плакать?! Чем больше она пыталась остановить это, тем хуже становилось. Слёзы бесперебойным потоком лились из глаз по щекам, а грудь не переставала лихорадочно вздыматься. Руфус должен был признать, что он никогда не предполагал, что всё закончится именно так. Что он переспит с Локхарт? Наверно, когда-нибудь. Что произошедшее будет значить для них то, что значило на деле? Не совсем. Но что она будет плакать? Нет, абсолютно нет. Если бы это было из-за него, возможно, он бы почти почувствовал укол вины и желание извиниться, но... нет. Он изящно поднялся с корточек, и она расслышала отчётливый щелчок замка, поворачивающегося в двери. Тифа надеялась, что хоть теперь-то она заслужила свободу. Однако, прежде чем она успела сделать хоть что-то, она ощутила, как его ладонь легла ей на плечо. — Что бы это ни было... — сказал он спокойно — без сочувствия, но достаточно мягко, чтобы она подумала, что ему почему-то не наплевать. — Я уверен, что вы найдёте ответ. Люди не остаются несчастными вечно, Локхарт, и я верю, что однажды вы отыщите то, что давно искали. Было ли это на самом деле так? Могла ли она?.. Тифа не была уверена на этот счёт. Но сейчас эта рука на плече казалась единственным связующим звеном между реальным миром и ней, сполна заслуживающим доверия, а потому за считанные секунды она схватила его за руку, бросилась ему на грудь и заплакала так сильно, что её едва не стошнило. Нарыдавшись в волю, в конце концов, Тифа отстранилась. Напоследок вытерла лицо платком и бросила его на пол. — До свидания, — пробурчала она, положив руку на дверную ручку. — Подождите, — настойчиво затвердил он, стоило ей приоткрыть дверь. — Вы забыли... — Но Тифа не слушала, она совсем не хотела его слушать. Ей просто нужно было уйти из этой обители зла и как можно скорее. Только покинув офис и выйдя за порог, на улицу, она поняла, что имел в виду Руфус, говоря о «вы забыли...» (помимо чувства собственного достоинства, конечно). Как она могла быть настолько глупа?.. Её тело в одночасье онемело, а потребность бежать и бежать, не разбирая дороги, в стократ увеличилась — она ушла без нижнего белья. Она была полной дурой. Тифа молилась, чтобы не произошло ничего непоправимого... Гайя, было отвратительно даже думать об этом, отвратительно ровно до тех пор, пока она не сможет вернуться домой, запереться в ванной на час или больше и смыть с себя позор сегодняшнего дня. На практике же возвращение домой знаменовало одно — монструозные прятки на дне ванной от самой же себя. Всхлипы, заглушённые напором проточной, столь горячей воды, что из-под двери в ванную комнату клубился пар. Еле двигаясь, греясь в тепле и силясь стереть все оставленные Руфусом отметины с тела, она отмокала до тех пор, пока вода не остывала. А затем по-новой наполняла её. В заключении всему её кожа сморщилась, а в баке просто-напросто закончилась горячая вода, но только когда она услышала голос внизу (по её приходу бар пустовал), она выбралась из ванны, высушила мокрые волосы полотенцем и побежала через холл в свою комнату за чистой, свежей одеждой. Позже она выбросила всё, что было на ней в тот злополучный день. — Тифа? — Голос Клауда — из всех людей в мире — эхом разнёсся по первому этажу, пока она надевала штаны, идущие комплектом к спортивной мастерке, и домашнюю майку. — Ты здесь? — Да! — Ответила она, удивлённая тем, насколько обыденно звучал её голос. Выходя из комнаты, она напоследок глянула на себя в зеркало; почему она чувствовала, будто что-то изменилось? Почему она чувствовала, будто всё?.. — Я только что приняла ванну! — Тут же объяснила Тифа, сбежав по лестнице вниз и чуть не столкнувшись с Клаудом. Но он по инерции сделал шаг назад и чрезмерно пристально уставился на неё. О Боже. Он мог бы сказать хоть что-то. — О, да, — тупо ответил он. — Ну. Доставка отменилась, так что... — О, это хорошо, — весело ответила она. (чей это голос?) — А где?.. — У Марлин репетиция в оркестре, а Дензел остался в школе, чтобы проводить её до дома, — машинально выпалила Тифа, ни на секундочку не сомневаясь в том, что она не просто помнила наизусть расписания детей — она знала. — Оу. — Да. Обычно в таких ситуациях Тифа старалась втянуть Клауда в разговор, растормошить его и дать за что зацепиться в диалоге, но...Не сегодня, не сейчас. Не после той каши, что она заварила для него, для них двоих. Молчание липло к коже. Она слегка сдвинулась с подножия лестницы. — Ты… — неловко начал он, — пользовалась каким-то новым шампунем или что-то вроде этого? — В смысле? — в замешательстве выдала Тифа. — О, ну, я просто хотел сказать, что... — он создавал впечатление человека, уже пожалевшего о том, что он вообще что-то сказал. — Ты выглядишь... Потасканно? Равнодушно? Жалко? — ...отлично. «Отлично?!» — она была не в состоянии скрыть потрясения — более чем за три года приключений и совместного проживания Клауд не говорил, что она выглядит «отлично» более пяти раз, и то четверо из них — это Тифа, сама напросившаяся на комплименты. — Э-э, я просто имею в виду… — он оглядел её украдкой. — Ты выглядишь как-то…не знаю. — По-другому? — спросила она. Но Клауд не мог не заприметить это, Клауд определённо не мог. — Ага, — он замолчал на мгновение. — Но в хорошем смысле. От зорких глаз Тифы не укрылось, что Клауд натурально её разглядывал, и это заставило её почувствовать себя обнажённой даже будучи в одежде. Но на ней всё ещё не было лифчика, а его прикосновения по-прежнему горели на коже. Ну почему Клауд стал таким внимательным именно сейчас? Испускала ли она некий феромон, делающий её привлекательней, феромон, который мог высвободиться только после секса? — Эй, что это у тебя на шее? — ни с того ни с сего поинтересовался Клауд. — Эм-м-м? — Вот здесь, — он указал рукой. — Выглядит болезненно. Чёрт. Проклятый Руфус Шинра! Он поставил засос! — Ах! — воскликнула она, закрывая шею ладонью и взывая к богам, молясь, дабы ничто более не выдавало их запретную игру. Ох, ну почему она не заметила засоса в зеркале?! Что с ней не так? — Это всего лишь сыпь, — тотчас солгала она. — Думаю, это Марлин меня заразила. Ты же знаешь, как эти болезни распространяются по школам. Клауд не знал, да и зачем ему знать? Но Тифа надеялась, что одной лишь неосведомлённости вполне достаточно, чтобы Клауд легковерно купился на это и не подключил к делу память или логику. Она неотрывно следила за его лицом, ища малейшие признаки сомнения. Однако «Оу» было единственным, что он пробубнил, и, похоже, ей всё-таки удалось выйти сухой из воды. — Я лучше пойду и надену свитер, — выразилась она извиняющимся тоном. — Я ведь не хочу, чтобы и ты заболел, верно? — При слове «свитер» черты его лица чуть не скуксились до уровня гротескной трагической маски, и, когда Тифа стремглав бросилась обратно наверх, она могла поклясться, что услышала, как он тихо сказал «Пожалей» Вскоре нагрянули дети. И Марлин, не на шутку взволнованная тем, что сегодня Клауд вернулся пораньше, настояла на том, чтобы они поиграли в «Ловушку для чокобо». Тифа закуталась в большой свитер Баретта, который она обычно носила только тогда, когда болела, и на протяжении всей игры пыталась: А — избежать искрящихся смехом взглядов, которыми одаривал её Клауд; и Б — вести себя нормально, чтобы Марлин и Дензел не подумали, что что-то не так. Но она не принуждала себя. Она хотела вести себя нормально, потому что такие моменты были единением всего того, чего она когда-либо желала — счастливой семьи. Таким образом, они были довольно убедительной — пусть и не идеальной — пародией на семью, но в какой-то миг Тифа едва не разрыдалась, покуда, несмотря ни на что, произошедшее между ней и Руфусом преследовало её. Она поняла, что всегда допускала возможность заняться сексом с Руфусом Шинрой в его чёртовом кожаном кресле. Без причины, без сантиментов, по обоюдному согласию. Она переспала с ним по собственной воле, она кричала, стонала и умоляла его вбиваться в неё быстрее, сильнее. То, что она говорила ему, не покидало её разум, а то, что она чувствовала, навсегда отпечаталось в её памяти. Поэтому всё, на что Тифа была способна — притвориться, что забыла, и продолжить жить так, будто всё в порядке. Но всё не в порядке. По правде, словосочетание «всё в порядке» было так далеко от истины, что его можно было бы охарактеризовать как абсолютно неправильное по своей сути. Через полторы недели после того дня — через десять дней после того, как Руфус прислал ей эту очаровательную посылку, Тифа повисла над унитазом, и слёзы (прекратятся ли они когда-нибудь?), текли по её лицу, и последнее из-за чего, как ей казалось, она будет плакать, покоилось у неё в руке. Тест на беременность. — О, Гайя... — прошептала она, взирая на две синие полоски. — О, Аэрис... — Аэрис слышала её? Тифе сейчас не помешал бы дружеский совет, а Аэрис всегда знала, как подбодрить. — Что я наделала?.. Но даже несмотря на захлёстывающие её чувства, горячую голову и всё на свете, Тифа была твёрдо уверена в, как минимум, двух вещах: Во-первых, она никогда не избавится от того, о чём мечтала всю свою жизнь. От чего-то дорогого, ценного. Дитя её собственной плоти и крови. Во-вторых, она полюбит этого ребёнка больше, чем что-либо или кого-либо в целом мире. Люди увидят светлые волосы, голубые глаза. Они будут предполагать разные вещи. Они будут предполагать Клауда Страйфа, даже если он сам никогда этого не подтвердит. Но он будет молчать только для того, чтобы защитить её — она точно это знала. Светлые волосы? Голубые глаза? Догадается ли кто-нибудь однажды? Это лишь ещё одна ложь, которую Тифе нужно запереть в своём сердце.