Is it God, or is it me?

«Это пройдёт», — сказал он. «Чёрта с два, святой отец!» — хочется сказать мне. За два грёбаных месяца, что миновали с нашей памятной последней встречи, стало только хуже. Иногда — чего уж там, почти всегда — я думаю, а не сошла ли я с ума? Больше обычного. Он живёт в моей голове, в моём сердце, я не могу вздохнуть, не вспомнив о нём, о его красивой шее, его красивых руках... Ну вот, опять начинаю. И так каждый чёртов день. Не знаю, может, для него что и прошло, но не для меня. Да и сомневаюсь я, что прошло для него. Сейчас выскажусь крайне патетично — в свои времена до Него я бы рассмеялась в лицо тому, кто несёт подобную чушь, — но такие чувства, как возникли между нами, быстро не проходят. Если проходят вообще. И он знал это, чёртов прекрасный засранец с его прекрасным проникновенным голосом. Как же я скучаю!.. Мне ужасно его не хватает. Самая страшная потеря в моей жизни. После потери мамы и Бу. Но это немного другое, ведь они мертвы, а он жив. Просто предпочёл сделать себя мёртвым для меня из-за дурацких религиозных штучек. Что же, Бог, если ты хотел, чтобы я в тебя поверила, то выбрал наихудший способ. Пусть и говорят, что от любви до ненависти один шаг, как и в обратную сторону, это не наш с тобой случай. Бог есть любовь... Не слышала ничего более лицемерного! Что за грёбаная любовь такая, если ты запрещаешь своему чаду, самому преданному и любящему, быть счастливым? Почему он может любить всех людей, но не имеет права любить меня? Дело ведь не в сексе. Он нужен мне целиком, я люблю не только его тело, я люблю его чистую душу, его доброе сердце, его живой ум. Он стал мне настоящим другом, несмотря на то, что притяжение между нами, возникшее во время того дурацкого семейного ужина, устроенного неугомонной невестой отца, становилось всё более явным с каждой встречей. И что в этом плохого? Что, блять, плохого в том, что нам хорошо вместе не только эмоционально, но и физически? Одна ночь с ним, а я никогда её не забуду, потому что никогда и ни с кем не испытывала такого...единения (опять звучу патетически, знаю). И не испытаю. Второго такого, как Он, нет. Да, для меня Он всегда будет с большой буквы, равным Богу. Он мой Бог. Настоящий, истинный. Тот, что есть любовь. Как же хочется постучать в его дверь, вломиться, когда откроет, а потом уже постучать его башкой об эту дверь (любя, исключительно любя!), вопрошая — «Какого хрена существуют эти дурацкие правила, что тебе нельзя иметь отношения со мной? Кто выдумал эту чушь? Почему ты им веришь?» Знаю, в этом нет никакого смысла. Что толку мне узнать, почему он верит в выдуманные ограничения? Верит же. И поэтому ушёл тогда с той автобусной остановки, оставив меня только в компании нещадного болевшего разбитого сердца и с крошащим его в мелкие куски воспоминанием о его глазах, полных слёз, когда он признался мне в любви в ответ. Я знаю, что его чувства так же сильны, как и мои, но выбранный им путь значит для него больше. Я не понимаю этого, однако уважаю его желание, его выбор. Потому что люблю. Все эти два месяца я была примерной девочкой и не ходила в его церковь, как он и просил. Я вообще избегала всех мест, которые мы посещали вместе (кроме кафе. Ведь это моё кафе, а избегать собственное место работы крайне невыгодно для ведения бизнеса). Я не виделась с отцом после свадьбы, не ходила в его дом, но когда-то же придётся, я понимаю. Только на задний двор меня никакими коврижками не заманить... И тот красный сарафан я выбросила. Не могла его носить, вспоминая последний страстный поцелуй, что подарил мне мой священник (я по-прежнему избегаю называть его по имени, это слишком больно). С Клэр я тоже виделась только пару раз, она занята процедурой развода и переездом в Финляндию. Тем не менее, моя крайне занятая сестра с ходу просекла, что со мной не всё в порядке, и, конечно, догадалась, кто был тому причиной. Она пыталась поговорить со мной, только я была не готова и весьма агрессивно дала это понять. Так агрессивно, что мы месяц не звонили друг другу. Не особо большой срок, бывало, мы не общались и более продолжительное время, да вот фишка в том, что после свадьбы отца мы стали близки друг другу, как никогда раньше. Мне нравилось это новое возникшее взаимопонимание, я не хотела его терять. К тому же, Клэр была единственной, с кем я могла бы поговорить о своих чувствах начистоту. Это я и сделала в нашу встречу три дня назад. Вывалила всё, как на исповеди (вот же блять, как невовремя я про исповедь-то вспомнила...), стоило сестре спросить, встречаюсь ли я хоть с кем-нибудь. Да не будет никого! Не было после него, и быть не может. Теперь я понимаю, что он имел в виду, говоря, что целибат вовсе не так сложен, как романтические отношения. Воистину! Особенно, когда один верующий упрямец от этих отношений открещивается всеми руками и ногами, чтоб его! Но меня практически тошнит при мысли о том, что я окажусь в постели с кем-то другим. Я всегда любила секс, любила трахаться с разными партнёрами, это было просто и ни к чему не обязывало. А потом появился Он, и показал мне, насколько секс бессмысленен, если нет чувств. Показал, и свалил в туман, чёртов праведник! Короче, бомбануло меня при Клэр знатно, я разворошила все свои чувства, которые после нашего с ней разговора приходилось топить в виски перед сном, ничего легче меня попросту не брало. Угораздило её сказануть, что я должна его увидеть и поговорить с ним. Зачем, блять, мне это делать? Я всё поняла, а главное, не пойду против его желания. Ему ведь тоже тяжело. Может, он уже спокойно живёт себе, примирившись с чувствами, зачем мне появляться и всё усложнять? Да, я безумно скучаю, я хочу быть его другом, даже если мы не будем вместе (смогу ли, другой вопрос), и если бы он захотел поддерживать дружеские отношения, мы бы до сих пор общались. В связи с его отсутствием в моей жизни напрашивается очевидный вывод, что и он не в состоянии просто дружить со мной. Поэтому я не буду искать с ним встреч и пытаться поговорить, я просто буду жить дальше. Буду помнить его. И буду благодарной, что он вернул мне способность чувствовать. Мне казалось, смерть Бу всё во мне убила. Он показал, что моё сердце по-прежнему живо и может любить. Сегодняшний вечер впервые обходился без виски, пока что. Разговор с Клэр разбередил мои раны, но в то же время помог немного освободиться от той боли, что жила во мне последние два месяца. Я даже смогла следить за сюжетом фильма по телевизору, не думая о Нём и не морщась презрительно во время романтических сцен. Стук в дверь заставил меня подпрыгнуть на диване. Я никого, вот, мать его, абсолютно никого не ждала и не горела желанием кого-либо видеть. Потому и дверь не открыла. Нет меня дома. И пофиг, что снаружи видно свет из окна гостиной. Умный человек поймёт, что я не хочу общаться. Но стук повторился, став громче. Я поднялась с дивана, плотнее запахнув на себе тёплый халат — ноябрьские вечера были уже очень холодными, — и с крайним недовольством пошла открывать дверь неумному упёртому мудаку, не желавшему понимать очевидных вещей. «Ёб. Твою. Мать», — пронеслось в моей голове при виде Его. Моего священника, стоявшего на моём пороге, прожигавшего меня взглядом своих умных глаз и улыбавшегося немного неловко. — Привет, — тихо сказал он, пока я пыталась вспомнить, как надо дышать. Само собой, ни шевельнуться, ни ответить хоть что-то я не могла. Лишь во все глаза смотрела на него, ошеломлённая волной тёплых эмоций, что поднялись во мне. Я знала, что скучала — чёрт побери, да я чуть не выла от тоски! — но не знала, что настолько сильно. Я хотела всё сразу — обнять его так, чтобы кости хрустнули, поцеловать так, чтобы мы оба задыхались, залепить пощёчину по его смазливой мордашке, а потом снова поцеловать. Конечно, ничего из этого я так и не сделала, стоя столбом, пялясь на него и чувствуя себя полной идиоткой. — Фиби, — ласково протянул он, улыбаясь уже не так неловко и не сводя с меня своих красивых глаз, ярко блестевших в неверном свете уличного освещения. Я только брови приподняла в удивлении — мы очень редко называли друг друга по имени. В этом не было необходимости, мне вообще казалось, что единственное подходящее ему имя — это Горячий священник. Я знаю, что он был в курсе моего прозвища — Дрянь, которым меня частенько величали и родня, и знакомые. Я так с ним свыклась, что не любила слышать собственное имя, но в его устах оно звучало, как музыка. Блять, я опять в патетику ударилась? Думала, мы прошли этот этап. Да нет, ничего мы не прошли, это же ясно по моей реакции на него. Патетика теперь моё второе имя. — Что ты тут делаешь? — не своим, каким-то хриплым голосом выдавила я. И чуть не сфейспалмила — ничего умнее не могла сказать? — Пришёл увидеть тебя, — слегка пожав плечами, признал очевидное мой горячий священник. — Можно? — добавил он, явно пребывая в растерянности от моего непонятного поведения. — Да, — тут же ляпнула я. Язык сработал быстрее, чем мозг. Что значит "да", блять? Какого хуя я ещё и в сторону отошла, пропуская его в дом? Он натуральным образом гипнотизирует меня, когда так пожирает глазами. Как будто пытается впитать в себя каждую чёрточку моего облика. А впитывать особо и нечего — я всё та же я. Разве что волосы немного отросли, ведь посетить парикмахерскую желания у меня не возникало, да ушли несколько килограммов. Не сказать, что лишних, я никогда не сталкивалась с лишим весом, а что похудела, так это понятно — нормально после нашего расставания я не ела. Не могла. Меня мало что интересовало, еда уж тем более. Закрыв дверь и повернувшись к нему лицом, я уж собиралась выдать банальное «Как ты?», но ничего не смогла сказать, очарованная его улыбкой, к тому же, он заговорил первым, озвучив не менее банальное: — Хорошо выглядишь. — Угу, — буркнула я. Не будь это он, мой искренний и добрый мальчик, такие слова прозвучали бы для меня как издевательство. Какое нахуй хорошо выгляжу? Из-за плохого сна и чёрти какого питания моё лицо осунулось, немаленький нос стал выделяться ещё больше, в кругах под глазами можно было утонуть. А он смотрел на меня всё с той же любовью, как и два месяца назад. Что же ты, милый, блять, творишь? — Зачем ты пришёл? — мой язык продолжал жить своей жизнью и удивлять меня той банальщиной, что нёс. Его улыбка слегка померкла, однако голос оставался таким же спокойным и доброжелательным: — Увидеть тебя. Я соскучился. Ты против? — Я — нет, — вот теперь я говорила более осмысленно, хотя чуть не растеклась по полу лужицей от его проникновенного «я соскучился». — Помнится, это ты был против наших встреч. — Каюсь, был. Ошибался. Можно пройти? — он кивнул в сторону гостиной, и я вновь отступила, позволяя ему идти, куда захочет. Даже решила вспомнить обязанности доброжелательной хозяйки. Бля, с каких это пор я вдруг стала доброжелательной хозяйкой? — Выпьешь чего-нибудь? — Джин-тоник есть? — с непередаваемо соблазнительной лукавой улыбочкой осведомился он, устраиваясь на моём диване. Сука, да он точно издевается, чтоб ему! Заявился сюда, как ни в чём не бывало, как будто мы вчера расстались друзьями, и предлагает накатить джин-тоника. А вот фиг ему. — Нет, — всё тем же ровным тоном ответила я, рассматривая его лицо. При более ярком свете ламп в доме я могла увидеть незаметные раньше детали, и то, что мне открылось, заставило сердце дрогнуть от жалости. Я поторопилась дать себе время собраться с духом, поэтому обронила «Могу сделать кофе», прежде чем уйти на кухню. Месяцы разлуки наложили свой отпечаток и на него. Не одна я щеголяла жуткими кругами под глазами. И он тоже похудел, хоть и выглядел по-прежнему убийственно сексуально. Так, стоп, не иди в ту степь, только не сейчас. Свари долбаный кофе, посиди, послушай версию, с какого хрена его занесло сюда спустя два месяца после того, как он сам тебя послал, и вежливо выпроводи. Ну или невежливо, что более вероятно. Не сказать, что мой план плох был так уж плох, однако он с самого начала явно был обречён на провал. Всё пошло по пизде, как только я принесла две чашки с кофе в гостиную и увидела, что он снял пальто. И конечно, не придумал ничего лучше, чем заявиться ко мне в том самом бледно-синем джемпере, который был на нём в день нашего посещения встречи квакеров и первого похода в моё кафе. Бляяяяять. Его красивые руки... Его красивая шея... Меня начисто затмило, я не сводила с него глаз, стоя на пороге собственной гостиной и не в силах сделать ни шагу. Он улыбнулся и сам подошёл ко мне, чтобы забрать кофе. Блять, его явно забавляло, как я то и дело зависаю, глазея на него. Да он и сам нервничал, судя по звуку задрожавших чашек, которыми он практически грохнул по столу. Теперь была моя очередь улыбаться. Я вышла из ступора и села рядом с ним на диван. Вроде достаточно далеко, а всё равно почувствовала знакомый, кружащий голову запах его одеколона и едва не рухнула на пол от интенсивности захлестнувшего меня желания. Чёёёёрт. — Как жизнь? — спросила я первое, что посетило мою бедовую голову и явно отсутствовавший в ней сегодня мозг. Я должна была спросить хоть что-то, чтобы отвлечься от факта его столь близкого нахождения возле моего не менее бедового тела, что сейчас будто бы жило отдельно, своей собственной жизнью, и рулили там зашкаливающие гормоны во главе с переполненным любовью сердцем. Он что-то отвечал, вроде бы произносил какие-то слова, но я не услышала ни одного из них, поглощённая созерцанием его манящих губ. Я некстати вспомнила, какие они на вкус, и совершенно ошалела от нагрянувших воспоминаний. Как огромная приливная волна, они подняли меня на недостижимую высоту и потянули за собой в океан эмоций, увлекая в самую его глубину. Я вынырнула оттуда, лишь почувствовав лёгкое касание его пальцев к своей руке — он участливо смотрел на меня, видимо, закончив говорить и ожидая моего ответа. Это прикосновение шибануло меня током, и я вздрогнула. Он тут же убрал руку, хотя выражение его глаз изменилось — в карих омутах заблестела голодная страсть. Я окончательно перестала что-либо соображать в момент, когда его губы попросту оказались на моих губах. Меня затопило волной...счастья? Хотелось в голос застонать от того, насколько правильным казалось происходящее. Единственно правильным. Я не поняла, как мы оказались в спальне, куда делась одежда, во всём мире существовали только я, он и наши чувства. Он был напорист, неистов и нетерпелив, безо всяких слов давая понять, как скучал. Его руки дрожали от сильных эмоций, а я уже не сдерживала стонов. Я так сильно, отчаянно хотела его, что даже испугалась, не сожжёт ли меня дотла пылающий внутри костёр. Но Он не оставил места страхам, растворив их в своём собственном огне, горевшем столь же яростно, как и мой. Едва всё закончилось, он взял меня снова, на этот раз более медленно и нежно. Видимо, лавры того парня, девять оргазмов за ночь, не давали ему покоя. Чёрт, так и знала, что рано или поздно мне это аукнется. А сил объяснять, что мне не нужны девять оргазмов, мне просто нужен он, у меня не было. Все мысли разлетелись как стая перепуганных птиц, оставив внутри упоительно-сладостную пустоту, которую мог заполнить только он, мой любимый горячий священник... Я думала, наша прошлая ночь была прекрасна. Он доказал мне, как я ошибалась — эта ночь затмила ту. Вот это всё, над чем я так любила ржать вместе с Бу — восторженные описания секса как вершины блаженства, взрыва удовольствия, волны экстаза, крушения мира — как нельзя лучше подходило к тому, что я ощущала с ним. Он разбивал меня на мелкие кусочки, и собирал снова силой своей любви. Я тонула в нём с головой, как в самом глубоком чёртовом омуте, и не хотела выплывать на поверхность. Он опустошил меня, но я была с ним наполненной. Парадокс, а? Я превратилась в хрЕнового философа любви. Этак скоро затяну песнь о путешествии к звёздам через секс. Ха, а он бы оценил иронию. Только на моих звёздах нет Бога, кроме него. За вторым разом последовал третий, а за ним и четвёртый не заставил себя ждать. Это меня не удивляло — мы не могли выпустить друг друга из объятий, а такая близость наших тел с лёгкостью воспламеняла, казалось бы, утихомирившийся огонь. Он не мог насытиться мной, я — им. После четвёртого раза меня как прорвало — слова полились из меня грёбаным потоком. Покрывая поцелуями его лицо и шею, я рассказывала, как сильно скучала по нему, как хочу продолжать наше общение, хочу, чтобы он был в моей жизни, даже сморозила что-то про дружбу. Ага, хорошие из нас такие друзья выйдут — не вылезающие из постели, бля. Короче, доболталась я до того, что случился пятый раз. После очередного оргазма я практически рухнула ему на грудь и отключилась, прижавшись щекой к тёплой коже, убаюканная биением его сердца и наслаждавшаяся нежной силой обнимавших меня рук. И как обычно в моей жизни, за непродолжительной белой полосой тут же нарисовалась чёрная. Чёртова асимметричная зебра. Всё снова пошло по пизде. Проснулась я неожиданно и внезапно, не понимая, почему мне так холодно. Выяснилось, что мой горячий священник не спал и не обнимал меня. Он сидел на краю постели, упираясь локтями в колени, склонив голову и пряча лицо в ладонях. Я лишь беспомощно смотрела в его напряжённую спину, не в силах справиться с липким ужасом, хватавшим меня своими цепкими холодными щупальцами. Вся его поза выражала глубокое отчаяние и тяжёлую работу мысли. Жопой чую — ничего хорошего мне эта работа не сулит. — Эндрю, — я тихо позвала его по имени, внезапно подумав, что, возможно, делаю это в последний раз. Он вздрогнул от неожиданности, услышав мой голос, но не повернулся ко мне. Просто убрал руки от лица, поднял голову и выпрямил спину. Внутри меня разливался неприятный, невозможный холод, но я всё же на что-то надеялась. На другой исход. Вот же наивная дура! Я придвинулась к нему, прижалась к его спине, скользнула руками по плечам и обняла. Моя ладонь, опустившись по груди, ощущала бешеный стук его сердца. Он накрыл её своей рукой и тяжело вздохнул. — Я так не могу, Фиби... — его чарующий голос звучал очень тихо. — Я пришёл сюда, чтобы предложить дружбу, предложить тебе общаться, как раньше. То есть, почти как раньше, — я вдруг с ужасом поняла, что слова он выдавливал из себя прямо через силу, ему было больно говорить это мне. — Я искренне считал, что смогу. И вот чем всё закончилось. Закономерно. Я никогда не смогу быть только твоим платоническим другом. Всегда буду хотеть большего. Но по-прежнему не могу дать тебе отношений в той мере, в какой бы хотел, — он замолчал, видимо, ожидая моей реакции. Я тоже молчала, пытаясь справиться с собой и не разрыдаться прямо сейчас. Это вряд ли бы что-то изменило. Я лишь медленно убрала руки и отсела назад. Он всё же повернулся ко мне лицом. Посмотрев в любимые глаза, полные боли и неотвратимой решимости, я чётко осознала — теперь точно конец. Он принял решение, беспощадное и окончательное. По отношению к нам обоим. Чёрт бы побрал его ёбаные принципы! — Прости меня, — эти слова упали между нами, ещё больше увеличивая вновь возникшую пропасть. — Ты самой дорогой человек в моей жизни, но я не могу перестать делать тебе больно. Это никогда не повторится, — он покачал головой и закрыл глаза, в которых блестели грозившие пролиться слёзы. Я же зря переживала по поводу своей возможной истерики. Заплакать не получилось ни пока он собирал свои вещи, разбросанные по полу спальни, ни пока одевался, ни когда уходил. Не шелохнувшись, я сидела на кровати, следила за каждым его движением, пытаясь отложить в памяти мельчайшую деталь. Потому что это всё, что останется у меня от него. Не плакала я и на следующий день. И на после следующий. Видимо, весь отпущенный мне лимит слёз вышел два месяца назад, после нашего предыдущего расставания. Но из дома я не выходила, и в кафе неделю не показывалась. Я тупо не могла встать с грёбаной постели и уйти дальше собственного туалета с кухней, когда меня туда выгоняли естественные потребности. Я ужасно злилась на Него, на то, что он заставил меня испытывать эти чувства, что я добровольно влезла во всю эту ёбаную кутерьму с любовью. Что все так с ней носятся, если по сути, никому нахуй никакая любовь не нужна? Неделя жутчайшего депресняка, когда я гоняла эти мысли по кругу несчётное количество раз, привела меня к окончательному пониманию, что я завязываю с мужиками и любовью. Всё, нахер нахер. Хватит с меня этой лабуды, больше я в такую хуйню не вляпаюсь. Буду заниматься кафе, воплощать свои идеи касательно привлечения клиентов, играть в теннис, может, увлекусь походами в горы. Чаще буду видеться с сестрой, можно даже навещать её в Финляндии. Судя по её рассказам, неплохая страна вроде. Короче, настроила я себе планов, вроде как взбодрилась и немного втянулась в свой новый образ жизни, и это даже продлилось пару довольно неплохих недель, пока одним декабрьским утром всё не похерилось к чертям собачьим. Снова. Моя жизнь просто грёбаный дурацкий водевиль, полный нелепостей и обломов, вот честно! В одно непрекрасное утро меня затошнило от любимого запаха свежемолотого кофе. Я погрешила на переизбыток съеденной в предыдущий вечер китайской еды во время посиделок с навестившей меня Клэр. Но когда и следующим утром побежала обниматься с унитазом, едва открыв упаковку кофейных зёрен, то заподозрила неладное. Тем же вечером я сидела в ванной, ошарашенно глядя на лежавшие передо мной на краешке раковины три теста на беременность. Все как один показывали две полоски. Не знаю, чему я так удивилась. Что люди размножаются не почкованием, а сексом, я была в курсе, и что именно от него бывают дети, тоже. Но пусть я и вела безрассудную и бурную половую жизнь, в ней всё же было место одному правилу — всегда, всегда, всегда предохраняться. И только с Ним я это правило похерила. Забыла начисто. Не до предохранения было, когда так страстью крыло. Вот и накрыло. Я сидела в ванной, совершенно охуевшая, часа два, и пялилась на тесты, будто они могли мне ответить, что делать дальше. Никогда я не хотела детей. Никогда не представляла себя матерью. Но одно уже знала точно — я не избавлюсь от нашего ребёнка. От Его ребёнка. Значит, буду яжематерью, одной из тех, что кичатся своим подвигом деторождения и качают права направо и налево. Шучу. Качать права направо и налево я прекрасно умею и без деторождения. Ничего, вольюсь в стройные ряды доблестно повышающих демографию нашей великой страны и выполню свой гражданский долг. Нет, это тоже не про меня. Я просто хочу от Него этого ребёнка. Перспектива быть матерью-одиночкой несколько пугает, но я справлюсь. Я же стала сильнее, как верно подметил отец на нашей последней семейной встрече. Много всего предстоит продумать и решить, но я справлюсь. Два дня я переходила с этими мыслями, принимая новую реальность, а потом позвонила сестре и огорошила её новостью. Естественно, она бросила всё, сорвалась с работы и примчалась ко мне. Бедная Клэр была в полном ахуе. Не ожидала она такого от своей бедовой сестрицы, меня то бишь. А ещё больше не ожидала, что я приму решение рожать. Сказала, что гордится мной и будет помогать. И кажется, совсем не поверила, когда я уверенно заявила, что мой ребёнок — исключительно моя ответственность. Конечно, странно слышать такое от той, что и со своей жизнью-то с трудом справлялась, но за последний год я сильно изменилась. Ага, и поэтому втрескалась в максимально недоступного мужчину — католического священника. То, что он крутой и горячий, совсем меня не оправдывало. — Ты должна ему сказать, — вклинилась в мои мысли Клэр. Я демонстративно фыркнула. — Чёрта с два я что должна! Не буду я ему ничего говорить, — я и правда немало раздумывала, прежде чем прийти к такому выводу. — Не хочу ещё больше усложнять его жизнь. — Он сам её усложнил, когда заявился и трахнул тебя без презерватива, — моя сестра как всегда была сама логичность и резонность. — Ты не должна делать это одна. Растить ребёнка нелегко, это и его ответственность тоже. Сейчас не время показывать свою гордость. В ответ я упрямо покачала головой. — Дело ведь не в гордости, Клэр. Не думаю, что он хотел или планировал детей, но я же разобью ему сердце этой новостью. Его будет раздирать на части. Он захочет поступить правильно, но не сможет, будучи накрепко связан обетами. Вера важна для него, он говорил мне, что нашёл в ней успокоение. Кто я такая, чтобы отнимать у него это? Я сама справлюсь. В кои-то веки перестану быть эгоисткой и подумаю о благе того, кого люблю. Моё тело — моё дело, и таково моё желание — родить этого ребёнка и воспитать так хорошо, как я только смогу. Мне удалось невозможное — переспорить сестру, потому что на этом тема с тем, что я должна рассказать Эндрю об отцовстве, между нами была закрыта. Больше о беременности я никому не сообщала. Спокойно работала, присматривалась к своему недавно нанятому помощнику Томасу на предмет того, сможет ли он быть управляющим кафе и полностью им заниматься, когда мне придётся уйти в недолгий декретный отпуск, ходила по врачам и сдавала анализы, которых оказалось дохера как много. Недешёвое это удовольствие — быть беременной, скажу я вам. Я призадумалась, что же будет дальше, ведь и роды обойдутся в немалую сумму, не говоря о том, сколько будет уходить на младенца. Но метаться было уже поздняк. Хоть я и охеревала от свалившихся на меня забот, каждую ночь засыпала с мыслью, что я больше не одна и что Он сделал мне лучший подарок — оставил частичку себя. Когда я преодолела отметку в пятнадцать недель, то решила сказать о беременности отцу и его жёнушке. Не то чтобы изменения в моём внешнем виде подталкивали меня к этому — я удачно прятала слегка выступающий животик под объёмными свитерами и пальто, но не хотела тянуть до родов с таким известием. Зная отца, ему как раз хватит пяти месяцев, чтобы переварить эту новость. Придя на ужин в родительский дом, я ожидала только потока вопросов, охов и ахов от моей крёстной и по совместительству новой жены отца, но папа смог меня удивить. Обычно будучи не в состоянии связать пары фраз и высказать своё мнение чётко, он прямо-таки заткнул крёстную, естественно, принявшуюся выпытывать, от кого я беременна, и сказал, что я всегда могу рассчитывать на их помощь. Его интересовали мои планы на кафе и как я планирую свою дальнейшую жизнь, ведь, цитирую «Становясь родителем, ты уже не можешь жить одним днём. Приходится думать о будущем и о том, что лучше для ребёнка». Он порывался выписать мне чек, но я наотрез отказалась. Тогда он заявил, что откроет в банке счёт, когда родится его внук или внучка, а я стану его распорядителем. В общем, очень неожиданно для себя, но я получила огромную поддержку от отца, который раньше проявлял заботу, даря мне ваучеры на поход к психологу или билеты на феминистические лекции, и даже от крёстной, которая быстро удовлетворилась ответом, что отцом ребёнка является некий случайный сексуальный партнёр. Нельзя было отрицать, поддержка родных много значила для меня. Приятно было знать, что моё решение принимают и что у меня есть тыл, это придавало сил. Следующие два месяца, когда все «прелести» токсикоза забылись, я практически летала. Не знала, что во мне есть столько энергии. Видно, открылся какой-то резерв. Я стала ходить на йогу для беременных, а также на курсы будущих мам, прочла пару книг о воспитании детей, подсунутых мне Клэр, из которых вынесла для себя главную мысль — «Не воспитывайте детей, воспитывайте себя. Всё равно ваши дети будут похожи на вас». Я частенько представляла малыша, похожего на Него, и гадала, кто родится. Пол ребёнка предстояло узнать на самом последнем скрининге, поближе к дате родов, пока же я с удовольствием подбирала варианты имён как для мальчика, так и для девочки. Даже выбрала несколько Библейских. Он бы порадовался, если бы узнал... Летала я таким манером до самого начала лета и уже не ожидала никаких особых подвохов от судьбы. А зря. От такой хитрожопой сучки всегда стоит ожидать подвохов. В этот вечер за мной обещала заехать Клэр, чтобы мы сходили прогуляться в парке. Я радостно распахнула дверь на стук, но вместо того, чтобы сказать «Привет», как я думала, своей сестре, поперхнулась воздухом. На моём пороге не обнаружилось никакой Клэр, зато обнаружился Он. Ебучий случай, опять! Да он просто мастер эффектного появления. И я снова стою, проглотив язык, потому что не могу на него насмотреться. Он как-то неуловимо изменился, или мне это кажется из-за покрывающей его подбородок и щёки лёгкой щетины? Таким он представал передо мной только однажды, наутро после нашей первой ночи. Бля, да что такое? Стоит его увидеть, как я сразу про секс думаю. — И когда ты собиралась мне об этом рассказать? — он заговорил первым, отвлекая меня от волнующих мыслей о всяких непотребствах, и кивнул на мой выпирающий живот, явно видневшийся под лёгкой тканью сарафана. Я инстинктивно сложила на нём обе ладони, как будто пыталась защитить малыша от того, что собиралась сделать. — А ты уверен, что он твой? — Разве нет? — он так посмотрел на меня, что я тут же пожалела о своих словах. Пусть и сказала их из лучших побуждений. Я могла бы соврать, легко. Ещё год назад я бы так и поступила. Чтобы освободить его. Но теперь я знала — по-настоящему освобождает только правда. — Он твой, — признала я. Эндрю сосредоточенно кивнул. — Тогда нам нужно поговорить. — Сейчас? — беспомощно выдавила я. Как будто могла оттянуть неизбежное. Раз он пришёл, от разговора никак не отделаться. Но я всячески пыталась. — Вообще-то я жду Клэр, она вот-вот появится. Для убедительности даже заглянула за его спину, будто с минуты на минуту ожидала увидеть свою сестру, спешащую к дому. Он даже бровью не повёл, нисколько не купившись на мою дешёвую уловку. — Клэр не придёт сегодня. Она в курсе моего визита, и предоставила это время нам. Я чертыхнулась про себя. Какого хуя Клэр пошла против моего желания и связалась с ним? — Не злись на сестру, — мягко улыбнулся мой горячий священник, — это я ей позвонил, а не она мне. Да мне похуй. Всё равно буду злиться. Во-первых, из-за гормонов, которые периодически делают меня ещё кровожаднее и в то же время эмоциональнее. А во-вторых, она-то могла соврать. Даже не так. Просто промолчать и не говорить про ребёнка. Вот буду злиться, и всё тут! Пока я, собственно, кипела от злости, он попросту оттеснил меня вглубь коридора и закрыл за собой дверь. Мы стояли друг напротив друга, так близко, что я чувствовала тепло его тела и слышала сбивающееся от волнения дыхание. Злиться мне тут же расхотелось. Захотелось, наоборот, как следует его поцеловать. Долбаные гормоны, чтоб их! Он сверлил меня пронзительным взглядом, в котором бушевало целое море эмоций, и молчал. Тот, который рвался поговорить. Знать бы, о чём он сейчас думает...