Он
14 ноября 2022 г., 20:07
Я вообще ни о чём не мог думать с того самого момента, как она открыла дверь. Бляяяяять. Она стала ещё красивее... Как это вообще возможно? Все мысли и слова растерялись, в голове царил абсолютный вакуум. Пиздец! Я ведь рвался поговорить, долго настраивался на нашу встречу, передумал кучу всяких аргументов и возможных ходов в разговоре, но, конечно, такого поворота событий не ожидал.
Когда Клэр вчера позвонила мне (да, я соврал, что сам ей позвонил) и сказала, что, если у меня остались чувства к её сестре, мне следует как можно скорее с ней увидеться, я грешным делом подумал, что Фиби встретила кого-то и собралась замуж, пока я тут отстраивал свою жизнь заново. Но ТАКОГО я не предвидел — она оказалась беременна. Вопроса, от кого, у меня не возникло. По её испуганному взгляду всё было понятно. Фиби никогда ничего не боялась, а раз испугалась, значит, ей было что скрывать от меня. Очевидно же, что сообщать мне о ребёнке не входило в её планы. Потому Клэр и позвонила, и в данный момент я был очень благодарен ей за этот шаг. Сам бы я тянул с нашей встречей ещё пару месяцев, упуская драгоценные мгновения и не подозревая, что любимая женщина носит под сердцем моего ребёнка. А она сама не подозревала, насколько изменилась моя жизнь за прошедшие полгода, что мы не виделись.
Когда мы расстались в первый раз — то есть когда я оставил её одну на автобусной остановке, заявив, что нам нельзя больше видеться и общаться, — я считал, что поступаю правильно. Как и подобает мужчине, беру на себя ответственность и забочусь о нас обоих. Она призналась мне в любви, и я не мог позволить себе сладостно обманываться дальше. Я хотел быть с ней, хотел проводить вместе каждый день и каждую ночь, но я священник, чёрт побери! Я достаточно долго дурачил сам себя, думая, что мы сможем дружить, даже после того, как мы переспали. Однако, проводя свадебный обряд для её отца, я понял, что люблю её. И что это чувство целиком мною завладело, что совершенно непростительно для того, кто принял обязательство любить Бога и свою паству превыше всего. И я совершил единственно правильный поступок — не стал врать, что мы будем вместе, и признал, что общаться мы тоже не сможем. Мне следовало заниматься своими непосредственными обязанностями согласно обетам, данным Богу, а ей — строить свою жизнь без меня. Но я не подозревал, на какие адские муки обрёк себя этим грёбаным решением.
После того вечера всё в моей жизни пошло по пизде и потеряло смысл. Я напоминал тень прежнего себя, совершенно ничего не чувствуя ко всему тому, что было для меня так важно ещё несколько дней назад. Я занимался приходом, церковной футбольной командой, причащал и исповедовал паству, произносил воскресные проповеди, но не чувствовал ровным счётом ни-че-го. Кроме боли, терзавшей моё сердце. И страшной тоски по ней. Меня ломало как заправского наркомана, я не мог не вспоминать её улыбку, её взгляды, её смех, её касания. Мне ужасно не хватало её ироничных суждений и метких шуток. Я перестал понимать, что делаю, зачем и как мне жить. А самое страшное — я почти утратил веру. Как я мог рассказывать людям о Боге, который есть Любовь, о его милосердии, принятии и прощении, когда мне самому ничего из этого не светило лишь потому, что я полюбил одну единственную женщину?
Промучавшись так с месяц и начав пугать паству своим несчастным потухшим видом, я поехал на исповедь к епархиальному епископу, где выложил ему всё как на духу. Ну, почти всё — язык не повернулся признаться в том, что у меня был секс с Фиби. Разговор с епископом вышел долгий, озвученные им мысли я обдумывал ещё три дня, и результатом стало осмысленное решение, благодаря которому я снова почувствовал себя живым человеком.
Епископ оказался на редкость мудрым и понимающим, сознавшись, что считает обет целибата и запрета любовных отношений для священников изжившим себя архаизмом, который давно пора отменить. К сожалению, ни предыдущие Папы Римские, ни нынешний глава Церкви не посчитали нужным заняться этим вопросом. А отменить данные обеты мог только понтифик лично. Епископ даже неявно дал мне понять, что современная церковь закрывает глаза на любовные связи своих служителей и не считает это грехом. Но не над этими мыслями я раздумывал, пусть и был благодарен за проявленное понимание.
Мы много говорили о любви и о призвании священника. Я примкнул к церкви в весьма солидном возрасте тридцати одного года, и новая жизнь принесла мне покой и мир в душе, как я и говорил Фиби. Я искренне считал, что мне предназначено служить церкви, людям и любить их любовью отца. Это то, что приносило мне счастье. Только к Ней любовь приобрела другую форму. Я уж думал, что и не способен на такое сильное чувство. Без всякой похвальбы скажу, что у меня было немало девушек во времена юности, но я никогда не влюблялся по-настоящему, поэтому считал, что мне будет легко выполнять обеты священника.
И вот в мою жизнь ворвалась Фиби, перевернув всё с ног на голову и показав, сколько на самом деле любви хранится в моём сердце. Только тот факт, что излить эту любовь мне хотелось исключительно на неё, не делал мне чести как служителю Бога. Как бы ни было тяжело, я принял верное решение прервать наше общение в любом виде. И мне понравилась мысль, что любовь, разрывавшую моё сердце, можно отдать прихожанам и всем, кто в ней нуждается. Я хотел оставаться священником, а раз правила таковы, что обет целибата и безбрачия пока в силе, мне следовало принять эти правила.
Вскоре я вновь смог отдавать всего себя выбранному призванию и испытывать от этого удовольствие, как и раньше. Почти. Я так преуспел с возвращением в лоно церкви, что спустя месяц подумал, что могу увидеться с Ней и предложить свою дружбу. Если она ещё будет в ней заинтересована. Я надеялся, что её чувства уже утихли, а, может, и вовсе прошли. Если она не против общаться, я очень хотел быть её другом.
С такими благими намерениями я и заявился к Фиби домой. Только вот, долбаный идиот, позабыл одну народную мудрость, гласившую, куда именно ведёт ёбаная дорога ёбаных благих намерений. Никуда ни мои, ни её чувства не делись. Мы и опомниться не успели, как оказались в постели. И это было прекрасно, в чём я убеждался раз за разом, пока мы показывали друг другу, как сильно скучали. А результат нашего совместного порыва страстного безумия — передо мной, налицо. В смысле, на живот.
Надо же, я стану отцом. Охереть, блять. И она ведь даже не собиралась мне об этом говорить. Не из-за обиды, это я точно видел по её лицу. Она так смотрела на меня, что её чувства не вызывали сомнений — в ней не было ни злости, ни разочарования, ни неприязни ко мне. Но она не хотела сообщать мне о ребёнке, чтобы не ставить перед тяжёлым выбором. Только ведь я его уже сделал, даже не подозревая о беременности. Я выбрал Её. Ещё шесть месяцев назад. И всё это время выстраивал новую жизнь, которую можно будет разделить с любимой женщиной.
Пока мы стояли в гостиной, куда меня всё же пропустили, и в полном молчании сверлили друг друга взглядами, память продолжала услужливо напоминать мне обо всём, что произошло после того, как я ушёл от неё после той потрясающей ночи с намерением окончательно разорвать нашу связь. Вернувшись в свой дом при церкви, я практически сразу признал, что эта связь лишь окрепла и никуда уже не денется. Моя любовь к Фиби всегда будет жить, как бы я ни пытался её убить. Тогда я чётко понял, что вовсе не хочу убивать свои чувства. Не хочу и не буду. И не поверю, что этого хочет от меня Бог. Если и так, то нам больше не по пути.
Помнится, пока все эти богохульные мысли бродили в моей голове, я отчаянно пытался забыться. Так отчаянно, что в одиночку выпил заначенную когда-то давно бутылку текилы и провалялся в беспамятстве весь следующий день. Пэм впала в ужас от моего состояния, ведь ей пришлось самой заниматься всеми церковными делами и при этом врать спрашивавшим обо мне прихожанам, что я заболел. В общем-то, это было не так далеко от истины — я херово себя чувствовал. Похмелье всегда жестоко ко мне относилось. Но именно в этом посталкогольном мареве, в облаке окутавшей меня жуткой головной боли я пережил момент прозрения, ставший одним из самых запоминающихся за мою жизнь. Я знал, что люблю Бога. И что люблю Фиби. Я хотел, чтобы в моей жизни всегда находилось место для них обоих. И если сан столь категорично требует выбора в пользу отказа от возможности быть счастливым с любимой женщиной, то мне больше не быть священником.
До сих помню, как это осознание принесло мне чувство облегчения и неожиданной ясности бытия. С таким трудом созданный мною уютный размеренный мир служения Богу и людям рухнул, но я не чувствовал себя сломленным, будучи погребённым под его останками. Я уверенно попирал эти обломки ногами и с улыбкой смотрел в будущее.
Пришлось вновь отправиться в епархию, в этот раз с извещением о намерении отказаться от сана. Я должен был предупредить об этом заблаговременно, чтобы им хватило времени подыскать нового священника в приход. Епископ, естественно, моему решению не обрадовался. Я сразу объяснил причину, по которою покидаю лоно церкви, заявив, что путь любви для меня выше, чем путь служения Богу через отказ от неё. Мой высокопоставленный наставник добрых три часа пытался переубедить меня, убеждал остаться, уверял, что я могу завести отношения с любимой женщиной и что он отпустит мне этот грех, поскольку не видит в нём ничего ужасного. Но я не хотел жить в обмане, не хотел кривить душой перед Богом. В итоге мы сошлись на том, что ещё месяц я буду заниматься всеми приходскими обязанностями, пока он подберёт кандидатуру моего преемника.
Месяц пролетел быстро, и мне хватало дел, помимо церковных. Предстояло решить два важных вопроса, с жильём и работой. И если с квартирой всё было ясно, следовало лишь уведомить моих арендаторов о необходимости съехать, то с работой дело обстояло сложнее.
До того, как обратиться к вере и стать священником, я восемь лет проработал адвокатом по корпоративным вопросам в одной крупной лондонской фирме. Туда я попал сразу после окончания университета. Меня заприметили на стажировке на последнем курсе и ещё до выпуска предложили постоянную должность. Я специализировался на экономическом и уголовном праве, но в моей работе преимущественно защищал интересы фирмы и вёл договора. Это наскучило мне уже через два года. Я ведь пошёл в адвокатуру, потому что хотел помогать людям и приносить пользу обществу. В отличие от моих родителей, которые больше интересовались выпивкой, я очень хотел состояться в профессии. Однако работа в фирме не давала мне чувства удовлетворения, хоть и хорошо оплачивалась. Для души я на добровольных началах стал работать бесплатным адвокатом для тех, у кого не было средств на юридические услуги. Казалось бы, в этой сфере я и мог реализоваться так, как хотел. Только вот ещё через пару лет выяснилось, что мои довольно романтические возвышенные устремления далеки от реалий жизни. Моими клиентами были в основном маргинальные личности, поскольку более девяноста процентов преступлений совершались в состоянии алкогольного опьянения. Я насмотрелся на множество случаев семейного бытового насилия, окунулся в глубины человеческих пороков и понял, что закон почти всегда бессилен в попытке принять чью-то сторону и занять однозначную позицию. Очень часто в попадавшихся мне делах не было ничего однозначного. В какой-то момент я впал в отчаяние и понял, что не могу помочь этим людям в рамках моей профессии. Не их поступки следовало судить нормами закона, пытаясь запугать наказанием, надавить на чувство вины и наставить на путь истинный, а помогать их душам исцелиться от боли прошлого. Это зачастую и становилось истинной причиной всех возникших проблем.
Я снова стал занимался только основной своей работой, сосредоточился на материальной стороне успеха. Смог купить квартиру в неплохом районе, много путешествовал по Европе, встречался с девушками. Меня считали перспективным женихом, поэтому женским вниманием я был избалован. Только с каждым днём такой жизни пустота в моей душе становилась всё больше и больше. Ничто не могло её заполнить. Ничто не было способно унять всепоглощающее чувство экзистенциального одиночества. И однажды, совершенно случайно забредя в Вестминстерский собор накануне Рождества и слушая ангельски прекрасное пение хора, я ощутил в душе нечто совершенно отличное. Это было ни с чем не сравнимое умиротворение, как будто я наконец находился именно там, где мне суждено было быть. Конечно, мысли стать священником у меня тогда не возникло, но пришла идея узнать про церковные волонтёрские проекты в приходе рядом с моим домом.
Так всё и закрутилось. Чем больше времени я проводил в церкви, тем больше понимал, что именно частью этого мира я и хочу быть. И это была реальная возможность действительно помогать людям. А когда выяснилось, что по рекомендации от служителя церкви можно попасть в теологический колледж, я этим воспользовался и практически без колебаний ушёл с работы, чтобы начать обучение и воплотить свою мечту заниматься чем-то по-настоящему важным. За все последующие годы я не разу, чёрт меня дери, не пожалел о выбранном мною пути. До встречи с Фиби.
Конечно, я не успел предаться всем этим воспоминаниям за те пару минут, что стоял в гостиной её дома и неотрывно смотрел на неё, пытаясь справиться с охватившими меня эмоциями от столь неожиданного поворота в наших отношениях. О своём прошлом, принятых мною недавних решениях, выборе новой работы (снова в юриспруденции, но в этот раз в области защиты интеллектуальных прав) и возвращении в мой бывший приход в качестве церковного волонтёра я рассказал ей позже, вечером. А в этот самый миг, когда она приоткрыла рот, собираясь что-то спросить, я сдался на волю своих чувств, шагнул к ней, аккуратно притянул к себе и сделал то, о чём, блять, думал с того самого момента, как она открыла мне дверь — поцеловал её. Какое значение сейчас имели слова, если так я мог сказать ей гораздо больше? И её полный нежности и страсти ответный поцелуй тоже был красноречивее любых слов. Хотя она всё же задала мне один вопрос, когда мы вынужденно прервались, чтобы отдышаться:
— Так теперь это я?
Вот пожалуйста. Как толкнуть речь на свадьбе или написать проповедь, так это я запросто могу. А как сказать любимой женщине, как много она для меня значит, так, блять, язык отсох. Я лишь активно закивал в ответ, снова целуя её, упоённо и неистово. Конечно, это была она, уже много месяцев. И будет она, ещё много-много лет. Та, кто осветила мою жизнь своей искренней любовью и подарила мне то, о чём я и не мечтал — наш собственный рай на двоих. То есть, уже на троих. А она ведь, помнится, обещала организовать как минимум двоих детей, чтобы помочь с моим призванием быть отцом для многих... Воистину неисповедимы пути Господни.
