Missed you

— Мог бы не одеваться. Попов прямо с порога обвивает за пояс, притягивает, вжимает в себя, второй рукой на ощупь проворачивая ключ. — Я почти и не одевался... Антон сразу же откидывает голову, давая бо́льший доступ к шее, к подбородку, к ключицам. И не врёт — на нём лишь тонкие домашние шорты, уже мало скрывающие эрекцию. — В душе был? — Да, я полностью готов. Арсений тоже был в душе утром, когда для Антона шла ещё ночь, а за четыре часа Сапсана, он надеялся, что не загрязнился. В ушах аж гудит, как он хочет присунуть, и нет, ему не стыдно — это его мальчик, уже тысячу лет, как его мальчик, а границ в постели и в грязных мыслях-разговорчиках у них никогда и не было. Арсений нежно берёт за шею, это даже придушиванием не назвать, всегда, сукан деликатный, заботился, чтоб не остались следы от цепких пальцев, чтобы больно не сделать, не переборщить. Обхватывает, а сам наступает на парня, тот шажок за шажком продвигается назад. В спальню. В сторону кровати. Арс так же шажок за шажком идёт на него, под задницу хватая, к его стояку прижимаясь. У самого только начинает твердеть — он слишком боялся оконфузиться в поезде, поэтому гнал мысли о скором совокуплении громкими битами в наушниках. А теперь вот нужно в кратчайшие сроки догнать Шастуна по накалу и степени возбуждения. Ведь тот кинул в телегу: «Пошёл растягивать себя, чтоб время не терять», когда Сапсан проезжал Химки. На простыне уже большой тюбик нейтрального лубриканта, они перепробовали все вкусы и запахи, вплоть до съедобных, но остановились на этом, и несколько фиолетово-малиновых квадратиков. — Всего четыре? Думал, ты хочешь больше, чем два подхода... Арсений уже дотолкал партнёра вплотную до борта кровати, уперев в него голенями, но не валит: стоит любуется не до конца высохшими и от этого более тёмными непослушными локонами, уже почти безумными затуманенными глазами, приоткрытым божественным ртом, в который ежесекундно, где бы ни находился и чем бы ни занимался, мечталось вставить свой член. Гладит доступную и открытую шею, изредка чуть сдавливая, зная, как Шаст это любит, тот аж мурашками мгновенно покрывается, но не борщит. Мнёт ягодицы через шорты, которые Антон уже ненавидит, не будь их, он бы наверняка уже ощутил в себе хотя бы пару пальцев. Но и снять их ему пока не позволяют. — Если потянем больше, то и без гондона нормас. Арс как назло ласкает кончиками пальцев спину вдоль позвоночника, вниз-вверх, вверх-вниз, рассылая в разные стороны вереницу мурашей и заставляя удовлетворённо мычать, чуть передёргиваясь от столь же невесомых и нежных поглаживаний поясницы. Шаст не торопит, хотя уже дотлевает, он принимает каждую ему предназначающуюся ласку, всем собой давая фидбэк, прекрасно изучив за все годы, как это распаляет его мужчину. Выгибается навстречу руке, когда та переходит на грудь, прихватывает сосок, второй, блуждает по безволосой гладенькой коже, но улыбается, ощущая, что у партнёра поднялся, уже уверенно и железобетонно — дождался, эти три минуты были сродни вечности. Арсений устремляет обе руки вниз, под резинку шорт, растягивая её, оглаживает задницу, чуть щиплет, проверяет готовность. — Бля, — вырывается из Антона неожиданно для него самого. Но снова не подгоняет, знает, что вот-вот, сердце учащает бег, хоть это их не первый и даже не сотый секс. Попов как специально копошится под резинкой, пытаясь дотянуться то до задницы, то до стояка, явно же неудобно. Наконец, стягивает злосчастные шорты резким движением, наступает на них, чуточку приподнимает парня под жопу, чтобы высвободить, и роняет их обоих на постель. Молниеносно расстёгивает ширинку, выдавливает здоровую каплю лубриканта на головку и без предупреждения входит. Но его ждали. Шастуна, конечно, бесит наличие одежды: молния царапает копчик, футболка трёт нежную кожу на животе, да и вообще, ткань мешает его любимому кожа-к-коже. — Сниму чуть позже, — обещают ему, хотя он даже не озвучил. Р — родство. Член погружается туго, Антон обожает всем своим нутром, в прямом смысле слова, эти первые минут пять, пока Арсений не дорастянет его собой. Он всегда хитрит — оставляет чуть у́же, чем необходимо, но когда его на этом ловили (Арс даже обижаться пытался, мол, «ты запомнил мой член вот таким, значит?»), всегда наивно и невинно глазками хлопал. Сейчас же Арсений не комментирует, беря его нежно, практически укладывая на свои колени, а ноги закинув на плечи, стенки обволакивают, он запрокидывает голову и хочет рычать от удовольствия обладания этим пацаном. Шастун понимает, что кончит крайне быстро, но себе на лицо, так как именно туда сейчас направлен его собственный стояк, который уже подёргивается и отдаёт первые капли. И снова Арсений понимает без слов: неожиданно выходит, быстро скидывает джинсы с футболкой и возвращается. Берёт ствол под основание, смотрит на его хозяина просто по-блядски и слизывает всё предсемя. Антону уже дышать тяжело, но он справляется, надо же выжить, чтобы кончить. Арсений переворачивает его, легко, казалось бы, такую каланчу, но он делает это так, будто Шаст пушинка, подтягивает за бёдра к себе и насаживает снова. Антон мычит, скулит и закусывает край подушки, в которую уткнулся. Всё же надо было покупать старострой, а не эти современные ЖК из пластика и картона, стены тут не ахти. — Любимый... Попова тоже неизменно кроет, когда он внутри Шаста, это происходит уже почти шесть лет, но не стало ничуть меньше, даже менее заметно не стало — они никогда не были в силах сдерживаться вблизи друг друга. — Еби, не отвлекайся. Антон, наконец, накрывает собственную головку, по ляжкам растекается волна благодарности, стоны становятся ярче и выше, он намерен кончать. Первый за сегодня раз, как обычно, вспомнив о презиках только в этот момент. Да и не очень-то хотелось. Спускает себе в кулак, а вот куда деть дальше — теряется. — Пожертвуем простынёй, забей. Арсений шепчет прямо в ухо, прикусывая хрящик, нежно нажимает на поясницу, чтобы парень лёг плашмя, снова собой придавливает и возобновляет темп. «Как же я люблю отношения с мужиком» — проносится в голове Шастуна, когда он выплёскивает содержимое своей пригоршни на постель и сразу же забывает, решает не мучиться совестью — забросят в стиралку перед сном. — Прям даже не дрочил? Этот вопрос Арса чуть ли не расплакаться заставляет, хотя время и место для этого самые неподходящие: мужчина выходит на очередную скорость, это предвестник скорого оргазма. Но эта его чуткость и запредельная способность подмечать мелочи, даже такие, как слишком белая сперма от долгого воздержания, делали раз за разом дурно от счастья. — Угумс. Шастун сейчас способен лишь мычать в подушку. Да, он действительно даже не дрочил всю эту неделю. Это, конечно, небольшое воздержание, но для человека, которому в норме было кончать раза три в день — целый героический поступок. Арсений уже немного эгоистично трахает податливое тело, тоже необходима разрядка. Шастун же, немного придя в себя после оргазма, задницу приподнимает, как кошка в течке, заставляя своего мужчину снова подтянуть себя за бёдра наверх, поставив на колени. Арс не в силах оторвать взгляда от этой жопы, от ямочек на пояснице, от того, какой она стала крепкой и кругленькой, в отличие от того же 2016, когда Тоха был плоским, костлявым и неуклюжим, как кочерга. Сейчас на него смотреть — одно удовольствие. Выгибается — красиво, зад отклячивает, позволяя вбиваться по самые яйца — красиво, голову закидывает, безмолвно прося перехватить за шею или за волосы, чтобы притянуть и поцеловать — красиво. Да и вообще он — красивый. И ещё более красиво то, что между ними. — Шаст, обожаю тебя! Тот в ответ может лишь стонать, его громкие и отрывистые «А! А! А!» уже не совпадают и не поспевают за жёсткими толчками, всё около нот и мимо ритма. Арсений в последние секунды настойчиво забирает причитающийся ему оргазм, держа парня под шею и сцепляя в судорогах пальцы на нежной коже там, рычит и матерится в загривок и лопатку. Оба уже потные и солоноватые. — Как хорошо-то, прям заебись. И они продолжают лежать дальше, Арсений изредка оставляет лёгкий поцелуй то на плечике, то на загривке, то носом в волосы зароется, то губами родинки с лопаток собирает, и почему все знают лишь о родинках одного из них, ведь его Антошка тоже обладатель маленьких светлых точечек по всей верхней части тела, которые он просто обожал. — Вынешь? Антон то ли в ванную сбежать хочет, то ли просто перевернуться. Попов послушно выходит из задницы, хлюпая пролитым внутрь семенем. Шастун переворачивается, уже совсем забив на простынь, садится и подтягивается к спинке, Арса же стопорит поднятым пальцем, чтобы пока не ложился рядом, обнимашки будут чуть позже. Антон пошло и слюняво проводит по своей ладони от запястья до кончиков пальцев и берёт уже снова чуть возбужденный ствол. Суховато. Тянется к Арсову, собирает с него все капли и потёки и начинает надрачивать себе, то нарочито медленно оттягивая, чтобы отпустить покачивающийся стояк, то натягивая крайнюю плоть, почти полностью пряча головку, то просто чавкая несколькими быстрыми движениями. — Блять. — Просто смотри. «Не сгореть бы» — думает Арсений, но не противится, да и как этому можно противиться: красивейший мальчик с русыми завитками, вразнобой то тут, то там спадающими на лоб, с абсолютно сейчас обдолбанными страстью глазами, с припухшими уже губами, которые в данную минуту он специально приоткрыл, чтобы водить блядским образом языком по их контуру, увлажняя и убивая этой картинкой оппонента. Этот парень совсем недавно прочухал, что охуенно красив и стал этим нагло пользоваться, хотя нужно отдать должное — только с ним, с Арсением. То ли пока не особо верил, что кто-то ещё примечает его красоту, то ли просто никому больше и не было интереса нравиться. Арс искренне хотел верить, что второе, что вот такие показательные выступления, когда из его мальчика вырывается какой-то секс ходячий — для него одного. Антон тем временем укладывает уже готовую эрекцию на живот, беря в кулак яйца, сжимает и оттягивает. Непроизвольно глаза закрывает, постанывает — Арсений потихоньку начинает сходить с ума от этого иммерсивного порно. Член солидарен с хозяином и подрагивает, хотя казалось бы, они же только что кончили. Но сегодня пощады не будет никому, видимо. Шастун мнёт мошонку, перекатывает яйца в своих красивущих пальцах, на которых сегодня всего два кольца, одно из которых — их, со значением. Капля за каплей из щёлочки появляется предэякулят и скатывается по стволу и животу. Арсению безудержно хочется слизать и заглотить, но он принял правила Антона: хочет шоу — значит он станет самым благодарным его зрителем. Шаст снова обхватывает член, собирает всю влагу и, плотно сжимая головку, начинает наяривать уже без возможности тормознуть, это видно, он намерен сегодня кончать столько, сколько сможет. А если не сможет сам, то надеется, что Арс придёт на помощь. А тот и не против, у него уже стоит по направлению к потолку, голос сел, губы пересохли, он тянет ладонь к своему стояку, желая разрядиться параллельно, но Шаст замечает это, даже несмотря на то, что уже летит к оргазму, и единственное, что догадывается предпринять — это чуть подопнуть руку партнёра пальцами ноги, они как раз дотянулись. — Не так! Не трогай! Арсений готов подчиниться, хоть и сложно. Это же порно в чистом виде, на расстоянии вытянутой руки, раздел сольных исполнителей с его обожаемым типажом мальчиков в главной роли, с погружением 10D. Антон уже животом дышит, сам похрипывает, стонет совсем пошло и откровенно, положив хуй на соседей, яйца поджимаются, это видно даже Арсу с его места в первом ряду, головка малиновая почти, манящая, но Шаст, сука такая, не подпускает. Она раз за разом скрывается наполовину под препуцием, а Попову глаз не отвести. Что же за наказание? У самого уже ствол подёргивается вовсю, чуть направо кренится под собственной налитой тяжестью. — Давай, мой мальчик, — Арсений стонет почти уже. — А ты думаешь, что потом что? — Шастун пытается было с вызовом, но оргазм начинает крыть, он срывается на протяжное «о-ооооо», переходящее в «а-ааааа» и «ёбтвоюмать». Сперма уже менее насыщенная, более прозрачная, заливает ему грудь и живот, которые до сих пор вздымаются после пережитого. Грудная клетка безволосая, гладенькая, такой кайф любоваться ею, рёбра на пересчёт, подвздошные косточки острые и возбуждающие. А этот мерзавец, размазывая последние капли по опадающему стволу, ещё и губу закусывает. Этот жест уже точно нет сил терпеть. — А потом я снова тебе вставлю. Арсений поднимается с постели, за руку тянет разморённого и от этого тяжеленного Шаста на себя, по пути желая взять квадратик «Контекса». — Хуйня затея. Во мне твоя прошлая сперма, так что либо отпусти меня в душ... — Не выдержу. Мужчина откидывает презерватив, как и идею трахаться сегодня в них, подтаскивает Антона к окну и нагибает на подоконник. Тот только и рад на что-либо облокотиться, ему даже прийти в себя не дали. Арс вставляет без прелюдий и предисловий, абонент растянут, смазан и максимально гостеприимен. Вот только сил нет даже на звуковой отклик. — Тебе некомфортно? Больно? Опять эта его предусмотрительность и забота, от которых хочется то ли быть счастливым, то ли сдохнуть. — Нет, заебись, продолжай, щас чуть приду в себя. Попову уже не остановиться, когда он внутри. Но входит деликатно и не быстро, зато глубоко, до конца, шлёпая животом по ягодицам. Спину Шастуну гладит, плечи мнёт, руку в волосы запускает, чтобы сжать и потянуть на себя. Антон податливый, у Арсения была и есть безлимитная над ним власть — одним взглядом, полусловом, жестом, Шаст просто млел и подчинялся этому мужчине как в постели, так и по жизни. Парень уже ожил, задницу отклячивает, поясницу прогибает, знает, как его мужика заводит аудиосопровождение, поэтому выбивает ещё более звучные шлепки, подаваясь навстречу берущим его движениям. Заставляет Арсения рычать, как животное, заприметившее соперника, сам постанывает, закусив предплечье и уткнувшись в пластик подоконника. Попову нравится этот вид: сведённые острые лопатки, безвольно висящая голова с растрёпанными взмокшими кудряшками, заткнутые собственной рукой крики. — Красивый! Слова даются с трудом, потому что такого быстрого оргазма в его жизни ещё не случалось, он уже где-то на подходе. И как Шастун с ним подобное вытворяет уже не первый год? Откуда узнал, где у него кнопка, если он сам не в курсе? Сперма с первого захода уже вытекает по бёдрам Антона, а он сам практически втрахивается лбом в окно, лишь руками упираясь в подоконник, но то и дело соскальзывая. Последние фрикции, последний хрипловатый стон, «мальчик мой» и поцелуй в изгиб шеи. Но за бёдра держит крепко, прижав вплотную к себе, чтобы всё до капли внутрь — от этого кайфовали всегда оба. — Охуеть нахуй блять, — Антон разворачивается, когда Арс вынимает член, он абсолютно разобран, в жидком агрегатном состоянии и ещё с десяток синонимов к затраханному бессильному мешку. — Обожаю тебя и твой лексикон, — Арсений, нежно прихватив за подбородок, целует в бордовый рот, обкусанный в тщетных попытках быть тише. — Теперь в душ. Можно? — Нужно. Я пока еду закажу. — На кухне вино, как ты просил, штопор поищи. Пока Шастун моется, Арсений раскупоривает «Эрмитаж блан», пробует и охуевает: этот парень научился не только шикарно трахаться, менее деревянно двигаться, противостоять продюсеру и принимать любовь к себе, но и обзавёлся неплохим вкусом в выборе вина. Одно то, что тот потратил на бутылку около десяти косарей, вместо семидесяти рублей за пиво, вызывало гордость. Он заказывает целое кило сашими и какой-то ролл с угрём для себя — к белому вину будет самый шик. Но лучше всего к белому вину будет Шаст.

* * *

— Иди ко мне. Тот уже стоит, подперев косяк плечом, на бёдрах зачем-то полотенце. Арсений забирает его, тёплого и влажного (после душа) и покорного (всегда), в свои объятия, предварительно сделав большой глоток вина. Они целуются, а алкоголь переливается из одного горячего рта в другой, они параллельно ловят и закусывают губами друг друга, слизывают то, что попало на подбородки. — Хороший выбор, Шаст. — Мне подсказали. — Тебе самому как? — Если продолжишь так поить — то божественно! — Дурила! — Вали в душ. — Я позже планировал... А ты... что-то задумал? — Да, просто вали. Но они целуются снова, на этот раз Шастун делает глоток поменьше и отдаёт маленькими порциями, чтобы его мужчина успел распробовать и сглотнуть. — Пошёл. Если привезут суши — встреть. Только, умоляю, прикройся! — Арсений уже уходит по направлению ванной комнаты, но взгляд держит на теле парня, на его гладкой хрупкой груди, на длинных ногах, которые не скрыть никаким полотенцем. — Ты будешь есть рыбу? В честь чего такие жертвы, Арс? — Балбес, я же ненавижу шпроты и всякую селёдку, но лосось и креветки-то чем провинились? Шастун отпускает любимого в душ, а сам немного удивлён: чего он ещё не знает о человеке, с которым в таких длительных отношениях? Почему раньше они избегали заказывать морепродукты, если почти всё меню для романтико́в состоит из рыбы? Ну Арс, ну козлина! Арсений находит парня уже лежащим на постели, простыню сменил, дурацкое полотенце, и так мало что прикрывающее, откинул. В доступности руки — два бокала вина, налитых по этикету на три четверти. Шастун, ты на курсы сомелье сгонял, пока я в Питере был? Но озвучивает Попов иное, заскакивая на кровать. — Давно мечтал это сделать. Он отпивает небольшой глоток, нависает над Антоном, нежно подтянув его за бёдра на себя и выливает вино прямиком в пупок. Оно прохладное, Шаст инстинктивно поджимает мышцы, оно расползается в стороны терпкими струйками — по животу, лобку, на бока, на член. Арсений заливает остатки и начинает слизывать алкогольные влажные дорожки, насухо, начисто, ещё и на зубок кожу прихватывая. Шастуну хочется в этот миг пошутить, мол, разложат ли и рыбу на нём так же? Арсу хочется сказать, что он давно хотел сделать такую, казалось бы банальную и мелкую штуку, но смущался, что не будет понят. Оба молчат, оба просто понимают и принимают друг друга, Антон тянет на себя и целует. Это больше, чем любые слова. — Так что ты... Попов не успевает начать, и действительно, зачем им слова, слова придумали те, кто плохо понимал друг друга, Шаст уже перемещается. Разворачивает пока не понимающего конечную цель Арса задницей к себе и перекидывает одну ногу через свой торс, соответственно, утыкая того в собственные яйца, а сам утыкаясь в его. Эту позу точно придумал дьявол, думает Шастун, иначе почему так, блять, неудобно? Мошонка практически лежит на лице, до члена дотянуться проблематично, но, видимо, подобная дилемма возникла не у него одного, поскольку язык Арсения чётко устремился к его анусу. А ведь он планировал не то... Да и ладно! Тоже раздвигает ягодицы и приникает языком к тугому и глухо закупоренному отверстию. Проскакивает мысль, что он-то напротив уже растраханный и растянутый: насколько это может быть приятно? Но смутиться не успевает, потому что Арсений лижет с упоением, его язык с лёгкостью проникает уже в ректум, там горячо и влажно, и совсем по-иному нежели проникновение. Шасту иногда казалось, что тот помощник Всевышнего, кто заведует эрогенными зонами, нечаянно отсыпал ему лишних: на живот, запястья, грудь, загривок и, сука, на анус. Иначе как объяснить, что он терял своё имя, когда язык Арса оказывался даже просто на кольце мышц. Сам потихоньку вбуравливается языком тоже, насколько хватает сил и длины и насколько его впускают. Но его впускают, Арс даже изгибается так, чтобы легко было дотянуться до члена. Антон ласкает головку, большим пальцем поддевает уздечку, отчего его мужчину раз от раза выгибает от удовольствия. Шаста уже размазывает от ощущений, он понимает, что партнёру внимания мало, но двигаться не перестаёт. — Хуйня идея, Антон, — Попов усмехается, соскакивая с него лёгким движением. И вот уже Шастун сам сверху, полулежит на груди любимого, задницей тому прямо в лицо, Арс держит за бёдра и задаёт ритм, заставляя немного деревянного и сильно смущённого парня двигаться, насаживаясь прямо на язык. — Шаст, отключи голову, оставь только ощущения. И как же он прав, как же он чувствует его. И желание, и удовольствие, и страхи. Напутствие помогает, особенно когда одна из рук перехватывает уже твёрдый стояк, даже смазки хватает, настолько он сочится желанием. Да и причин не довериться просто нет: сколько раз Арсений насмехался над его телом или был недоволен поведением в постели? Правильно, ноль. Даже напротив: никогда не упускал возможности прошептать, что тот безумно красивый и «охуеть, какой ты мой». В его заднице язык, горячий и мокрый, как кажется, погружается аж целиком, член в руке, которая способна разрядить его хоть сейчас, но парень держится, чтобы продлить наслаждение. Потихоньку начинает тереться яйцами о грудную клетку, действительно задвинув подальше смущение: раз ему позволяют получить удовольствие, так надо воспользоваться на полную. — Арс, не могу... Кончаю... Он сдаётся быстрее, чем рассчитывал, заливая спермой оба живота. Арсений пытается было не дать соскользнуть с себя, уложить отдыхать на своё тело, но Шастун всё же перебрасывает ногу и укладывается рядом совсем обессиленный. Попов снова набирает в рот вино и щедро делится им в поцелуе. Это так интимно и так мило, что Шаст неконтролируемо улыбается. — Спасибо, как раз пересохло всё. — Не удивительно, так стонать, — Арсений ложится поверх и начинает (или продолжает, Антон уже запутался, так как это уже походит на бумеранг) прелюдию. Выцеловывает каждую выпирающую косточку: вдоль всей челюсти, подбородок, вылизывает слегка потные снова ключицы, выпирающие три нижние пары рёбер, подвздошные косточки, от ласки которых Антон неизменно елозит и хихикает. — Какой ты секс, Шаст. Арсений никогда не скуп на комплименты, именно он сделал из своего парня того, кем он является сейчас: мягкого, красивого, принимающего свою женственность, расслабленного и почти уверенного в себе молодого мужчину. Вот только на фотосессию никак не уговорит, но ещё не вечер. Член он не трогает, тот отдыхает на немного заляпанном животе, но целует бёдра со внутренней стороны, покусывая и пощипывая приводящую мышцу. — Угадаешь, какое моё любимое место на твоём теле? — Ляжки? — Антон аж приподнимается, но у него не было и мысли перечить, или сопротивляться, или, чего доброго, как в первые годы, возмущённо интересоваться: «Что ты делаешь там?» Ему лестно вызывать вот такие желания куснуть себя за ляжечку у своего мужчины. — Нет, предплечья и кисти, почему ляжки-то? Ты забыл, что я теряю разум от твоих рук? — Ну ты же щас их... Ладно... Можешь, кстати, вставить, — Антон видит уже тяжёлый и покачивающийся под собственным весом стояк партнёра. — Ты у меня завтра ходить-то сможешь? Не будешь снова ногу подволакивать? — А я не планирую завтра ходить, валяться будем, — парень договорить не успевает, как член медленно погружается, не испытывая никакого сопротивления, размазывая о стенки каплю лубриканта, выдавленную прямо на головку. — Не больно? — как обычно, эта чёртова забота, от которой сердце ёкает. — Не надейся! Поступательные движения не резкие, нежные даже, очень деликатные. Антон обнял ногами, а Арс же гладит его по плечам, груди, животу. Один берёт немного лениво, второй лениво стонет, но секса во всём этом ничуть не убавляется. Горло всё равно пересыхает от каждого сладкого «Ааа» на толчках, Арсений видит, что парень под ним то и дело облизывает губы и тяжело, вязко сглатывает, снова набирает в рот вино. Антон тянет на себя, целует, уже сам тихонько всасывая жидкость, щипучим покалыванием разливающуюся по слегка обкусанной слизистой. — Я начинаю ощущать там нотки персика и айвы, про которые пиздел мне продавец. Шастун какой-то тотально, безоговорочно и безусловно счастливый под мужчиной, видеть его таковым — для Арса большая радость. — Люблю тебя, — Арсений не выдерживает пытку этой красотой и правильностью, ощущением, что он на своём месте и отобрал у судьбы знатный кусман счастья. — Я тебя тоже... — Шастун по-мужски лаконичен, хотя в первые годы, да и сейчас на него нередко накатывает, он так признавался в любви, как Попову не признавался никто и никогда. Только в первые годы это были лишь слова, а теперь все подкреплено поступками. Поступками уже-не-мальчика, хотя называть он своего парня так никогда не перестанет. На этот раз секс уже можно растянуть, оргазм не накрывает от длительного воздержания через пару минут. Арсений вновь разворачивает своего мальчика спиной, практически усаживая себе на колени, чтобы прижаться всем собой, чтобы обвить его, срастись уже чуть потной кожей, повторяя очертания друг друга. Возобновляет толчки уже снизу, Антон такое любит, он откидывается затылком на плечо, изгибая руки так, чтобы прижать к себе своего мужчину ещё сильнее, чем полностью. «Как одно целое» — проскальзывает в голове Шастуна. Оргазм Арсу смазывает звонок курьера. — Оставьте у двери, пожалуйста, — Антон старается не сорваться на стон, а мужику своему вообще рот затыкает своим плечом. — Пойду заберу, отпустишь? — парень аккуратно встаёт с члена, но понимает, что не получится никуда дойти, и не только потому, что он ватно-растраханный. — Конечно, у тебя по ногам потечёт сейчас, беги в душ, я заберу. И зачем у них вообще гондоны лежат рядом?

* * *

— Надеюсь, ты там сольно не догнался? Арс уже в ванной с сетом на дощечке, соблазнительно трясёт тунцом, зажатым между палочек. — Можешь руками покормить, вино же я изо рта пил, — тот сексуально проходится по кусочку тунца языком и утягивает в рот. — Ещё! Следом идёт кусочек лосося уже из пальцев, которые Антон прихватил следом за сашими в свой горячий влажный плен. Арсений тоже пробует угря, но на самом деле жаждет ощутить во рту совсем иное. Оглядывает Шастуна с головы до ног: тот стоит под струями душа и производит, казалось бы, совсем не эротичную процедуру — вымывает из задницы лубрикант и сперму, но ничего привлекательнее он не видел. — Тебе нравится душевая с радио? — а тот как дурачок вечно, будто не видит, что на него смотрят сейчас, как на добычу, как на лакомый, самый вожделенный кусочек. — Ага, — безлико откликается Попов, перешагивая через бортик кабинки и сразу же, не давая возмутиться, вставая на колени перед стояком Шаста, на котором тот не акцентировал, дабы дать передышку, но который наверняка приносил уже дискомфорт. — Арс! — как же Антон ждал этих губ на своей уже тянущей эрекции. Он просто закапывается пальцами в уже мокрые от душа волосы и откидывается на прозрачную стенку. Арсений пропускает до горла, видит, что парню недолго уже до оргазма, притягивает к себе ближе за задницу. Он любил сосать, любил отсасывать Антону, хоть и считается, что это прерогатива нижних. Но Арс клал на все предрассудки и тупые правила, на то, кем делает его желание доставить своему мальчику удовольствие. Он обожал ощущение твёрдого, подрагивающего и истекающего смазкой члена у себя во рту. Сначала обожал это в заброшенных павильонах Главкино, потом в сортирах офиса и в Серёжкиной гостевой комнате, в многочисленных, на одно лицо, отелях провинции, а теперь — в их квартире, в их душевой, сделанной на заказ из непробиваемого немецкого стекла, удивительно огромного размера. Мастер тогда долго расспрашивал, зачем Шастуну настолько большая кабинка, но приезд Арса вопросы прекратил и расставил всё на места: мальчики были огромные оба, а их отношения — явно не просто соседскими. — Арс, не отвлекайся... — скулит Антон сверху, заставляя вынырнуть из воспоминаний. Тот ощущает уже солоноватый привкус — скоро. Держит за ствол, доводит только языком и губами. Мягко, нежно, бархатно. Вокруг венчика головки, дразня уздечку, втягивая капельки из уретры, скользя по всему венозному узору, который так чётко обрисовался. — Я скоро, только не останавливайся... — молит Шастун, лопатками скользя по конденсату на стекле, так красиво выгибаясь, что Арсению ещё и любоваться хочется. Столько лет вместе, а всё ещё хочется. Не сдерживается, ласкает живот и грудь, до чего только способен дотянуться, Антона под его руками плавит и изгибает лишь сильнее, он только и способен, что придерживать за волосы и материться между стонами. Арсений принимает на язык всю разрядку до капли, встречаясь глазами с удовлетворёнными и полностью счастливыми глазами наверху. — Кайф, — более тот пока ни на что не способен. Попов шумно приоткрывает стеклянную дверцу, чтобы оба глотнули так необходимого сейчас воздуха, снова опускается на колени и одним взглядом сигналит Шасту, у которого удивление и вопрос, чтоб расслабился, что всё нормально. Притягивает парня к себе и просто начинает отмывать от спермы и лубриканта. И столько в этом процессе интимности и доверия, что оба готовы захлебнуться от нежности. Шастун никогда ранее не мог бы поверить, что в его жизни появится человек, который будет с одинаковой любовью и трахать его, и вымывать из задницы смазку, и более того — что он позволит и то, и то сам. — Арс, а ты дашь мне? — Что? — тот не славливается сразу, так как подобный вопрос звучит нечасто, и последний раз это было чуть ли не полгода назад. — Что-что, себя, бля. — Оу... Прям щас? Я не готовился, Шаст... Арсений немного смущается того, что его это смущает. Но он не любит отказывать Антону, тем более, объективных причин нет: он его обожает, доверяет и отдал уже всё в его полное владение — сердце, душу и мысли, а это посерьёзнее жопы будет. — Я помню, что ты не очень любишь, но может, пальцами хотя бы? — Окей, — действительно, причин отказывать просто нет, Попов понимает, что его парню тоже необходимо, хоть и не так часто, как ему самому, ощущать власть, а секс — это всё-таки про власть и обладание. Антон прижимается сзади, распластывая их обоих по стенке кабины, целует в загривок, прихватывает хрящик уха, ведёт горячими опухшими губами по одному плечу, по второму, рукой в это время нащупав маленький тюбик лубриканта, который непременно стоит и в душевой. Выдавливает на указательный и средний и тянется к заднице. Арс поначалу всегда каменный, кажется, его задницей сейчас гвозди можно забивать, настолько он напряжён. — Расслабься, плиз, — Шаст шепчет за ухо и целует туда же, ещё даже не дотянувшись до ануса, лишь скользя между ягодицами. Но напряжение он считывает моментально. — Всё хорошо, Антош, я тебе доверяю, — Арсений действительно чуть обмякает и даже прогибается в пояснице под нежными руками Шастуна. А тот знает, что и правда только ему. Доверял и доверяет. — Я тебя люблю... Знает, паршивец, на что давить, чтобы выбить первый довольный рык и облегчить проникновение. Он и сам не знает, почему иногда хочет обладания этим мужчиной, он и так его до последней клетки. Да и с местами в постели определились сразу и добровольно, совпав на сто процентов. Тем не менее, время от времени Антон просил об исключении и никогда, никогда не наталкивался на отказ. — Какой ты, бля... — сам тоже рычит в затылок уже, начав потихоньку трахать пальцами, второй рукой перехватив член, оживший ещё во время минета. Синхронизировать движения не очень выходит, дрочить любит более грубо, но внутри мягок и размерен. Длинные пальцы уверенно задевают простату, но не тупо долбятся по ней, а нежно массируют. Он каждый раз старается оставить самые приятные впечатления об анальном сексе, памятуя о том, что в первые годы Арс и вовсе шарахался от его возможности, как от огня, но затем потихоньку, постепенно, лаской и терпением, Шастун научил доверять и принимать и эту свою сторону тоже. «Это не делает тебя менее мужиком, Арс, ты для меня был и будешь настоящим мужчиной. Это как тупые предрассудки, что мужики не плачут. Но они плачут, и это делает их ещё лучше, просто живыми людьми, которые... ну, чувствуют» — рассуждал тогда Антон, а Попов гордился настолько своим повзрослевшим мальчиком, что впервые дал. — Шаст, охуенно, продолжай... — Арсения плавит под ним, в его руках, в его власти, такого, казалось бы, мужественного и ревностно эту свою мужественность защищающего. Но Шаст был и есть — одна его огромная уязвимость, ни противиться, ни отказывать, ни устоять перед ним он никогда не мог. Антону гордо, и это отнюдь не про жопу, это про доверие, возведённое в абсолют. Он старался, чтобы заслужить его, старался, набивая шишки и иногда разбиваясь в хлам, старался, иногда опуская руки и уже не веря, что добьётся этого, оттого оно и ощущалось слаще, и потерять его Шаст сам себе больше не позволит. Член в его руке уже налился, пальцы внутри ласкают без какого-либо сопротивления. Арс упёрся в стекло вытянутыми руками, но это напряжение перед оргазмом, а не напряжение неприятия. Шастун каждый чёртов раз в ахуе от откровения подобного секса и не уверен, что привыкнет хоть когда-нибудь. — Красивый... Такой красивый... Люблю тебя... — продолжает нашёптывать, пытаясь сделать приятное сразу всюду: и яйца сжимает, и ствол надрачивает, и уретру ласкает невесомо, одним большим пальцем. — Антооох, пиздеееец... — Попов орошает прозрачную запотевшую стенку кабины обильно, одновременно ожидаемо, но непроизвольно зажав внутри пальцы. — Щас, любимый, прости... — Ничего, в этот раз не так сильно, — Шастун прижимается сзади, просто ждёт, когда мышцы расслабятся, гладит по груди, поднимается на шею, подбородок, сам животом жмётся к удивительно прохладным в этом парнике ягодицам. Через минуту его пальцы отпущены. — Хочу жрать, пошли поваляемся? — Пошли, — Арсений споласкивает задницу от смазки и душевую от спермы. В мышцах тотальное расслабление, в эту минуту он тоже хочет лишь валяться.

* * *

— Ты ещё скажи: угорёк за маму, креветка за отчима, омлет за бабулю, — Шаст смеётся, поскольку его продолжают кормить из рук. Но изо рта уже не поят, оба с бокалами. — Омлет тамаго называется, — как обычно Арс не упускает шанса подушнить или блеснуть знаниями, эти два состояния у него всегда соседствуют. — И мне просто приятно. — Мне тоже, продолжай, — Антон сдаётся и сам предлагает ролл из рук, на что партнёр безропотно соглашается, по пути и пальцы его облизав. Их телесные границы давным давно уже стёрлись в ноль. С первых общих бутылок воды в турах, с воровства из тарелок друг друга на попробовать и «Арс, забери вот эту зелёную хуйню, она даже воняет отвратно. — Шаст, это сельдерей, он для потенции полезен. — Вот и ешь, а я лучше буду жить с вялым хуем, но эту мразь в рот не возьму», с первого шастуновского ротавируса после чая в поезде, когда парень гнал своего мужчину из номера ссаными тряпками, ссылаясь на то, что ему неловко фонтанировать с обеих сторон при ком-то, но тот упрямо остался и всю ночь, в те редкие минуты, когда больной успокаивался в постели, прижимал его к себе и гладил по взмокшей от температуры чёлке, от первого «Арс, не вынимай, кончи мне на язык, я хочу попробовать». — Так классно... — Антон, кажется, словил настрой своего мужчины. И даже вопрос «Что именно?» далее не следует, Арсений просто кивает. Он понимает, отчего Шасту классно. И ему классно тоже. — Я обожрался, надо растрясти, — смешливо осведомляет Антон, когда вино допито. — Я не хочу тебя больше трахать, а то порву. — Не, я прекрасно растянут — пользуйся, — тот непреклонен, он хочет взять от этого дня всё. — Ты знаешь, Шаст... У меня есть страх один... — Говори, — Антон научен последними годами: если есть, что сказать — не держи в себе. Это простое правило их ещё ни разу не подвело, в отличие от скрытности поначалу. — Мне в следующем году сорокет и я... Ну, короче, переживаю, за нашу сексуальную жизнь, — Арсений смущается, это заметно и это очень трогает. Они лежат на постели параллельно друг другу, Шастун на животе, Арс на спине, и у него довольно недвусмысленная эрекция, на которую Шаст и смотрит с усмешкой. — Ты уверен? Есть какие-то... Бля, слово забыл... Предпосылки? Мы занимаемся сексом уже часа четыре, у тебя снова поднялся, ранее тоже не было замечено осечек. Ты чего это? — Да просто цифра пугает... — Хэй, — парень придвигается ближе, берёт руку Арса и утыкается в неё лбом. — Давай решать проблемы по мере их наступления, прошу. Ты бегаешь, не куришь, ничего с тобой в сорок не случится, ок? А когда случится — обратимся к фармакологии, но это, сто пудов, ещё не скоро. — Спасибо, что хотя бы не врёшь, что секс неважен и мы сконцентрируемся на чём-то другом, например, нумизматикой займёмся. — Какой нахер нумизматикой, ты дурак, что ли? — Антон искренне смеётся, раскрывая и целуя ладонь Арса. — Было бы совсем тупо врать о таком, когда я пятый час не могу насытиться. — Иди сюда... Шастун хочет подтянуться и подползти ближе и выше, но Арсений отрицательно мычит и хитро кивает на свой стояк, возлежащий на животе. — Я имел в виду, сюда. Ну что ты как маленький, Шаст! В Антоне полбутылки «Эрмитаж блан», иначе Арс бы даже не предложил, тот смущается, до сих пор смущается скакать сверху, хотя реакция и на себя, и на данную позу у его мужчины всегда однозначная и просто разъёбывающая. Сейчас Шастун немного пьян и дерзок, перекидывает свою длиннющую ногу через ноги партнёра, берёт его член за основание и порнушно, крайне слюняво, неотрывно глядя в глаза, облизывает, собирает побольше слюны и ещё более пошло выпускает её прямо на головку. Арсению уже хочется стонать. Со смазкой Шастун даже не заморачивается, заводит руку за спину и медленно, мучительно даже, погружает член в себя. — Мальчик мой! — Арсений уже и вправду рычит, так его раззадорил пролог. Он садится, притягивая к себе парня вплотную, они уже как единый организм, обнимает за спину и позволяет двигаться на собственном члене лишь тазом. — Давай, сделай себе хорошо... — Я и тебе сделаю... Тот в душе благодарит белое сухое за свою открытость и отсутствие постоянного спутника — смущения. В данной позе проникновение настолько глубокое и полное, что Шастуна растаскивает на куски от ощущения члена внутри, его до сих пор изредка крыло, что он действительно это делает, отдаётся мужику, и что для него это единственно правильный и охуенный секс. Член распирает изнутри, скользить по нему — чистый кайф, насаживаться резко, до конца, сниматься медленно, чтобы стенки слизистой вибрировали, выпуская ствол, но тут же снова садиться до самых яиц. Шасту кажется, что он бы и яйца Арса в себя затолкал, настолько ему мало, постоянно мало этого мужчины. Они целуются, оргазм уже далеко не первый у каждого, поэтому не такой скорый. Обоим душно, потно, у Арсения полностью влажная спина, по вискам Шастуна стекают капельки, но обоим запредельно хорошо. Антон обожал такой неспешный секс, во время которого можно было даже поговорить. — Шаст, ты охуенный... Такой красивый... Никогда не привыкну, наверное... — Сам красивый... — Нет, ты! — Нет, ты больше! — Антон смеётся уже, перемежая смех со стонами, со слюнявыми вязкими поцелуями и покусываниями губ, с откидыванием головы так красиво назад. — Подерёмся? — Нет, лучше ты меня выебешь... — Обожаю тебя, Шаст... Правда не больно? — Давай знаешь как, на всякий... Шастун разжимает объятия на своей пояснице, потихоньку снимается с члена. Между ними влажно уже, Арсений сочится предэякулятом, но чтобы он не переживал за сохранность принимающей стороны, Антон берёт тюбик и поднимается. — Иди сюда. Попов не уточняет, он покорно приближается к барной стойке, его эрекция почти даже не колышется при ходьбе, настолько мощно стоит. Парень выливает довольно большую порцайку геля прямо на головку, что-то сразу соскальзывает на ламинат — но уберутся они завтра днём, пока насрать. — Ты грозился на всех поверхностях, а стойка пока обделена, вперёд! Шастун облокачивается на столешницу, задницу отклячивает, бёдрами призывно виляет, отчего Арсений сухо и затруднительно сглатывает. — Боже, какой ты пиздец, Антох... Арс не дышит почти, не медля, подходит сзади, проникает в своё законное место обратно, в горячее, растраханное, принимающего его более, чем полностью отверстие, сразу же начиная бешено долбиться. И ему даже ничуть не совестно, Шаст явно нарывался именно на подобное, он провоцировал, соблазнял и получил своё «Арс, умоляю, жёстче», которое всегда просил. Его реакция не оставляет вопросов: парень еле удерживает себя на столешнице, в которую его втрахивают, иногда звучно бьётся лбом об неё, стонет уже в полный голос, воздуха добирать между толчками не хватает времени, но при этом красиво выгибает поясницу, приподнимает зад навстречу и умопомрачительно сводит лопатки, между которыми стекает капелька пота. Арсений слизывает её, вцепляется во взмокшие кудряшки на затылке, прикусывает плечо, чтобы не выть на пол-Москвы, и кончает, всего парой движений заставляя и Шастуна извергнуться следом. — Ты, сука, невозможный... — Арсений дышит тяжело, ему даже становится немного стыдно и боязно, что он мог порвать Шаста своим напором, но ему просто не оставили выбора. Антон слишком красивый, слишком соблазнительный, слишком хорошо знает его слабые стороны, главная из которых — он сам. Даже сейчас мужчина продолжает держать его за бёдра, плотно прижимая к себе, чтобы всё до капли осталось внутри. О каких презервативах они вообще говорили в начале этого вечера, ведь его немного постыдным удовольствием было кончать в своего пацана, раз за разом, год за годом, проникаясь этим осознанием: он — его.

* * *

— У нас же есть вторая! — Антон на балконе голый и охуенный, в руках второй «Эрмитаж». В нём, если объективно, масса недостатков, которые парень сам пихал всем в лицо много лет и обстёбывал, как только мог, а мог он коряво и по-КВНовски, пока Арсений не превратил каждый его минус в охеренный плюс. У него впалая, как у тринадцатилетней девочки грудная клетка, которую Шаст перестал смущаться после «Блять, Тох, я просто с ума схожу от твоей хрупкости, прошу, не надо раскачиваться, это не твоё» и того, как Арс покрыл поцелуями каждый миллиметр его груди в их первый раз в заброшенном павильоне Главкино. У него изящные женские кисти, которые парень всегда старался утяжелить и прикрыть горой металла, которые воронежцы всегда называли «бабской лапкой». А Попов одним из совместных вечеров снял все до единого кольца с браслетами и устроил фотосессию этих рук, приговаривая то и дело про себя: «Это чёртово искусство». У него худые невыразительные ноги, без мышц и брутальной шерсти, но когда Арсений впервые увидел в шортах, шепнул: «Ты это надел зачем? Чтобы я всю съёмку представлял, как закидываю их себе на плечи?», залив Шастуна пунцовым до ушей, а после отснятых моторов он их и впрямь закинул. У него немного волосков на животе, которые Шаст сбривал с момента появления первой девчонки, в далёкие пятнадцать, но которые для Попова стали «Антош, оставь животик, пожалуйста, и не смотри так. Да, я извращенец», он обожал бритый лобок и гладенькие яйца, но кинк на волоски на пузе присутствовал. Большие уши, длинный острый нос, вечно влажные ладошки — всё это складывалось для Арсения в его любимого мальчика, самого красивого мальчика, на которого он и сейчас, затягиваясь самокруткой на балконе голышом, закинув ноги на подоконник, откровенно любовался. И с радостью отмечал не смущение, а наслаждением этим. — Ты в курсе, что это косяк? — Антон смеётся и забирает оставшуюся половинку. — Да, Шаст, я не настолько невинен, как ты мог подумать, — тот забирает бутылку и штопор, зажимает бёдрами и начинает ввинчивать металл в пробку. — Сама невинность: мужик с хуем наголо открывает вино на балконе с прозрачными стенами. Оба хихикают под чпокающий звук вынутой пробки. — Ещё скажи, что недоволен. — Хуй, кстати, самый красивый из всех, что я видел. Шастун как всегда впечатляет комплиментами: Арсений минуту назад любовался его точёным носом, изящными руками и модельными ногами, а этот как обычно — сурово и по-воронежски. — Да ты романтик, не в рот ебаться! — Не в рот, а куда, любимый? — Антон затягивается, садится поверх бёдер на своего мужчину, соприкасая два пока спокойных члена, и делясь дымом через цыганский поцелуй. — Пососать или подрочить, выбор невелик, трахать я тебя больше не буду. — Выдохся? — Не бери меня на слабо, любовь моя. Проблемы-то у тебя будут, завтра пожалеешь, — Арс стыкует их лбами и шепчет уже нежнее: — Я тебе и без проникновения сделаю хорошо. Ладно? — Лаааадно, — Шастун отхлёбывает прямо из горла. — Ты видел, какой там охуительный закат? Ты осознаёшь, Арс, это наш балкон, с которого мы можем любоваться закатом теперь всегда... — Я тоже ещё не до конца верю... — тот поднимается следом за любимым, вжимается в него со спины и тоже отпивает дорогое вино из горла, как «Семёрку» на трёх вокзалах. Они потихоньку пьют вино и докуривают косяк, солнце садится за однотипные плоские крыши соседних домов, а у них наоборот встаёт. — Ты не против? Шастун из объятий нежно высвобождается, разворачивается и стыкует оба члена в своей руке. Ему не достаёт длины пальцев, поэтому Арс тут же присоединяется, промычав нечто, похожее на удовлетворённое согласие. У Арсения длиннее, но чуть тоньше, у Шастуна покороче, но больше диаметром, а вместе — так красиво, что и у одного, и у второго дыхание перехватывает. Антон оттягивает обе крайние плоти, оголяя головки на максимум, трёт щёлки друг об друга, пока из обеих не появляются первые прозрачные капельки, тогда он стыкует их, обмениваясь жидкостями. — Сумасшедший. Но у Попова так при этом глаза горят, что ясно как день: это восхищение, а не обзывательство. — Ещё скажи, что не нравится. — Очень нравится. Шастун утыкается лбом в лоб партнёра и просто любуется двумя красивыми стволами, которые надрачивает. Арс добавляет лубриканта, скользить начинает приятнее, головки блестят, препуций уже не натягивается, так оба возбуждены, больше всего Антона кроет, когда уретры соприкасаются, он не в состоянии сдерживать скулёж вперемешку с рыками, у Арса перенял. — Кончаем? Арсений не успевает договорить, как выстреливает им обоим на руки — сперма уже почти прозрачная, ну а сколько раз организм способен кончить за день? Они, видимо, сегодня решили прощупать свои границы и вообще их наличие. Шастун отдаёт последние ласки второму члену, учащая движения рукой по собственному, собирая семя, размазывая его, практически втирая в себя. Он кончает, когда Арс ещё не отдышал собственный оргазм, попадая мужчине почти до лица, но тот лишь размашисто слизывает каплю со своего плеча. — Какой ты... Обожаю... — на Антона разом обрушиваются все чувства.

* * *

— Антош, пощади! — Арсений уже смеётся и театрально стонет, когда парень снова тянется в пах со зловещей ухмылочкой. — Уже за полночь, мы почти семь часов занимались любовью, ну что, ну куда? Я же сдохну! — Умереть на мужике — это разве не мечта? — Явно не моя на ближайшее время, прости. — Если честно, я тоже вроде почти удовлетворён, — хмыкает Шастун, продолжая ласкать член собеседника через шорты, которые тот надел в полной уверенности, что на сегодня они закончили, ну и во имя спасения этого самого члена. — Почти. Но ты можешь просто посмотреть, хорошо? — Ммм, хорошо, первое представление мне очень понравилось. А я могу смотреть с бокалом? — Да пожалуйста, только я хочу, чтобы ты немного возбудился до... — Антон ловит губами пенис сквозь ткань, дразнит, целует, покусывает. — Не забывай, что я уже старый, не всё так быстро. — Да я и сам чутка подсдох что-то, если честно, но хочу порадовать тебя кое-чем, ты всегда хотел, а я стремался... — А сегодня чё? — А сегодня я соскучился после твоего отъезда и слегка пьян. — А я думал, что наконец-то поверил, какой охуительный. — В процессе поверю. — Стеклянная? Когда Антон возвращается, у него в руках пробка, но Арсения смущает лишь материал. — Тебе бы больше подошла чёрная. А чего не с хвостом? — Ты хотел с хвостом? — Шаст переспрашивает так искренне, будто сейчас запишет в завтрашние покупки после хлеба и сыра: анальная пробка с хвостиком. Но мужчина лишь показывает большой палец и снова занимает место в первом ряду, да ещё и с бокалом вина. У него в шортах уже довольно оживлённо. — Шаст, только аккуратнее, умоляю! — Она почти вдвое меньше твоего члена, всего одиннадцать, не ссы. — Разница лишь в том, что я тебя люблю, поэтому деликатен и осторожен, а кусок стекла к тебе чувств не испытывает... — Я буду аккуратен, как если бы это ты меня любил... — Шастун обещает, не выёбываясь, прошли времена его пустого бахвальства и региональной дерзости. — Мне нравится, что ты употребил не «трахал». Арсений и правда им гордится. — Передом или задом? — Шастун закусывает губу, интересуясь. Всё же ожидает скорой неловкости. — Сначала задом, и не волнуйся, любовь моя, помни: ты самый красивый, — Попов ощущает себя каким-то стереотипным толстосумом, который снял шлюшку и диктует свои условия, но вспоминая, что у них это не за бабки, а по любви, успокаивается и принимает. Антон уже на коленях на постели, пробка зажата между его ступней, на ней от души лубриканта, он аж парню на пальцы ног обильно стекает. — Управляй? — Ты спрашиваешь? — Предлагаю... — Садись, только медленно. Арсений отпивает вино, перекатывает во рту, а Шастун тем временем повинуется. Сперва в нём исчезает довольно узкий кончик, затем более расширенная часть, нога и, наконец, с хлюпающим звуком он садится до конца, до круглой подножки. Арс сглатывает обжигающее горло вино. — Вынь до конца и насадись снова... Шастун исполняет, очередной терпкий глоток проскальзывает в горло. — Чуть быстрее и звучнее, покажи, что тебе нравится... Шастуна трахает стеклянная пробка, а Арсению кажется, что такими темпами к ночи он будет набуханный донельзя, ведь в нём бьются за первенство такие противоречивые чувства: с одной стороны, командовать своим мальчиком и смотреть порнуху на заказ — это кайф, но с другой — его внезапно пронзает острая ревность, будто Антона трахает не бесчувственная стекляшка, а некто из плоти и крови. Он не раз размышлял, смогли бы они втроём, хотя бы ради эксперимента, смог бы он делить Шаста с кем-то, будь хоть мужчина, хоть женщина, но каждый раз приходил к чёткому и однозначному ответу: НЕТ. Но сейчас его захлестнул азарт и уже не хочется останавливаться. — Теперь ко мне лицом, я хочу видеть твои эмоции, покажи мне их... Шастун послушно разворачивается и снова насаживается на плаг, рот приоткрыт, языком постоянно смачивает их по контуру, щурится от наслаждения, смешанного с болью. Просто потому, что он и впрямь терзает свою задницу слишком долго уже. — Подрочи! — просит, снова проталкивает пробку вглубь себя, даря откровенный стон мужчине, что даже не моргает, насколько ловит каждое движение. — На меня... Арсений отставляет бокал, приближается к постели, где всё непотребство и происходит, спускает шорты. Член практически выскакивает ему в руку. — Бери свой. Антон накрывает сразу головку, видно, что хочет побыстрее. А Арс напротив с оттяжкой, то пережмёт основание, то руку уберёт, как только первые мурашки по жопе побегут. — Куда торопишься, Шаст? — Позволишь кончить? — Пока нет... Шастун понимает без слов: притягивает того за бёдра к себе и накрывает сухими губами ствол, сам продолжая насаживаться на пробку и уже на грани бессилия стонать прямо в член. Арсения от такой картины сносит волной неконтролируемого уже оргазма, он кончает на своего парня, попадая и на губы, и на волосы, и на грудь, уже неважно — всё равно снова в душ идти. — Кончай... — позволяет он, отдышавшись. Шастун уже без сил опускается на стекляшку, несколько рваных движений, таких же стонов — и тоже кончает. Через полчаса они уже в постели, Антон кидает в телегу «ночной чат» с эмодзи сендвича, пару сообщений с заделом на завтра Кириллу и Стасу, откидывает телефон и оплетает своего партнёра по кровати и жизни длинными конечностями. Тот уже привык, притягивает ближе. — Вот теперь с возвращением, Арс. И не оставляй меня так надолго больше!