Искусство в тебе

В больницах никогда не бывает тихо. Даже около стойки регистратуры туда-сюда шныряют врачи, ходят пациенты, бегают дети, которые пришли с родителями. Как только выпала свободная минутка у девушки лет двадцати пяти, работающей в регистратуре, она решила не сидеть без дела или пить чай, болтая со старыми сплетницами, а остаться здесь, чтобы разгрести некоторые бумаги и медицинские карты, которые должны были отнести по кабинетам те самые сплетницы. Ей нравится эта работа, она выполняет её со всей своей ответственностью. Диплом о своём художественном образовании она, видимо, будет использовать как подставку для кофе. Нагрузив себя тоннами этих медицинских карт, чтобы не возвращаться, девушка уже собиралась выйти за пределы стойки, чтобы отнести их лечащим врачам определённых пациентов. Звонок телефона вырвал из девушки тяжёлый вздох и печальный взгляд, переводящийся с телефона на стопки в руках. Ей думается, что, если она сейчас поставит их на стол и возьмёт трубку, то заново так ловко схватить стопки не получится… Тут же ей вспоминаются слова одной из сплетниц, что никогда не выполняла своих обязанностей, как полагается, но всегда раскидывалась советами своего жизненного опыта: «Если тебе неудобно, можешь не брать трубку. Кому надо – те перезвонят ещё раз, куда они денутся.» И уже собравшись наплевать на звонок, она обратила внимание на гробовую тишину, что будто давит на неё со всех сторон, ей сразу показалось, что все смотрят на неё осуждающе и почти качают головой. И в голове, как удар молнии по мозгу, трель телефона. В тишине. И в осуждении самой себя. Нет, так нельзя. Все так трепетно собиравшиеся бумаги стопкой падают на тот же стол, а девушка уже поднимает трубку к уху, мысленно отмечая, что совесть её теперь чиста. -Женщина почти не дышит! Предполагаемо, черепно-мозговая травма и многочисленные переломы. Скорее, пожалуйста, каждая секунда на счету! Она умрёт! -Девушка, успокойтесь, скажите адрес, - проговаривает девушка, уже вызывая группу людей на вызов, скидывая им адрес, сказанный девушкой на том конце, - Боже… Девушка трясущимися руками поправляет маску на лице, которую она уже и не помнит, когда снимала в последний раз, особенно в людных местах, и отслеживает, насколько близко машина к месту. Приехав к самой окраине города, в абсолютно безлюдное место, где можно разглядеть буквально пару частных домов в округе, речку, поле, лесок, как в деревеньке, бабочки летают, здесь вообще очень спокойно, не считая… ярких, выделяющихся на сером асфальте персиковых волос, пропитанных кровью. Очень красивое аристократичное лицо с идеальными чертами портят синяки и многочисленные ссадины, на шее чёткий след от верёвки… На подходе к ней врачам даже жутко смотреть на зверства, совершённые над этой изящной женщиной, что кажется уже мёртвой. Хоть бы они не опоздали… В метре от неё, на корточках сидит девушка, около которой наматывает круги парень, нервно кусая пальцы и вечно теребя волосы. Как только девушка замечает бегущих с носилками врачей, моментально вскакивает на ноги и подбегает к ним. -Наконец-то! – голос врачам кажется знакомым и они обращают на девушку внимание. -Ёсано? Ты что здесь делаешь? – кидает быстро один, когда два других медбрата как можно аккуратнее укладывают почти бездыханное тело на носилки. -Я… Я прогуливалась с братом, - она указывает рукой на парня с опущенной головой. Он стоит, постукивая носком кроссовка по земле и набирает что-то в телефоне, изредка кидая обеспокоенные взгляды на раненную, - Она лежала здесь. Я сразу оказала первую помощь, как полагается при черепно-мозговой, как смогла, но у меня ничего с собой не было, я не на смене, по… поэтому… Девушка начинает тараторить, старший врач аккуратно кладёт ей ладонь на плечо и ободряюще улыбается, слыша, как задние двери машины скорой помощи закрывают. -Ты молодец, жду тебя завтра в кабинете у себя, - кричит, уже убегая и запрыгивая в машину, чтобы помчаться на всех порах в больницу, чтобы оказать женщине должную срочную помощь. В машине женщину сразу подключают к специальным приборам, чтобы контролировать её состояние. Давление скачет, пульс очень слабый, невероятно, как она ещё жива с такими показателями, думается медработникам. В вену максимально аккуратно вводится игла с капельницей, чтобы, не дай бог, не навредить ей ещё больше, на ней почти живого места нет. Спустя несколько минут показатели начинают более-менее приходить в норму. Стоит докторам успокоиться, в одну секунду прибор разрывается надрывным писком, показывая огромную цифру пульса, он зашкаливает, присутствующие здесь впервые видят такой пульс… Какого хрена вообще?! И в следующее мгновение открываются бешенные глаза, метающие искры во все стороны. Она, будто запуганный загнанный зверь, ищет пути побега и готова наброситься прямо сейчас на кого угодно, лишь бы к ней не приближались. Но, как бы ни казалось, она просто в бреду и не понимает, где находится. Одним резким движением руки она хватает за запястье медбрата, что сидит справа от неё, напугано озираясь по сторонам. Мужчина почувствовал, что хватка её начинает слабеть, а вместо силы появляется дрожь. Она начинает бормотать очень слабо, еле слышно: -Нет, нет, нет, нет, нет… Думается, что её глаза прикрываются, но она лишь сильно дёргается, вытягивая шею, чтобы в следующий момент ошарашить всех ещё больше. -Нет, Дазай! – она кричит, надрываясь настолько, что кажется, она не выдержит такой внутренней боли и прямо здесь рассыпется мелкими осколками стекла. Но она просто отключается, снова откидываясь на носилки. Пульс снова падает. Чуть ли не до нуля. Всех посещает мысль, что она не доживёт даже до больницы, но не озвучивают в салоне такие мысли, молча молясь, лишь бы успеть. В больницу на бешенной скорости влетают врачи с носилками, снова пугая бедную девушку в маске. Она работает здесь всего ничего, но, кажется, она поседеет раньше своей матери или даже бабушки. -Господи, это же… -В реанимацию срочно! – главный врач сразу подбегает к женщине с кровавыми волосами и осматривает, оценивая всю сложность ситуации. -Гин! – кричит мужчина, который помогал главврачу, - Запиши, как неизвестную пока, потом разберёмся, если выживет! Операция длится около 3 часов, за которые девушка успела сгрызть все ногти, выдрать себе клоки волос и даже нарычать несколько раз, когда её отвлекали от работы. «Что могло случится с Коё-сан» - единственная мысль, которая крутится в её голове, сопровождая нервозные движения и действия. Вихрь в длинном чёрном плаще, с яркими рыжими волосами пронёсся мимо неё, почти снося с ног несколько людей. Не узнать его сложно, особенно, когда чувствуешь перед этим человеком некое подобие вины. Девушка сразу срывается за ним, нагоняя уже около той самой палаты, в которую буквально минут двадцать назад привезли еле живое ослабшее тело. Чуя застывает в проходе, бегая глазами, еле сдерживая себя от истерики, хватается за косяк руками и выдыхает почти неслышно: -Мама… Следующее мгновение отпечатается у девушки на подкорке черепной коробки до конца её дней, застывая моментом разбития итак треснутой души, полной отчаяния. Парень на негнущихся ногах заходит внутрь и падает на колени прямо перед кроватью, на которой лежит Коё, дыша только благодаря кислородной маске. Больно видеть, как трясущиеся руки в перчатках касаются бледных пальцев в синяках, как по щекам скатываются первые дорожки слёз. Но видеть, как Чуя в истерике начинает рыдать, падая головой на руку матери, начиная звать её с каждым разом всё громче, умоляя её очнуться, просто невыносимо. В палату забегают два медбрата, которые под руки выводят Накахару из палаты №34. Он сначала сопротивляется, просит вернуть его назад к ней, но после обмякает и садится на стул в главном холле, пустым взглядом наблюдая, как знакомые кеды, которые девушка носила везде и всегда, застывают напротив него. Но внимание на нее он обращает лишь когда она осторожно снимает шляпу с его головы и проводит ладонью по макушке, еле касаясь, опасаясь реакции. -Гин? – хриплый голос, сквозящий печалью, доносится до ушей и бьёт будто под дых, - Ты что здесь делаешь? Он оглядывает её с ног до головы, складывая два и два, но так м не получая четырёх, потому что в голове каша из мыслей об Озаки. -Работаю, - очевидный ответ не заставляет себя долго ждать, - Чуя… -Не надо, всё нормально, - он встаёт со стула и оглядывает помещение. Кивает на выход, спрашивая – Выйдем? Девушка оглядывается на своё рабочее место и… о, её молитвы были услышаны, на месте её сменщица, которая ушла «на обед» в 9 утра. Сейчас, на минутку, 7 вечера. Гин кивает и следует за Накахарой, нагоняя его только у крыльца больницы, где они останавливаются. Чуя сразу достаёт сигарету, поджигает и закуривает, делая глубокую затяжку, будто хочет задохнуться в этом дыме. Лучше так, чем рой мыслей и нервный срыв, который, он уверен, не за горами. Он смотрит на девушку и предлагает тоже. -Нет, спасибо, - она смотрит на белую пачку с золотыми буквами, - Это же… -Да, - не даёт закончить ей мысль Чуя, - Он курил только такие. Он едко улыбается, словно каждым своим словом пытается бросить вызов. Но кому? Жизни? Судьбе? -Ты знаешь что с ней случилось? – он смотрит вдаль, туда, где спокойная, такая далёкая то него, жизнь простых людей. Кто-то сейчас радуется, смеётся, кто-то гуляет с друзьями или с любимым человеком, кто-то ругается, а кто-то чувствует, что умирает внутренне. Снова. Кто-то такой, как Накахара. -Нет, ничего, но… - она останавливается на полуслове, обдумывая стоит ли знать ему об этом или же умолчать. -Но? – тон, явно не терпящий возражений, холодок пробегает по спине. -Мне рассказали, что она очнулась на пути в больницу и… - она опять замолкает, будто что-то потустороннее никак не дает ей договорить. -Ну? – он раздражён, девушка ощущает это нутром… -Она закричала «Дазай, нет!» и снова отключилась, больше она в себя не приходила, - с каждым словом голос девушки становился тише, а голубые глаза напротив расширялись. -Что?.. – если бы парень сейчас не стоял здесь с Гин, в метре от нее, она бы подумала, что заговорил мертвец. Холод пробрал до костей.

***

На душе не то, что кошки скребутся, нет, львы и тигры выедают нутро по маленькому кусочку, аппетитно смакуя, чтобы насладиться страданиями человека. Лучше бы его пропустили через мясорубку несколько раз подряд и сделали из него корм бездомным собакам. Тогда хоть какая-то польза была бы от него, нежели сейчас. Бессилие и незнание убивают его. В голове крутится невообразимое количество вопросов, тяжёлым грузом оседая в мозгу, что итак перегружен всем окружающим дерьмом. Парень всячески пытается успокоить свои мысли, перебивая их одной фразой «она жива, жива, жива, жива, чёрт побери». Да, она жива, но не в сознании. Она впала в кому как только её привезли в больницу. Переломы по всему телу, ссадины, синяки, на руках нет нескольких ногтей… Каждый фактор указывает на то, что её пытали. -Господи… - Чуя падает на стойку головой, тяжело выдыхая, -Налей ещё! – кажется, бармен уже устал от него. Чем человек глушит свою боль, свои страдания, свои мысли и переживания? Алкоголем! По крайней мере, Чуя точно. Помогает ли? Да не особо, по правде говоря. Просто тело расслабляется и мысли съедают уже тебя обмякшего и способного расчувствоваться даже в каком-то первом попавшемся баре на пути домой. Домой ли? Может ли он назвать большой, чисто убранный, аккуратный дом действительно домом? Дом – место, где есть жизнь, место, где есть тепло, улыбка матери с утра, её рука, трепящая по волосам и вечные перепалки с Дазаем… Лишь тогда он считал эту двухэтажную золотую клетку домом. По пьяной голове Чуе отчаянно лезла в голову одна мысль, буквально вбивалась, как бы он её не отгонял от себя. «Ты нашёл во мне своё искусство, а я в тебе видел свой дом…» На озвученную про себя наконец мысль, Чуя запрокидывает голову назад, громко смеясь, почти, как умалишённый, совсем не обращая внимания на то, что в баре он далеко не один. Надо же такую глупость сморозить, думается ему, а сам хочет это прокричать в пустоту, ему в лицо, куда угодно, лишь бы его услышали. Но вокруг него никого нет. Абсолютно. Он один. Возможно, так даже лучше..? -Привет, ты не против? – высокая девушка с волосами по плечи указывает на место рядом с парнем. Он оглядывает её с длинных ног до головы и останавливает взгляд на тонких губах, а потом почти тонет в коньячных омутах, которые так напоминают его… Да, алкоголем глушить мысли такое себе. Проблем не оберёшься потом. Он поспешно отводит глаза на бокал вина в подрагивающих пальцах и отмахивается одной рукой, мол, мне плевать, садись куда хочешь. Девушка присаживается и заказывает безалкогольный коктейль, поглядывая светящимися глазками на парня, что упорно уставился в столешницу. Даже пьяным взглядом нельзя не заметить, как плотоядно она его оглядывала. Словно оценивала свою жертву, и, судя по одобрению в глазах и во всём теле, дали оценку выше сотни. Он делал точно так же… -Ты свободна на вечер? – парень поворачивается к ней, будто не выпил до этого половину этого проклятого бара. А бармен, краем уха слыша слова, почти облегчённо вздыхает. -А у тебя есть предложения? – ухмылка, чёртова ухмылка. Нет, это играет алкоголь в крови. Любой сейчас подойдящий к Накахаре будет казаться ему точной копией того, кого пытается забыть, как грёбанный страшный сон. Вот только ни сны, ни Дазая он не забывает. Парень аккуратно встаёт, чтобы не повело в сторону от выпитого, и галантно подаёт девушке ладонь, утягивая за собой девушку из этого места, пропахнувшего его отчаянием и печалью. Бармен облегчённо выдыхает и даже улыбается, когда дверь всё же закрывается.

***

-Чуя, - парень слышит голос очень приглушённо и думает, что ему лишь кажется, но нет, - Чуя, проснись. Спокойный голос, уже такой привычный и почти родной. Почти. Парень разлепляет глаза и, о, боже, лучше бы он этого не делал. Свет из огромного окна гостиной его дома слепит настолько, что он думает легче было бы проснуться и понять, что у тебя просто нет глаз. И головы. Хотя, наверно, её итак нет. -Чуя, - опять вкрадчивый голос, проникающий под кожу, приводит парня в чувство. Чувство похмелья и недомогания. Голубые глаза перемещаются по просторной комнате и, наконец, находят обладателя голоса, что стоит в дверном проёме, облокачиваясь на косяк плечом. Проигнорировав его присутствие, Чуя дальше проходится взглядом и цепляется за изящную руку, выглядывающую из-под пледа и обвивающую его талию. Чужое равномерное дыхание начинает раздражать с первых секунд. Парень закатывает глаза и аккуратно убирает тонкое запястье от себя, усаживаясь на не слишком удобном для сна диване. Он протирает лицо руками почти до красных щёк, будто пытаясь стереть воспоминания ночи и прошлого вечера, возможно, и дня. Или всей жизни. -Чуя, ты меня слышишь? – он опять поднимает глаза, уже встречаясь взглядами с парнем, что стоит над душой, как коршун, но ничего не предпринимает. -Фёдор, доброе утро, - он даже не пытается улыбнуться или сделать вид, что улыбается. -Для кого как… - парень проходит внутрь и присаживается в кресло, стоящее сбоку от дивана, - Ты опять? – он указывает пальцем на две бутылки вина на полу, а потом на девушку, скрытую пледом. Он секунду ровно сидит, но, чувствуя некое неудобство, достаёт из-под себя чужой красный кружевной лифчик, брезгливо откидывая на пол к бутылкам. -Я… - слов не находилось, - А ты зачем пришёл? Казалось, грубый тон никаким образом не оскорбил Достоевского, он пожал плечами и спокойно ответил: -Ты вчера не ответил на сообщение, а потом я узнал о твоей матери, поэтому решил зайти проверить тебя. Парень озадачено смотрит в винные спокойные глаза, неотрывно смотрящие в его собственные. -Сообщение? – он сначала не понимает, о чём речь, пока не вспоминает предложение сходить в кафе, - Ох, извини, я хотел ответить, но мне написали о маме и я… -Я понял, всё нормально. И это всё было действительно нормально для него. Приходить к Чуе после очередного срыва, оттаскивать его от горла бутылки или вытаскивать из постели девушек, которые все как на подбор похожи. Хах, типаж, что уж там. -Ты на ней хоть одно живое место оставил? – Фёдор лениво кивает на свёрток пледа. Накахара думает лишь мгновение. Хотя нет, он вообще не думает, не головой точно. Он просто берёт и полностью скидывает с бедной девушки её единственное укрытие и тепло в этом холодном, пропитанным одиночеством доме. Даже у Фёдора на это действие расширились глаза. Ну, нельзя же быть настолько бесстыдным по отношению к девушкам, даже которые на одну ночь. Дама как никак. Девушка лежит на животе, согнув одну ногу в колене и поджимая руки под себя. Бедняга. Здесь уже сам Фёдор удивляется себе. Он сочувствует ей. Очень. О живых местах в этом доме, видимо, говорить вообще под запретом. Багровые пятна по всему телу, начиная от шеи и заканчивая щиколотками. На талии по бокам чёткие синеющие следы пальцев. Пару недель, как минимум, девушка будет ходить чуть ли не в парандже, чтобы скрыть весь этот ужас. Но… первая мысль, пришедшая Фёдору от увиденного – «Не она первая, не она последняя, переживёт.» -Оставил. Вот, – рыжеволосый тыкает пальцем в лопатку, где нетронутый участок бледной кожи очень сильно выделяется. Он нахально улыбается и встаёт с дивана на ноги, не стесняясь своей наготы перед парнем. Тот же тактично отводит взгляд. Зря Чуя не видел, как этот самый тактичный парень нервно сглотнул и сжал пальцами подлокотник. Глаза же ничего не выражали. А Накахара, что-то насвистывая под нос, старательно гонит разные мысли, вспоминая какую-то песню. Он проходится по комнате, потягиваясь, и отыскивает свои боксёры в куче одежды, надевает и идёт на выход из гостиной. Фёдор встаёт следом, думает секунду и поднимает нагло скинутый плед с пола, небрежно накрывая им спящую девушку. -Как труп, ей-богу… - на русском говорит он еле слышно, качая головой. -Ты что-то сказал? – Чуя останавливается и разворачивается. Но парень отрицательно качнул головой, равнодушным взглядом всматриваясь в голубые глаза. Уже сидя на кухне с чашками кофе, никто из них не говорил. И когда Чуя поставил кофе и себе, Фёдор чуть нахмурился. -Мне казалось, ты не пьёшь кофе. Накахара тупит взгляд в стол, ногтем ковыряя гладкую поверхность стола, делая вид, что там осталась сладкая застывшая капля. -Тебе казалось, - лишь отвечает он и делает непонятный раздражённый вздох. -Ты сейчас фыркнул, как лис, - скорее, как констатация факта безэмоциональным голосом, но внутри у Чуи что-то запрыгало и задёргалось, намереваясь вырваться через горло. Он молчал минуты две, потом тихим-тихим голосом на грани слышимости, произнёс с таким теплом, что, в душе, казалось, скапливалось тепло и грозилось вырваться и нагреть всё вокруг, даже мёртвенно-холодный дом: -Дазай постоянно называл меня лисёнком… На лице улыбки не было, но душа во все тридцать два светила своей лыбой, отрывая в закоулке сознания папку «Не вспоминать! Забыть!» Тепло действительно потихоньку начало выливаться, ещё чуть-чуть и дома зацветут мамины растения, травка, которые он никогда не поливал, забегают милые зверьки, из-за кухонного гарнитура вылезет солнце и лучи будут согревать ещё лучше, по лестнице с улыбкой спуститься мама, а замок входной двери щёлкнет, потому что Дазай вернулся, забыв какой-то очередной холст, как часто делал, покажет язык и своими длиннющими ногами ускачет обратно на свой любимый факультет искусств. -Но это же глупость – называть дорогого человека каким-то бездумным животным, - голос Фёдора холоден. Холод поглощает травку, зверьков, улыбки и солнце, а от тепла остаётся лишь невидимый шлейф, оседающий комом в горле. -Да… думаю, ты прав, - нет, не прав. Уже одетая девушка спускается по лестнице, придерживаясь за перила. Взгляд её словно пустой, но точно довольный. Она кивает парням и подходит к столу, упираясь руками в спинку стула. Чуя отрезает холодно и пусто: -Кофе будешь или сразу поедешь? Девушку будто током прошибает. Она на что-то надеялась? -П-поеду, - она делает шаг назад и ждёт ещё хоть слово. -Такси уже ждёт, я заплатил. Девушка лишь грустно кивает и старается более оптимистично просто помахать ладошкой на прощание, потому что если она скажет хоть слово, то разрыдается к херам собачьим. Она разворачивается, уходя, и вспоминает, как ночью он шептал ей, что ни в коем случае не оставит её, чуть ли не в любви признавался, делая комплименты коньячным глазам и длинным красивым ногам на протяжении всего вечера. Шептал, признавался, но видел перед собой точно не её. Дверь хлопает, унося горькие слёзы обиды. Снова дверь хлопает, как когда-то, и на душе становится гадко.

***

Дела не меняются даже спустя неделю. Чуя живёт теперь по шаблону. Изо дня в день одно и то же. Работа, «дом», квартира Дазая, новый портрет, больница, бар или прогулка с бутылкой крепкого вина, очередная девушка с карими глазами, утро и мерзкое чувство собственного ничтожества. Есть ещё Фёдор, который даже проявляет некую заботу, терпит и помогает. Друг? Хочет ли он быть другом? Чуя не знает, уже год он всячески обходит тему отношений и любых привязанностей, ведь одному ему лучше. Лучше же? Всё. Нет ничего больше. Остальное всё кажется ещё более пустым. Единственное, что доставляет ему хоть какую-то радость, это новые задания от Мори, в которых говорится «Обязательно иметь при себе заряженное оружие». Риск смерти стал для него чем-то обыденным, чем-то родным, как голос мамы. Голос, зовущий на тот свет. Но пока ему не везёт. Он ещё здесь, продолжает работать и «жить». В основном ему нравится его работа. Нравится быть влиятельным, скорее. Чувствовать себя сильнее других, выше других (условно). Но сегодняшний день явно начинался не с красивой брюнетки в постели, даже не с Фёдора. Звонок Огая со словами «Срочно в офис, собирай людей, оружие и покажи, кто хозяин этого города шавкам, что возомнили о себе дохуя и больше». Мори тоже жил так. По шаблону. В нём скопилось злости и агрессии на годы вперёд, но сдерживать себя он перестал год назад. Типичный сценарий для людей Портовой Мафии. «Мирные» переговоры, спор, переход на личности со второй стороны, перестрелка. Ничего нового. Но предчувствие было другое. Он внутренне чего-то ожидал ещё с утра. Думал, что случится грандиозное, он чувствовал! Но ничего не происходило. Даже после «переговоров» всё было до безобразия тихо. В офис он решил заехать чисто, чтобы проверить людей и оставшееся оружие. Ну, и забежать к лекарю Мафии, выпросить сильное снотворное и обезболивающее. Кто-то нехило огрел его по голове и чуть не пристрелил. Снова выжил, снова «повезло». Усмехнувшись себе под нос и выкинув окурок в бак, он пошёл в назначенный кабинет. «Зайди ко мне в кабинет» - гласило сообщение с яркого экрана мобильного с отпечатком чьей-то крови, это не удивило. Удивило содержание. Обычное «Где тебя носит, Накахара? У тебя 30 секунд» грубым голосом в трубке сменилось почти вежливым сообщением? Это то самое грандиозное, что должно было случится? Всё ещё в шоке, он пошёл к лифту, нажимая кнопку последнего этажа. Кто-то умер и его назначат на должность повыше? Гордясь собой, он подумал «Куда выше, выше только Мори, хотя может…» Звонок, оповещающий о прибытии, не дал закончить мысль и помечтать. Парень вышел, выпрямил спину, засунул руки в карманы, неосознанно ощупывая пистолет за спиной и подошёл к массивным дверям. Уже боясь открывать их, он ещё раз нащупывает пистолет и перезаряжает его, страхуясь. Толкнув дверь, он заходит внутрь и… И перед ним самая обычная картина. Повёрнутое, как обычно, спинкой высокое кресло, на столе порядок, лежит телефон с включенным экраном. И кроме него тут никого нет. Чуя облегчённо и одновременно раздражённо выдыхает, опуская оружие. Опять ничего грандиозного. И в следующий момент перед ним самая необычная картина. Кресло поворачивается, но восседает с гордо поднятой головой не Мори Огай, а его любимый сын, наследник компании и предатель организации. -Ты пришёл… - горделивость будто слетела вместе с маской равнодушия, уступая место шоку и сожалению. Пусть засунет их себе в зад. Бесполезно. Когда он звал Чую сюда, он даже не продумал, что конкретно скажет, если парень придёт. Это был тот порыв, который он уже не смог сдержать, оказавшись в здании с Чуей в одно и то же время. Чуя застывает в неверии, смотрит во все глаза, вылупляясь, как лемур. И тут же кривит рот, словно в отвращение, складывает руки на груди, в одной из них всё ещё держа заряженный пистолет. Дазай вскакивает со своего места, огибает стол и уже собирается подойти ближе к Чуе, когда тот делает шаг назад, разворачиваясь и лениво кидая: -Как пришёл, так и уйду, провожать не стоит, - голос пропитан желчью, издёвка не между строк, а в каждом слове. Он держит лицо. -Нет, стой! – парень в два длиннющих шага оказывается рядом и аккуратно хватает Накахару за предплечье, -Подожди, пожалуйста… - словно мольба. Чуя резко разворачивается и делает шаг навстречу ему. Дазай неосознанно кладёт одну руку парню на талию, чтобы не отходить назад, а прижаться ближе. И чувствует дуло пистолета, упирающееся в его подбородок. Он переводит взгляд, сталкиваясь с тёмно-синими, как глубокий океан под ночным небом, глазами. В них ярость, что не сравнится с той ребяческой, когда они шкубались, как кошка с собакой, злость и почти презрение. Почти. Потому что за этими эмоциями скрывается лишь одно – боль. Боль, которая была замечена, но не воспринята как оно того требует. Боль, что будет в разы страшнее скрывающей её ярости. -Убирайся, Осаму, пока живой. Твёрдый голос почти пробивает ушные перепонки острым лезвием. -Лисёнок, послушай меня, - Дазай пытается говорить ещё более твёрдо, чтобы его выслушали, чтобы он понял. Дуло упирается лишь сильнее, а вторая рука вцепляется за ворот чёрной рубашки, отражающей всю ауру вокруг них в данный момент. Чёрная, мрачная, оседающая… -Нет, не смей меня так называть! Не смей хоть ещё раз появиться в моей жизни! Дазай смотрит в упор в тёмные яростные глаза. -Тогда тебе придётся спустить курок, - он сам прижимается подбородком к стволу, - Прямо сейчас. Иначе я не оставлю тебя… -Лжец, - улыбка кажется сумасшедшей, он чуть смеётся, смягчает взгляд и, наконец, без сожалений спускает этот чёртов курок.