Эпитафии

— Ты чертов урод, — Элевен протягивает недавно выученное, — спасибо, Макс, — слово и пытается сардонически улыбнуться, но ее рот становится больше похож на поломанную струну, нежели на что-то осмысленное: больно так, что невозможно контролировать собственную мимику, — Что ты наделал... — она скорее хрипит, нежели говорит: большую часть звуков, исходящих из ее разорванной глотки, вообще не разберешь. Сейчас она загибается на стылой земле, почти мертвая, но еще не до конца сломленная. Тело Элевен воет, она ерзает судорожно, цепляется ладонью за свои порванные мышцы в жалких попытках остановить кровотечение. Генри; Векна останавливается рядом с ее жалким полу-трупом, смотрит на нее сверху-вниз, и в его все еще ярких, все еще человеческих глазах, отчетливо видится робкое сожаление. Он говорит: — Мне очень жаль. Я… — Но договорить не успевает: его резко складывает пополам, и он упирается коленями в землю. Тело Генри ломает и размазывает по земле, и изо рта у него вытягивается кровавый питон: обильно и с отвратительным булькающим, как скворчит горячая кислота или сладкая газировка, звуком. Элевен ломает его: еле-еле, собирая всю свою злость, агрессию и ярость. Полу-рабочей левой рукой укладывает Генри, умерщвляя, на землю. Она усмехается болезненно: — Не хотел... такого исхода? — продолжает, хрипя, за него, уже, вероятно, мертвого, уверенная в том, что сказать он хотел именно это. Когда тебя телекинезом ломают пополам, раздавливая в спущенное колесо большую часть органов и дробя ребра, это уже значит, что тебе конец. Элевен знает, что не выживет. Но теперь она также знает, что ее бывший друг тоже не жилец: и это была отличная новость. Настолько, что Эл даже ощутила себя полностью живой и здоровой. Жаль, что всего на секунду. Выяснилось, по телу Генри течет не склизкий яд, как казалось Элевен, а самая обычная густая кровь. Она понимает это, когда он, мертвый, заваливается к ней в ноги, и из его рта вылетают кровавые ошметки: марают белые джинсы Эл. Не то чтобы это было важно. Элевен несуразно хихикает. Хочется сказать ему что-нибудь напоследок, а еще хочется поджать под себя колени и зарыдать, но сил нет даже на то, чтобы поднять голову с земли. Нет сил даже на то, чтобы закрыть глаза: не получается отвести взгляд от мертвого тела Генри. Жизнь утекает даже быстрее, чем песок сквозь пальцы. Однако Генри удивляет Элевен, когда резко дергается и предпринимает попытку поднять свое тело над землей руками. Еще жив. У Эл в глазах двоится и туманится, накрапывает белым предсмертным блеском, но когда он поворачивает голову в ее сторону, она четко может различить его потускневшие, невероятно грустные, как у бродячей собаки, глаза и кровавый узор на губах и подбородке. Он приподнимается на руках, совсем чуть-чуть, и двигается, медленно, в направлении лица девушки. На секунду ей даже кажется, что он сейчас приблизится и задушит ее, вопьется пальцами в нежную кожу шеи до красных отметин: облегчит мучения. Отомстит. — Как ты… — он сипит, задыхается и кашляет кровью. — Это... невероятно. Элевен закрывает глаза: она не из тех, кому нравится смотреть на чужие мучения. Даже если он заслужил. Слушает, внимательно, вместе с гулом в ушах, блеклый голос Генри и его тяжелое дыхание. Становится еще тяжелей — разум пылает нескончаемой болью; к языку подступает то ли рвота, то ли кровь. Ее время истекает. Генри, в конечном счете, добирается до нужного ему места и ложится, вернее, падает, аккурат рядом с Элевен, пытаясь небрежно нашарить ее ладони на земле. У Эл нет сил на сопротивление, когда он сжимает ее руку в своей. Тело никак не реагирует на прикосновение: ни дрожи, ни отвращения, ни странного тока, скручивающего тугой вьючный узел под ее ребрами: тогда, когда ее трогал Майк. «У него такие теплые руки», — все, что Элевен думает. Ее тело становится холоднее с каждой секундой, а Генри это почему-то обошло. И он такой, такой теплый, и ей даже не мерзко о того, что он ее касается. Как материнские объятия, коих она была лишена: напоминает чертовски. — Скажи… — Генри кашляет кровавыми снежинками прямо на ее волосы. Тело не отзывается еще и рефлексами: от этого Элевен даже не жмурится. Открывает глаза и пытается поймать бегающий взгляд Генри, повернув в его сторону голову. Он скрючен и весь дрожит, весь залит кровью, прямо как тогда, в лаборатории Хоукинса. Но в этот раз перемазан своей — и, на удивление, от подобного вида Элевен совсем не радуется: ее штормит и кажется, что к глазам подступают слезы. Хотя, возможно, это следствие скорой гибели: Эл трудно сказать. — Что мне сказать, Генри? - Элевен смягчается. Генри (почти)убил ее, убил столько людей, убил Макс, а она смягчается. Наверное, на грани смерти мозг начинает работать с искажениями. У Генри тоже. Он реагирует на нежность — будто снова оживает, встречается с Элевен глазами, и снова в его глазах небесный голубой. Снова блеск. — Что тебе жаль... — его шея больше не держит голову, и Генри забавно падает лицом в землю. Это звучит так глупо. Возможно, Генри планировал сказать гораздо больше, так, чтобы в его словах появилось хоть чуть-чуть осмысленности, но просто не успел. Элевен думает, что это точно конец, но Генри вновь удивляет, когда с его стороны слышится хриплый деформированный стон. Она бы вспылила от его наглости, если бы могла. Элевен жалеет только о том, что тогда, в радужной комнате, не добила Генри. Тем не менее, она не собирается ругаться или грубить: — Я не могу тебе этого сказать, Генри. Элевен прислушивается к Генри рядом, пытаясь не обращать внимание на шум в ушах. Дыхание еще есть, но она не уверена, что он услышал ее. Возможно, потерял сознание или... — Почему? — Генри спрашивает дрожащим голосом, снова поднимает голову и, о, по его щекам текут слезы. Или Элевен кажется? Слишком трясется искаженная картинка в глазах. Она сжимает его ладонь в своей хватке: Элевен чертовски жаль Генри. Как человека. Как непонятого никем травмированного мальчишку в теле взрослого мужчины. Даже она, его, вероятно, первый и единственный друг, его отвергла — и тогда, и сейчас. Наверное, это из-за предсмертного состояния Элевен стала такой сентиментальной, потому делает такие однобокие поверхностные выводы, но какая разница? Жить ей осталось не больше получаса. — Потому что я не хочу лгать тебе. — она отвечает мягко, как мать отвечает своему расстроенному ребенку. Может, Элевен и хотела бы, чтобы все сложилось иначе: чтобы Генри был бы здоровым, не желал уничтожить весь людской род, и чтобы они были бы друзьями, невзирая на огромную разницу в возрасте. Но жизнь есть жизнь — и все сложилось как сложилось. Даже перед смертью Элевен не сможет простить его. И даже если бы была жива, а он мертв, все равно не простила бы. И уж тем более она не станет извиняться перед ним: ей извиняться не за что. Но это не отменяет того факта, что Элевен его жаль. Должно быть жаль себя — но жаль Генри: убийцу и психопата; и это так глупо, просто до хохота. И Генри хихикает. Забавно: он должен злиться на Элевен за то, что она убила его, в этот раз окончательно, но он не может. Ему просто смешно и нелепо: так глупо и позорно проиграть. А теперь еще и ужасно больно. Ну, перед смертью нет смысла ненавидеть. Даже если на это есть все основания. Прежде чем закрыть глаза окончательно, Генри говорит Элевен: — Я недооценил тебя. В очередной раз. — Генри кривит улыбку: еще одна сломанная струна. Элевен ее уже не видит: только сплошная темнота, точь-в-точь камера сенсорной депривации. Генри придвигается ближе, жмется своим лбом к лбу Элевен: холод сразу пробирает, но Генри уже почти мертв, так что, пожалуй, все равно. Смерть — это холодно и страшно. Но рядом с Элевен, пожалуй, даже не так плохо.