Где ты?

Она с тяжестью опирается о деревянную дверь, покрытую причудливыми узорами зеленой лозы. Сует загрубевшую руку в карман серо-синие шаровары, натыкаясь пальцами на смятый уродливо-желтого цвета листок. Нацарапано, видимо, не чернилами, неким углем, лишь единственное: адрес. Перепроверяет данные, вглядываясь в кривые линии. Теперь она знает, что пришла в правильное место. Ледяные бирюзовые глаза оглядывают дом. Старые деревянные дощечки дома пропитались сыростью и влагой тухлого городка. Единственное, что привлекает внимание, так это прекрасный сад во дворике. Неясно, как при таких погодных условиях и старом трухлявом жилье он сохранился. Невинные бледно-розовые кусты пробиваются сквозь серую мокрую траву, блестят, как алмазы бутоны диких цветов. Оглядевшись, девушка несколько раз, настойчиво, но несколько боязливо стучит кулаком по двери. Вслушиваясь в утреннюю тишину, сквозь пару минут дверь открывается. На пороге стоит девушка. Именно та, которая так нужна Кристине. Угольные короткие волосы, черные безжизненные глаза выглядывают под челкой, бледная фарфоровая кожа. Даже нелепо, с такой внешностью девушка запросто могла стать придворной дамой, но видимо не в этой жизни. Кривоватая улыбка на лице так и говорит: „Я все знаю. Я все знаю, вижу. Я чувствую, что ты скрываешь. ” - Доброго дня. Зачем же вы сюда пожаловали? – Со своей неизменно-издевательской интонацией проговаривает хозяйка дома, но все равно отходит в сторону, открывая путь в дом. Блеск надменности и превосходства в этих глазах Кристина не забудет никогда. Она проходит внутрь. Молчит, хотя слова так и вертятся на языке, готовые вырваться в ураган, сносящий все на своем пути. Ураган, который бы смог сдуть и успокоить безумно колотящееся сердце под грубой льняной рубахой. Ураган, который заставил бы девушку напротив кротко опустить глаза в пол и молчать, но ветер перемен так и не выходит. - Елизавета…Здравствуйте. До меня дошли слухи о том, что вы промышляете колдовством в этой хижине. Жители деревни, обеспокоенные и напуганные, молили меня, чтобы я проверил вас. – Кристина намеренно старается держать свой голос под контролем, но дрожащие нотки вырываются в конце предложения, отчего по коже пробегает мерзких холодок страха. - Я считаю, сэр Крис, что слово "проверил" вам не подходит. Глаза Захаровой поднимаются вверх, натыкаясь на ее взгляд. Никогда еще эти черные глаза не смотрели столь проницательно и ужасающе одновременно, будто бы проникая под льняные элементы одежды, будто бы стаскивая их с женского худого тела. Будто бы….зная. - Я не понимаю, к чему вы клоните. В любом случае, я должен досмотреть помещение и понять, правильно ли истолковали ваше поведение жители. Проходит дальше. Грубые ботинки отдают стук по деревянному полу. На столе стоят стеклянные баночки с засушенными травами. Их сотня, если не больше. Перед глазами мелькают бумажные надписи на латыни. Медные весы, странные чугунные котелки стоят чуть поодаль от всеобщего хаоса на столе. Елизавета остается стоять на своем месте. Только голова поворачивается в сторону бродящей по хижине девушке. Ухмылка с лица не исчезает, а в прочем, она вечно сверкает на безжизненном лице, как напоминание о единственном живом элементе лица. - Что вы там заметили, Кристина Захарова? Сердце начинает безудержно колотить грудную клетку, пытаясь выбраться на волю, словно дикий зверь, который когтями рвет путь на свободу. Девушка замирает, а все тело, пронизанное иглами чего-то страшного. Наверное, даже самого страшного чувства на свете. Отчаяния. Отчаяние, подобно ветру в полночь, в лесу, завывает, проскальзывает межь тонких деревьев, заставляя сухие листья кричать, вертеться и двигаться в безумном лихом танце. Отчаяние, которое полыхает в ярким искрящихся волнах беспокойного моря. Безумного моря, когда вода начинает выходить из берегов. — Или вы думали, что я не узнаю? Что никто не узнает, что за одеждой скрывается женское тело? Кулаки резко сжимаются, а желваки в вечерней тьме начинают угрожающе играть. Подлетая к Лизе, резким ударом попадает вначале по лицу. Руки чувствуют силу, чувствуют свое временное превосходство, руки, которые попадают по щеке, заставляя черную макушку отлететь к дверному косяку. Удар получился сильный, но хотелось сделать гораздо больше. Хотелось вырвать ее поганый язык к чертям. Хотелось убрать ехидный взгляд блестящих черных глаз. Хотелось заставить ее стать на колени, чтобы та замолчала. - Откуда ты знаешь? Скажи мне просто, откуда ты это знаешь, дьявольское отродье! Говори! Наконец-то слова выходят из плотно сжатых губ Кристины, наконец-то они приобретают какую-то силу в голосе. Хватает рукой за края рубашки, силой вдалбливает тело девушки в стенку. - Просто знаю. Чтобы знать, не обязательно видеть твое тело без одежды, Кристина. Но я знаю, что как бы ты не скрывала за грубой тканью своего кафтана, ты девушка. - Правда прорубает сознание. Она знает. Она все, черт возьми, знает. – Только не понимаю, как остальные еще не разглядели в тебе женщину. Думаю, ты и сама понимаешь, насколько тяжелым является преступление за то, что женщина работает на посту милиции. - Ты сидишь в своей коморке и даже не осознаешь, как тяжело быть женщиной в этом треклятом городе! Ты живешь себе спокойно, отдалившись от мира и тебе никто не предъявляет. Ты не чувствуешь всю ту тяжесть, что я испытываю ежедневно. И я чертовски тебе завидую, Лиза, потому что у тебя никого нет. - Кристина вновь замахивается. Удар волной проходится по носу Лизы. Пара секунд и на белоснежной коже проступает первая капля крови, отпечатываясь на грязном полу. Почему-то Захарову это не успокаивает. Не успокаивает ее и когда тело девушки, спустя пару метких ударов, падает на деревянный пол, отдаваясь эхом по хижине. - Я же всю свою жизнь мечусь в страхе разоблачения. Потому что не принято. Потому что не видано, чтобы женщина занималась мужской работой, чтобы женщина занималась тем, чем хотела, чтобы женщина перечила мужчине! Я каждый день чувствую чертов страх и сожаление за свое тело, за общество, сующее мне мое предназначение в виде детишек и покорности по отношению к мужу. Меня переполняет злоба к этому мире и этим людям вокруг меня! — Но к сожалению в наших реалиях такое запрещено. А вы решили скрыть все это. Знает ли кто, кроме меня, о вашей тайне? — Даже не смотря на струйки крови, медленно текущие по губам, Лиза не замолкает. Щурит свои хитрые черные глазки, хлопая ресницами, проницательно подмечая и впитывая все эмоции Захаровой. А ведь хотелось увидеть что-то кроме надменности на ее лице. Хотелось почувствовать, что Лиза — такой же человек. Обычный, смертный человек, который испытывает страх и боль, разочарование и обиду, злость и грусть. Но ничего не было. Та словно глыба льда, ее холод обжигал всех вокруг, отчего становилось не по себе. А особенно не по себе было из-за ощущения безысходности — даже после того, как ей разбили нос, Андрющенко не чувствовала страха перед ней. Хотя знала, чем ей это грозит. Пытается силой заглушить страх, расходящийся по всему телу. Липкий, мерзкий, окутывал каждый закуток сердца, словно паучья сеть, где невозможно сделать лишнее движения, не задев эти тонкие нити. И понимает, что задевает. Попадает в плен этой девушки, которой повезло. Повезло, что у нее нет матери, внушающей ей замужество и местных «Иванушек». Повезло, что у нее нет отца, который за любое непослушание тяжелой рукой проходился по ее телу, оставляя темно-синие отметины. Девушка вырвалась из этого. Крис смогла пойти на работу и сбежать от своих родителей, сыграв чужую жизнь, сыграв чужой пол, лишь бы исполнить свою мечту. И она не позволит своему труду пойти даром. Не позволит! В порыве гнева Кристина уже валяется на полу, подминая ладонями запястья девушки. Подмечая, какие изящные, тонкие руки у Лизы, в моменте, совершенно не задумываясь, откуда истоки таких мыслей. А у девушки снизу впервые в глазах мелькает осознание. Спустя пару минут, она наконец-то что-то прочувствовала. А может, красные заплаканные глаза Кристины сказали ей гораздо большее, нежели слова. Действительно, Лиза чувствует сожаление за такую судьбу. Сожаление за то, что приходиться годами, а то и веками терпеть девушкам, у которых нет возможности выйти из такого порочного круга, кроме как стать изгоями, как Лиза. Выбора в этом мире нет. Это жестокий, грязный мир, который прожует тебя и выплюнет, который заберет все желание жить, который заставляет тебя или подчиниться реалиям или жить в вечном страхе. Сомневаясь, она все-таки решается: осторожно приподнимая голову, чтобы не спугнуть, невесомо касается чужих губ. В этом жесте нет ничего романтичного, в этом жесте нет даже намека на дружбу. Но это способ, показать свою скорбь и сожаление, не облекая их в пленку из-под пустых слов. Кристина застывает. Медленно, но верно собирается ком в горле. Неприятный, тягучий осадок остается на губах. Страшно даже выдохнуть, не разрушая кристально-чистую тишину. Щеки порозовели, а ладони, крепко держащие запястья другой, по-тихоньку разжимаются, а губы, обветренные, искусаные, в ответ касаются щеки Лизы, убирая соленые капли, которые сама же там оставила. - Это неправильно. У меня, к сожалению, нет выбора, Елизавета, надеюсь, ты потом меня поймешь. Целует. Целует мягкие розоватые губы, на прощание. *** Следующая их встреча проходит на эшафоте, на следующий день после роковой встречи. Деревянный помост весь в иссохшей крови, в воздухе витает запах людских душ, умерших мучительной смертью. Удивительно, но на площади перед казнью нет ни человека. Нет безумно кричащих жителей деревни, похожих больше на диких животных, жаждущих крови и мнимого правосудия, которое сами себе возомнили для пущего деспотизма в городе. Нет даже отделения милиции, которое обязано следить за исполнением казни, с хмурыми (а чаще всего радостными) лицами, стоявших обычно как замершие статуи. Лишь небо грохотало. Словно чувствуя всю душевную боль и страх Кристины, оно покрылось серой пеленой, сковывая проход к солнцу. Сковывая проход к единственному источнику тепла в этом жестоком мире, показывая, что даже небо против этого. Будто-бы предупреждает: не стоит этого делать. Кристина выпросила право для того, чтобы самостоятельно, без лишних лиц казнить Елизавету. Конечно, всем она сказала, что девушка просто ведьма. Власти большего и не спрашивали — для таких приговор уже прописан. На деле же Захарова хотела просто избавиться от препятствия на пути своей спокойной жизни. Страх раскрытия оказался сильнее морали. Выше чувств и каких-то эмоций, присущих человеку. — У тебя есть последнее желание. Таков закон, ты имеешь право пожелать чего угодно, кроме освобождения. Лиза, шея которой облаченная в петлю, с усмешкой смотрит на Кристину, медленно кивая головой. Как нелепо, как смешно же все вышло. Но не боится, нет, в черных глазах нет и намека на страх: скорее принятие. Принятие неминуемой смерти, которую уже невозможно избежать, которая обволакивает и трется о кожу грубыми нитками. — Поцелуй меня. Поцелуй. Который ни для одной из них ничего толком не значит, а вроде значит даже больше того, что обе себе могут представить. Они не знают друг друга, но запомнят этот момент. Соприкосновение губ Крис отражают всю ее трогательность и хрупкость, спрятанную где-то под кожей: словно осенняя листва, которая упадет на землю и разобьется в кучу маленьких сухих частиц. Так-же разбивается и девушка, под напором черных осуждающих глаз, под напором нежных губ Лизы, которые чуть активнее двигаются.Растворяясь и оседая вкусом пряностей и шалфея на чужом теле. Языком проводит по нижней губе, пытаясь запомнить этот вкус, вкус последнего поцелуя, последней и единственной ее близости с кем-либо. — Я проклинаю тебя, Кристина Захарова. Это мое прощание для тебя. Обещаю, ты будешь искать меня в каждом лице, в каждом прохожем, в каждом закоулке. Даже через сотни лет ты будешь блуждать в поисках меня.