Спустя сто тысяч лет (и даже больше)

I walked To get the mail today I guess Your letter never came I'll just Check again tomorrow Since you've gone away I never know just what to say апрель 1999 года

Когда Ли Феликс сказал Хёнджину, что уезжает, Хёнджин впервые понял, что значит выражение «разбитое сердце». Им было тогда по двенадцать лет, но даже спустя десять-пятнадцать-двадцать лет Хёнджин помнил, как ушёл из-под ног школьный пол, как вдруг стало грустно и тяжело. Несравнимо тяжело для ребёнка, у которого из боли по опыту была лишь боль прививки от кори, слёзы на титрах «Короля Льва» и мамино «Никаких сладостей, пока не доешь капусту!». И он никак не ожидал, что это чувство ему вверит лучший друг. — Папе дали работу в Тэгу, он сказал, что уедем через месяц. И уже не до игрушек. Не до новой серии «Покемонов» и не до нового солдатика в руке. Всё стало маленьким и несущественным, будто во сне — отдалилось, чтобы проявить главное. И если бы не школьный двор и задира Чанбин в паре метров от них, то Хённи бы точно заплакал. Это ощущение было таким странным — от него было неуютно, будто бы даже страшно, и в груди что-то зашевелилось, чтобы сразу заболеть. Это чувство не было похоже на боль от разбитой коленки или стыд перед папой после замечания о поведении, но от него хотелось избавиться. Вырвать, выкинуть, проснуться, как после неожиданного кошмара. Но проснуться было невозможно. Он даже ущипнул Ли Феликса, тот испуганно ойкнул, и Хёнджин поджал дрожащие губы. Значит, всё взаправду. — А как ты будешь в Сеул ездить из Тэгу? Там поезд какой-то есть? Ты же тогда к первому уроку не успеешь… Хотя Хёнджину хотелось бы верить, что всё он успеет. И что существуют электрички, которым под силу преодолеть двести тридцать семь километров за каких-нибудь пару минут. А как тогда иначе?.. С Ли Феликсом они подружились давно и как-то сразу. По-детски просто и быстро — одно слово Хёнджина зацепилось за парочку слов Феликса, а дальше разговоры уже сплелись в такое кружево, которое оказалось прочнее морских узлов. Когда им было по пять лет — первая встреча и почти состоявшаяся драка за плюшевого Дораэмона — и, кажется, навсегда. Хёнджину хотелось в это верить, потому что других друзей у него и не было, а те мальчики, с которыми он пытался общаться, про него быстро забывали. У Ли Феликса была россыпь веснушек, самые новые игрушки и что-то неуловимое, что-то, что никак не удавалось перевести в слова. Хёнджин лишь чувствовал сердцем, что с Феликсом ему было весело — что приравнивалось к высшей ценности — а этого было достаточно. Тот умел показывать фокусы. Ли ходил в студию балета, отчего обладал даром крутиться на месте, лишь изредка помогая себе коленом, будто пружинкой. Дети, а особенно девочки, восторгались им и хотели дружить, и Феликс выделялся среди всех остальных ребят, как выделяются ночью флуоресцентные звёздочки среди прочих наклеек на стене. Феликс был ребёнком среди детей. Беззаботный, весёлый лучик света. Дома у него всегда стояли свежие цветы, которые отец приносил маме, и после школы бабушка готовила югву. Хёнджин бы отдал всё, чтобы быть братом Феликса и жить у него дома. С тех пор, как родители Хвана разводились, — мучительно и долго, уже два года делили воздух и его самого, — мальчику казалось, что его квартира увязла в невидимой грязи. От её смрада невозможно было вздохнуть без слёз, её не смыть даже самой жёсткой мочалкой, оттого — и на улице, и в школе, и в студии рисования он о ней не забывал. Мама за два года превратилась из весёлой хохотушки в серьёзную и уставшую тень. В её черных волосах спрятались ниточки седых волос. Отец переехал в соседний район, но по ощущениям — будто испарился. Иногда Хёнджин, идя от школы до дома, надеялся, что увидит в толпе знакомый профиль и побежит навстречу, но этого не происходило. И вот, теперь Феликс. Тоже пропадал, тоже — в неизвестность. — Что? — Он даже не понял, что Хёнджин не шутил, когда надеялся на скоростной поезд Тегу-Сеул, — А, да я… Я перевожусь. Папа и школу уже нашёл. Но я буду присылать письма! Будто это что-то меняло. Хёнджин бы никогда не заплакал. Он не плакал, когда плакала мама, хотя с ней он был связан уж точно прочнее, чем с лучшим другом. Не плакал, когда папа перевёз свои вещи в новую квартиру, даже когда сломал руку летом — не плакал. И уж точно не на школьном дворе, когда задира Бинни только этого и ждал. Но слезам было все равно на его планы — они подступили к глазам, и всё тут. Хёнджин закашлялся, будто подавился слюной. И Феликс, кажется, заподозрил что-то неладное, похлопал по спине. Хёнджин вскочил на ноги. — Ну и ладно! Письма так письма. Может, там какие-то другие журналы будут? Отправишь мне что-нибудь? А то у меня в «Покемонах» Спироу уже пятый раз попадается! — Правда?! А у меня ни одного!.. И Феликс, весёлый и лёгкий, будто и забыл про первую часть вопроса. Будто забыл про едва заметные слёзы, переезд и вообще всё. И хотя Хёнджину легче не стало, он хотел верить, что раз уж Ликс не переживает, то и ему незачем. — Ли Феликс? Это тот твой друг, да? — Мама вытерла лоб тыльной стороной ладони, оставив мучной след вдоль линии волос, и обернулась. Когда Хёнджин был маленький, он думал, что его мама — из рода богов, не иначе. Она была выше всех остальных матерей, а на каблуках — даже выше отца. Лицо у неё было похоже на одну из африканских масок, узкое, с маленькими прорезями глаз и тонкими губами. Она не считала себя красивой, а с тех пор, как папа пропал — так и вовсе. Но Хёнджин этого не понимал. Для него она оставалась прекрасной, даже в испачканном фартуке и белёсым полумесяцем на лбу. — Грустно, конечно… А не знаешь, куда переезжает? — В Тэгу, — Хёнджин лениво ковырял палочками в тарелке с рисом, — это далеко? — Далековато. Жалко, конечно, вы же так хорошо дружите! Ну ничего, будете созваниваться, письма писать. Не так часто, как раньше, но общаться будете. Она подошла и обняла его за плечи. Мама всегда пахла всем и сразу — ужином, тестом, цветочными духами, потом, лаком для волос и стиральным порошком. И даже когда она улыбалась, глаза её оставались грустными. — Не грусти, котёнок, — она достала из кармана апельсиновый леденец, — вот тебе подарок. У меня тоже есть подруга по переписке. И тоже со школы. Уже десять лет так общаемся. Хёнджин задумчиво кивнул, пытаясь вспомнить, что это за подруга такая. Да, иногда маме приходили открытки из других городов, но он думал, что это из-за работы — она работала в туристическом агентстве. В любом случае, мама не могла врать, поэтому оставалось поверить. — Ну-у ладно… Хёнджин только надеялся, что их последний месяц не пройдёт так же быстро, как месяц летних каникул. И что Феликс про него не забудет. А Хёнджину всегда казалось, что про него забыть — легче лёгкого. И уж тем более, в новом городе, в новой школе.

апрель 1999 года

— Ты дура, блять! — Звон стекла на первом этаже, будто цензура, закрыл собой последнее слово, — Убирай теперь! Боже, да как можно быть такой криворукой! В такие моменты Феликс заставлял себя сидеть смирно. Его комната была почти на крыше — окно, в отличие от других комнат, было будто наклонено над столом, из-за чего выходило не на улицу, а на небо. И Феликс любил смотреть на него, обращаясь к Богу: «Боже, пускай это быстрее закончится». Он даже не знал, что именно вкладывал в «это». Переезд? Из-за него отец стал срываться на маму ещё больше, уже ни дня не обходилось без его рыка. Очередной день? А кто сказал, что завтра будет легче?.. В общем, Феликс не знал, но бабушка, которая и научила его молитве, сказала, что Бог и так всё понимает. Это было похоже на правду — ведь Феликсу было всего одиннадцать, а Богу бесконечно-много. Должно быть, он разберётся. Феликс хлебнул яблочного сока и вновь склонился над раскраской. Когда он раскрасил красным брюхо дракона, опять прогремел звон. Отец кричал так, будто у его голоса не было предела — он не садился, да даже не хрипел. Зелёный — для когтистых лап. Ликс наклонился так, что если бы это увидела бабушка, то точно хлопнула бы его по спине. Он прикусил губу — то ли от усердия, то ли чтобы не расплакаться. Мама пищала, как раненая птичка, так беззащитно и тихо — ничто, по сравнению с басом отца. Когда Ликс взял оранжевый — для яркого пламени, обжигающего даже сквозь бумагу, или это слёзы так жгуче подступили к горлу?.. — притворяться отстранённым уже не получалось. Пощёчина прозвенела звонче битого стекла, и тот, прямо с карандашом в руках, спрятался под кровать. Закрыл уши, уткнулся лицом в подушку, которая всегда там лежала — для таких вот случаев, когда хочется спрятаться от всего мира. Когда даже кусочек неба в скошенном окне не давал надежды, и казалось, что Бог отошёл по другим делам, не услышав молитвы Ликса. Интересно, он один был такой, или Бог ещё кого-то не слышал?.. Наверное, бабушку. Она пришла в комнату тихо, Феликс не увидел морщинистых ног в тапочках, зажмурившись от слёз. Они затекали в уши, глушили все прочие звуки, кроме собственного хлюпанья. И поэтому, когда её рука мягко погладила его по голове и попыталась так же мягко вытащить на свет, он вздрогнул. — Чудовище?! «Только этого не хватало…» — Можно и так сказать, — бабушка скрипуче усмехнулась, и от этого звука даже в комнате стало тепло. Солнце вышло из облаков, Феликс ещё раз всхлипнул, напоследок, и нехотя выполз из-под кровати. — Твоим родителям лишь бы поругаться, — вздохнула бабушка, беря мальчика на руки, будто ему было три года, — совсем о тебе не думают. Феликс скривил губы, слёзы закололи горло. Так выходило, что они ругались из-за него? Потому что поняли, видимо, как не любят его. Вообще, ему казалось — особенно в последнее время, — что дома его любит только бабушка. Любит настолько, что переехала из Кунпхо в Сеул. Вот только папе это, кажется, совсем не нравилось — бабушка убиралась, готовила на них всех, водила Феликса в студию балета, но тому всё было не так. И мама, для которой бабушка была матерью, не в восторге от их жизни под одной крышей. Феликсу и от этого было больно — казалось, что его самую добрую и нежную бабушку любил он один, и только он волновался, когда видел, как грустно она иногда озиралась по сторонам. — Ну ничего, может, хоть в Тэгу успокоятся. Даже одиннадцатилетний Феликс в это уже не верил. Тем более, когда узнал, что бабушка уедет в Кунпхо, когда они продадут этот дом, то есть уже через три недели. От этой мысли дышать становилось больно, слёзы полились ещё сильнее и он, уткнувшись сопливым носом в платье, разрыдался в голос. Ему хотелось остаться на этой мансарде. Навсегда. Кто бы тут ни поселился, что, они выгонят мальчика на улицу? Тем более такого талантливого — он умел танцевать, даже петь, если постарается… Он знал двенадцать считалочек, между прочим, больше всех в классе! Но реальность была беспощадна. В Сеуле он оставлял не только любимую комнату, бабушку и балетную студию, но и лучшего друга. О Хёнджине он думал будто в последнюю очередь, но на самом деле, он просто ещё не осознал, что его может не быть рядом. Как так, если они каждый день вместе обедали и обсуждали вечерние мультики? Как, если они вместе шли до дома, и пусть Хённи надо было совсем в другую сторону, да ещё и на автобусе? Разве это всё может исчезнуть? Зачем?.. — А может, я с тобой уеду в Кунпхо? — Феликс поднял заплаканные глаза на бабушку, но та лишь покачала головой и усмехнулась. — Нет, милый мой, дети должны жить с родителями. Так правильно. А я уже — развалюха, как ни крути. Феликс вздохнул. Он любил эту развалюху, и если можно было бы измерить, то наверное, он любил её даже больше родителей. На первом этаже затрещал скотч. Это, наверное, оставшиеся тарелки упаковывали в коробки — сколько их, интересно? Две, три? Судя по тому, как много разбилось посуды, из двадцати наверняка уцелела лишь парочка.

май 1999 года

Когда прошёл месяц с тех пор, как Феликс уехал в Тэгу, Хёнджину наконец дошло первое письмо. Оказывается, Ликс написал его на второй же день переезда. На самом деле, день, когда Хённи получил письмо, был обречён на провал с самого утра. Сначала он облился чаем, и его мама, женщина с железной выдержкой, сорвалась и накричала на него. Хёнджин знал, что она просто устала — отец всё никак не отпускал претензии по разводу, на днях заезжал, чтобы забрать остатки своих вещей. Казалось, что платяной шкаф их регенерировал — отец никак не мог просто взять и забрать сразу всё, отщипывал по кускам, мучительно и изнуряюще. Мама устала стирать вещи Хёнджина, и когда он облил новую рубашку чаем, то нервы сдали. Он всё понимал, будто не по-детски взрослым мозгом. Поэтому пообещал вечером постирать самому, надел вчерашнюю кофту и ушёл. В автобусе грусть всё-таки настигла — от неё не уехать даже на скоростном поезде, и почему-то он подумал о том, что в школе расскажет об этом Феликсу. Но Феликса не было. На переменах он обедал один, прячась за сараем уборщика. Там почему-то не стригли траву, густо пахло лесом. С Хёнджином никто так и не подружился, а вот о Феликсе вспоминали — особенно девчонки, которые мечтали так же научиться крутиться на одной ноге. Он один разглядывал карточки с Покемонами на перерыве. Перебирал, всматривался в знакомые потёртости. Недавно ему попалась редкая карта с Пикачу, который на свету преломлялся как бензинное пятно, и Хёнджин представил, как Феликс бы смеялся от восторга. С ним иногда такое бывало. Хёнджин словно застрял во сне — ничего не происходило. Уроки сменяли друг друга, весна всё больше напоминала лето, в воздухе знойно пахло розами и вишней, но всё остальное будто застопорилось. Хорошо хоть не дразнили, но теперь Хённи оставался невидимкой на задворках школьного сарая. Онигири оказались невкусными, рис почему-то горчил, а от яблочного сока заболел живот. Хёнджин был слишком маленьким, чтобы так говорить, но в жизни он был разочарован. А потом — весточка из Тэгу. Мама была на работе, он дома — один. Только он и телевизор, включенный на фоне, чтобы не было одиноко хотя бы здесь. Когда Хёнджин по дороге домой увидел яркий, расписанный разноцветными ручками конверт, он сразу понял — это он. Феликс. Его лучший друг Феликс! По ступеням он бежал так, будто кто-то гнался и мог отнять счастье, — конверт был пухлым и тяжёленьким, Хёнджин радостно вспомнил, как попросил у Феликса положить что-то в подарок, — и на кровать упал с разбегу, отпружинив, по ощущениям, до потолка. «Привет Хёнджин! я наконец-то в Тэгу. если честно я ещё не знаю что писать. ничего не происходит толком… мы только заехали в дом, он меньше нашего предыдущего, но тоже ничего. Бабушка с нами не поехала, я по ней очень скучаю, без неё одиноко. пока я ещё не успел ни с кем познакомиться, но зато на заправке по дороге сюда мама мне купила журнал и… мне тоже попалась карточка со спироу! моя первая! сначала я думал отправить её тебе, но вспомнил, что у тебя их уже пять. если хочешь, пришли мне их, ну, если подумаешь избавиться от части такой «коллекции», я буду не против. а тебе я, в свою очередь, высылаю редкий экземпляр, как говорит моя бабушка, отрываю от сердца — пикачу из редкой коллекции!!! он переливается на свету, папа пошутил, что на аукционе такое через лет десять можно будет продать за миллион вон. а вдруг правда?! как у тебя дела? не знаю, как быстро ходят письма и посылки из тэгу в сеул, папа сказал, что быстро, но мало ли ты это прочитаешь, когда уже станешь стариком, ха-ха! ну ничего страшного, тогда тем более карточка пригодится, может, к тому времени она уже будет стоить… миллиард вон! без тебя уже грустно, я привык каждый день обсуждать всякое. папа пообещал, что купит какую-нибудь компьютерную игру на днях, я смогу играть по часу в день, я никогда до этого так много не играл! если что, я постараюсь сфотографировать, как это выглядит. пока я не знаю, что за игру он собрался покупать, но, надеюсь, спайро. когда ты приедешь в тэгу, мы обязательно поиграем. надеюсь у тебя всё хорошо и ты не скучаешь, потому что у меня всё совсем иначе… надо привыкнуть. до встречи! жду твой ответ, (кстати, вот мой домашний телефон, его нам уже провели, звони, если получится и это не будет очень дорого) ли феликс» У Хёнджина затряслись руки, а от чего — он не понимал. Он перечитывал строчки, пока они уже не стали песком в глазах. В голове они зазвучали знакомым голосом. Из конверта высыпались виноградные жвачки, кислые леденцы, и ещё какие-то конфеты, которых он до этого не видел. Может, Феликс соврал, и уехал не в другой город, а на другую планету?! А карточка с Пикачу, пусть и дубль, грела сердце. Значит, Феликс её отдал Хёнджину, даже несмотря на то, что она редкая? Значит, они всё ещё друзья?.. Хёнджин слабо улыбнулся. Получается, так. Аккуратно сложив конфеты в ящик стола, он сел писать ответ. Пока он не знал, что приложить, чтобы так же впечатлить друга, но думать надо было быстро. Если письмо идёт аж месяц, то нельзя медлить ни на день.

январь 2001 года

Феликс думал, что дети взрослеют постепенно, а сам повзрослел в мгновение. Хотя, наверное, это произошло не так быстро, как он думал, просто смерть бабушки в январе изменила всё окончательно. Наверное, это началось ещё когда он стал всё меньше покупать журналы с Покемонами, и всё больше — про компьютерные игры. Когда решил бросить балетную студию, подумав, что ему это вообще не нужно. Идиотские батманы и плие ничего общего, оказывается, не имели с жизнью, он захотел в студию тхэквондо. Родители, вроде, даже обрадовались. Феликсу казалось, что ненависть к его балетной студии их сплачивала — ведь они с самого начала в унисон твердили, что мальчику нужно заниматься боксом, боевым искусством или хотя бы атлетикой. Но нет, бабушка, когда она ещё имела жестокий вес в их «куриных драках» — оказывается, за глаза она называла ссоры мамы и папы именно так — настояла на балетной студии. Со временем Ликс разочаровался в этом решении. Он нравился девочкам, но внутри от этого достижения ничего не чувствовал. В новой школе, когда он в первый же день продемонстрировал своё «фирменное» кручение на одной ноге, парни его стали толкать и сбивать, из-за чего он решил забыть про эту ерунду. Оставить, как и всё родное, в Сеуле. В Тэгу найти друзей было тяжелее, чем в Сеуле, а почему — он не понимал. Вроде же ничего не поменялось, он всё ещё был Ли Феликсом, только немного грустнее. Видимо, дети не прощали ни грамма слабости, поэтому избегали его, как больного. По крайней мере, так было в первый год. Зимой с 2000-го по 2001-й год он перевёлся. В прошлой школе вскрылся скандал с домогательствами, какой-то учитель, который у них даже не вёл, лапал девочку через юбку. Мама испугалась настолько, что ей чуть не вызвали «скорую», у неё всегда было слишком яркое воображение — профдеформация детской писательницы. И ещё один признак взросления — ему больше не были интересны мамины книги. В один день они стали до унизительного детскими, читать их теперь означало не взрослеть. А повзрослеть он очень хотел. Феликс сменил балет на тхэквондо, и вот там уже завёл друзей, да и в новой школе всё стало проще. Папа решил, что ковать надо, пока горячо, поэтому помимо тхэквондо сказал Феликсу идти в секцию тенниса, а тот и согласился. Всё, что угодно, лишь бы не бывать дома, где из приятного остался только компьютер. Два года назад вместо «Спайро» отец купил «DOOM», обе части, и Феликс до сих пор перепроходил выученные наизусть уровни, когда было грустно. Отец с возрастом — увидев, как стремительно компьютеры стали иметь вес практически во всём — разрешил сидеть ему не час, а два. Переезд в Тэгу его не изменил. Отец, жесткий и далёкий от любви, продолжал срываться на маму, а она продолжала плакать. Феликс не понимал, как отца может не останавливать её жалобный, почти детский голос, молящий о спокойствии. И на тхэквондо он ходил с мыслью — он отомстит. Нет, он не хотел избивать отца, он лишь хотел показать, что мама не беззащитна. Когда они начинали ругаться, он запирался в своей комнате. Уже не на мансарде, в обычной комнате, где всё было непривычно прямым и плоским, никаких нагнувшихся стен и косых окон. И никакого неба над рабочим столом — лишь небоскрёбы, подобные тому, где они купили квартиру. Днём он долго гулял по новым районам, заходя в самые глубины, лишь бы удлинить дорогу до дома. Даже когда там никого не было, ему не было спокойно. И только одно оставалось неизменным — Хёнджин про него не забывал. Письма шли долго, казалось, за то время, пока они доходят, жизнь успевала измениться по несколько раз, но он всё прощал обстоятельствам, когда видел цветные конверты в почтовом ящике. Хёнджин писал грамотнее и больше. Казалось, он писал не другу, а какому-то именитому писателю, пытаясь поддерживать планку его таланта. Он описывал всё — как пахнет лето в душном Сеуле, как он записался на футбол и на одной из тренировок потянул мышцу. Писал про любимые конфеты, сериалы, про то, как у кого-то поиграл в компьютер в «Спайро», как мама на день рождения подарила ему Nintendo, и тут он как будто стал счастливее. Личное они не затрагивали — Феликс ничего не знал о семье Хёнджина, но догадывался, что он жил только с мамой. А летом они даже встретились. Потом, в письмах, они часто вспоминали эту встречу — летом двухтысячного, когда уже больше года прошло с переезда Феликса, и родители Ликса удивлялись, что их сын не забыл о школьном друге из Сеула. Конечно, не забыл. Как же он мог забыть? Это была их неделя. Они бегали по улицам, Феликсу тогда дали баснословно много денег на карманные расходы, из-за чего они наелись конфет и мороженого, кажется, на сто лет вперёд. Каждый вечер той недели у них стабильно болели животы, но на следующий день они снова совершали эту ошибку, и объедались вредным и сладким. Хотя, кто сказал, что это была ошибка?.. Тогда они пошли в парк аттракционов, устроили пикник в парке и Феликс впервые сходил к Хёнджину в гости. Дом у того был крошечный, особенно на контрасте с квартирой Ли, но уютный. Его комната умещала в себе только кровать, потёртый стол, не менее потёртый стул и шкаф, где на полках одновременно уживались игрушки, книги и одежда. Ещё сильно пахло жареной лапшой, прям везде, из-за того, что в этом же доме была закусочная. К Хёнджину эти запахи не прилипали, он пах чистотой и виноградной жвачкой. Тогда они весь день играли в приставку, а мама приносила им то фрукты, то домашний лимонад. Это была лучшая неделя его жизни. Тогда он ещё не знал, но даже в будущем он будет вспоминать это лето как квинтэссенцию всего прекрасного, что было в его детстве — и даже не заметит, что в этом прекрасном был один лишь Хван Хёнджин, комиксы и сладости. А потом — осень. Первое соревнование по тхэквондо, первая победа. Феликс и по письмам Хёнджина чувствовал, что они меняются, параллельно друг другу, но одновременно. Всё меньше покемонов и карточек с ними, всё больше новостей про приставку и новые игры, всё больше обсуждений телешоу и спортивных команд. Феликс даже удивлялся: он-то думал, почему-то, что кто-то из них останется в детстве подольше, а оно вот как получалось. Дружба настраивала их на одни тональности, заставляла двигаться в одном ритме, чтобы связь не терялась, и Ликса это поражало. А потом бабушка умерла. Так неожиданно. Будто можно было по-другому, будто он мог рассчитывать на ещё одну встречу с ней, хотя бы отметить Новый Год. В тот день притих даже отец. И дом, в котором и так не было никакого семейного уюта, опустел окончательно. Будто уже не было и шанса, что у них всё наладится, ведь бабушка к ним больше никогда не приедет. Феликс думал, что у него есть несколько лет на взросление, но повзрослел в момент, когда понял, что больше никогда не уткнётся в знакомое шерстяное платье сопливым носом.

июнь 2002 года

Новое письмо начиналось так: «Дорогой Феликс, ты представляешь, что я неделю назад был на своей первой вечеринке? И я, кажется, поцеловался. Кто знает, может, пока это письмо дойдёт, я уже и девственности лишусь?!» Когда Хёнджин написал первую строчку, он довольно ухмыльнулся. Такой улыбкой, будто готов на великий подвиг, только красные щёки выдавали в нём обычного пятнадцатилетнего подростка, который к таким вещам был совсем не готов. Иногда Хёнджин ходил в библиотеку и писал электронные письма Феликсу. Это было что-то новое, быстрое, почти похожее на реальное общение, когда ты что-то говоришь, и ответ приходит не через несколько недель, а через пару дней. Да, не идеально, но всё же. Учитывая, что последний раз они с Феликсом виделись пару лет назад, когда у них были совсем другие интересы, вообще было удивительно, что они ещё общались. Но Хёнджин знал, что это общение было ему дороже всех прочих. Даже нового друга, с которым они ходили на футбол, Бан Чана, которого на самом деле звали Кристофер. Хёнджин даже сначала не поверил, переспросил — а потом как-то так получилось, что они уже вместе гуляли после школы, — Кристофер был в выпускном классе, выглядел невозможно взрослым, — обсуждали девочек, предстоящие соревнования и ерунду типа сплетен. Но даже с Чаном их разделяла незримая пропасть. Он больше думал об университете, у него была постоянная девушка и он уже работал, Хёнджин же чувствовал, что этот мир ему ещё незнаком. Он хотел в него проникнуть, но понимал, что не проходит фейсконтроль. Да и обсуждать с Чаном первый поцелуй было так… Мелочно? Он-то знал, что Чан уже не девственник, и его нынешняя девушка — не первая. То есть, он уже несколько раз занимался сексом, да ещё и с разными девушками. У Хёнджина на этом моменте отключался мозг, а точнее — фантазия. Он в тайне видел кассеты с порно, читал журналы, где раздетые девушки чуть ли не прыгали с разворотов, член на это заученно вставал, но представлять, что он мог бы при ком-то другом раздеться, да ещё и… Нет, у него точно отключался мозг. О таком он хотел поделиться с Феликсом, но только не по электронной почте — а вдруг случайно прочитает мама или отец? У них-то компьютер домашний, а не библиотечный! А вот конверты с Сеульскими марками, семейство Ли знало точно, предназначались только сыну. Хёнджин задумчиво прикусил карандаш. Интересно, Феликс уже целовался? А девушка у него есть? От этой мысли почему-то стало неприятно. Во-первых, это уже напоминало соревнование, хотя мама повторяла — очень тревожно — что торопиться не стоит. А представлять Феликса даже целующимся с какой-то девушкой было обидно. Это будто угрожало их дружбе, но почему?.. Его-то девушка им не угрожала. Хотя её и девушкой сложно назвать — они поцеловались на спор, а она это сделала неожиданно-глубоко, прямо с языком, облизав его губы как крышку от йогурта. Хёнджин даже сейчас стеснялся, когда вспоминал об этом. Она была возрастом с Чаном, всего два года разница, но ему казалось, что она наверняка взрослее их с Кристофером вместе взятых. Ему даже стало смешно от того, какая глупая ревность взыграла в нём. Похожее чувство он испытывал, когда мама привела домой отчима в позапрошлом году. Отец наконец забрал все свои вещи, хотя бракоразводный процесс закончился только в две тысячи втором, за месяц до поцелуя Хёнджина. Да, он теперь всё мерил этим событием. Отчим — хорошо, что он никогда не просил называть его этим мародёрским словом отец — оказался добрым, как плюшевый медведь. Маму он любил так, что она наконец стала улыбаться. Не грустно, не натянуто, чтобы сын не грустил, а для самой себя. В первый же год они сделали ремонт, обновили всю мебель. Комната Хёнджина, которая с каждым годом всё больше напоминала кладовку, внезапно задышала — так же легко, как дышали они с мамой с тех пор, как в их доме появился новый член семьи. И поженились те тихо, отметили в ресторане. Хёнджин никогда не ходил в рестораны и был удивлён, когда увидел, как мастерски мужчина поджаривает на гриле — посреди их стола, между прочим! — кусочки говядины. В тот день они все втроём сфотографировались в фотобудке, повесили эти фотографии в коридоре и мама тихонько сказала, что очень благодарна Хённи. — За что? — Так же шёпотом спросил он. — За то, что принял нас. Знаешь, не все дети такие понимающие, как ты, дорогой, — и она приобняла его за плечи знакомым, нежным жестом, поцеловав в затылок. И тогда им казалось, что эти фотографии из фотобудки — ребячество, что-то киношное даже. А Хёнджин носил своё фото, разрезанное на отдельные кадры, под чехлом телефона — правда, спустя почти пятнадцать лет, когда от того стесняющегося мальчика с причёской Чокобоя «Орион» не осталось и следа. Один вырезанный кадр тогда он отправил Феликсу, описав весь вечер в красках. Ему казалось, когда он нёс письмо на почту, что местами приукрасил всё, будто они не в ресторане были, а на другой планете. Но Феликс тогда в ответ написал — уже по электронной почте — что ему нравится, как Хёнджин пишет. И его это тогда так вдохновило, что он был готов хоть книгу ему написать, лишь бы прочитать похвалу от лучшего друга вновь. И через две недели — почта определённо стала работать быстрее — Феликс прислал своё фото. Без других людей в кадре, он один: стоял в форме тхэквондо, хвастался медалью в кадр и улыбался широкой, счастливой улыбкой. Фото на «Полароид» — Хёнджин мечтал об этом фотоаппарате, и фото друга, которого не видел уже вечность, повесил над кроватью. Между стеной и окном было небольшое пространство, которое прикрывали шторы — туда и воткнул, почему-то ему не хотелось, чтобы это видели остальные. Та девочка, например, если она придёт к нему домой и они всё-таки займутся сексом. Но пока что это было похоже не на мечту, а на ночной кошмар. Только член по-идиотски откликался на воспоминания о влажном чужом языке и тому, как она опёрлась рукой на его колено. «… Я так подумал, а мы ведь никогда не обсуждали ничего такого. Ни девчонок, ни друзей, ни семью. Как твои мама с отцом? Влюблён ли ты в кого-то? Хах, да мы будто первый раз общаемся, понимаю, но с тех пор, как у меня появилась полноценная семья (отца мы вычеркнули, наконец-то этот мудак забыл дорогу в наш дом), и с тех пор как я в первый раз поцеловался (я не хвастаюсь, честно! Ну или… чуть-чуть), мне будто открылась новая часть жизни. Звучит так, типа я прозрел и открыл новую планету, мда, прости. В общем, мне было бы интересно узнать про эту часть твоей жизни, если это не слишком интимно. Просто так странно, что ещё недавно девочкам было все равно (зато они тебя долго вспоминали, Ликс, как ты крутился на одной ноге!), а теперь они и шагу не дают сделать. Вчера одна попросила зайти домой с ней сделать домашку по химии — будто я в ней что-то понимаю. Ещё девочка из параллели сказала, что я красивый. Правда? Не могу оценить. Меня бесит моя прическа, например, и губы на пол-лица. Я бы хотел себе другое лицо, но какое — не знаю. Моё похоже на рыбью голову, хахаха, ну и сравнение. Чем больше внимания я получаю, тем хуже мне от него становится, понимаешь? У тебя бывает такое? Бан Чан сказал, что я, наверное, педик, раз мне плохо от женского внимания, но мне не плохо! Мне… странно? Мне непривычно! И думая над тем, хотел бы я поцеловаться ещё раз — ну, наверное, да. Мальчики с футбола с ума сошли, когда я рассказал, как оно было — мои губы так облизали, как в порно обычно член облизывают. Я видел… А парни теперь мне завидуют. Думают, что я в скором времени и потрахаюсь — но нет. Во-первых, я даже номер той красотки не спросил, а она с другой школы, мы теперь друг друга при всём желании не найдём. А во-вторых… Знаю, это прозвучит старомодно, но я будто не готов. Нет, я не из тех, кто только после свадьбы, да и с размером вроде всё нормально (придётся поверить на слово, хахаха), но это слишком… Уф, просто слишком. Прости, если тебе было это неловко читать, но мне кажется, только ты меня поймёшь. Если честно, мне всегда так кажется. Я пишу тебе, как дневнику, только с тобой интереснее. С любовью, Хван Хёнджин.»

июнь 2002 года

Феликс не думал, что обычное письмо от Хёнджина могло застать его врасплох. Да и не просто застать врасплох, а ударить кочергой по затылку и оставить в гудящей пустоте. Обычно он писал ответы сразу. Не мог ждать, и на самом деле ему уже хотелось общаться с Хёнджином по телефону, а писать в особых случаях. Хван говорил, что межгород слишком дорогой, мама не разрешала им пользоваться, поэтому созванивались они крайне редко — по городским телефонам, на которые уходили чуть ли не все сэкономленные деньги. Зато это было быстро — и Феликс мог только мечтать, чтобы так же быстро они могли обмениваться письмами. Чтобы общаться на все темы было легче, хотя у писем, конечно, было преимущество — они давали время, чтобы подумать. Если бы Хёнджин спросил у Феликса такое вживую, он бы растерялся. И сразу точно не ответил. Потому что девочки ему не нравились. Даже нет, не так. От мысли, что они ему вообще не нравились, становилось страшно — так ведь не бывает. И он всегда находил в знакомых девушках что-то хорошее: ему нравилось, каким парфюмом от них пахло, ему нравились их весёлые улыбки и способность делиться всем на свете. И он знал, что всегда нравился девочкам в ответ. Они будто видели в нём что-то безопасное, что-то, что соответствовало их фантазиям о мальчиках, так было ещё со времён балетной студии. Но вот когда он читал откровения Хёнджина, — надо же, он ходил на вечеринки! — то не смог представить ничего в ответ. Он не хотел целоваться с девочками. Может, ему было просто не до этого?.. Да, точно не до этого. Тхэквондо и учёба занимали всё время, остаток уходил под игры — отец в какой-то момент уже перестал обращать внимания, сколько сын проводил времени за компьютером. Наверное — Феликсу хотелось верить — это произошло в тот день, когда Ликс в первый раз получил награду. Его первая медаль, радость, запечатлённая на «Полароид». Через пару дней отец вновь поругался с мамой из-за ерунды, замахнулся в привычном жесте, и — ничего. Наткнулся на сына, который как из-под земли вырос. С него ростом, с крепкими руками, которые, в случае чего, дадут отпор. Когда Феликс в первый раз вмешался в их спор, отец будто очнулся от гипноза. Он даже притих, хотя Ликсу было страшно — а вдруг начнётся драка? Как это повлияет на них всех? Но не произошло. Отец будто почувствовал, как окаменел некогда детский взгляд, как грозно его сын посмотрел — и осёкся. И с тех пор их отношения поменялись, отец выдерживал дистанцию. В целом, жизнь была полноценной. Только иногда снилась бабушка — её шерстяное платье, пахнущее сладостями, они вдвоём в его комнате в Сеуле. Косое окно и обрывок голубого неба. Она успокаивала его привычным жестом, уже выросшего и почти взрослого. В жизни он уже не позволял себе плакать, но во сне почему-то броня исчезала, и он устраивался на её коленях, как маленький, вдыхая тепло. И в этой жизни не было места для девушек. И читать о том, что Хёнджин уже целовался, да ещё и в таких подробностях — неужели он не стеснялся слов «член», «трахаться» и всё такое? Разве он так изменился с тех пор, как они в последний раз виделись?.. — было неприятно. Но почему? Завидовал, что ли? Он впервые не знал, что ответить. Но и придумывать не хотелось. Неужели это конец? Вот и настало перепутье, после которого они бы разошлись? Раньше Феликс радовался, что они растут одновременно, не обгоняя друг друга, а теперь… Что, если его интересы покажутся Хёнджину детскими? Он-то дружил со старшеклассниками, ходил на тусовки, вот это всё. А Феликсу это было и не нужно. Когда его приглашали на вечеринки, он терялся так, будто с ним вдруг заговорили на иностранном языке. «Привет, Хёнджин! Ну ты прям с места в карьер — я даже удивился, когда прочитал начало. Ого! Поздравляю! Наверное, первый поцелуй — это очень волнительно и круто, если честно, могу только догадываться. Мне неловко об этом говорить, хотя тебе это вроде как интересно, но у меня никого нет. И не было. Знаешь, спорт требует так много времени и сил, что тут уж не до девчонок, но всё же успеется, да? Ха-ха, теперь на твоём фоне я чувствую себя ребёнком. (p.s. я ни в кого не влюблён, если что, вот) У меня все супер! В сентябре я поеду на соревнования. После того, как я занял третье место в апреле, мне хочется возмездия, муахаха. Мама говорит, что главное не победа, но я-то знаю, что это не так. А вообще, у меня всё хорошо. Я надеюсь, что этим летом мы встретимся! Почему каждый раз, когда мы планируем встретиться, что-то происходит?! Помнишь, как ты заболел тем летом? Эх, наверняка помнишь, и как я сломал ногу… Но нам точно надо встретиться! Может, пора тебе приехать в Тэгу? Знаю, что такие вещи не решаются за день, но… Может всё-таки? Я тут всё знаю, честно. Тут всё совсем не как в Сеуле — ну, или по крайне мере, мне так кажется. Ты приезжай — пока не приедешь, не узнаешь. И если вы всё-таки будете вместе с той девушкой, или с какой-то другой, её тоже приглашай. Я бы очень хотел познакомиться с ней, да и вообще с кем-нибудь, с кем тебе интересно, потому что я уверен, что вместе нам будет ещё интереснее :) Привет тебе от родителей! И пока от меня, хаха, Твой, Ли Феликс»

июнь 2005

Хёнджин приехал только три года спустя. Накануне впервые за долгое время поругался с мамой, уйдя из дома с пустыми чувствами. Мозг твердил, что ссора — дело житейское, сколько раз они за жизнь так ругались?.. А сердце грустно отвечало, что ни разу. И Хёнджин ему верил больше. В последнее время мама была тревожнее, чем раньше, и им с отчимом оставалось лишь гадать, почему. Знакомый врач сказал им, что вариантов могло быть множество — и климакс, и ПТСР (потому что она сама рассказывала, как по ночам ей снился отец Хёнджина и его хищная улыбка), и экология. Ответ был такой расплывчатый, что без него было бы даже лучше. И вот, прямо накануне долгожданной поездки, её как будто переклинило: она прицепилась к волосам Хёнджина. А точнее, к их длине. Ни разу за два года её это не беспокоило, и вот — скандал. — Ну нельзя так ехать, ты что, не понимаешь?! Что они о тебе подумают? — Да ничего не подумают, — устало вздохнул Хёнджин вечером, собирая рюкзак. Мамин голос, его неожиданная крикливость и истерические нотки, сбивали с мыслей. «Так, бельё, футболки, паспорт…» — Да Феликс тебя даже на вокзале не узнает! Ну пожалуйста, я же не налысо прошу, просто… Просто чтобы это выглядело прилично, а не как будто ты на улице живёшь! «Футболки, бельё, паспорт… Что ещё… Кошелёк? И надо будет взять ещё одни джинсы, две пары это уже нормально». — Я нормально выгляжу, мама. Феликс сейчас тоже ходит с длинными. «В поезде надо будет что-то почитать, и плеер поставить заряжаться, лучше прямо сейчас…» — Ну знаешь, одно дело семейство Ли, у них-то деньги есть для нормального парикмахера, а тебя стригла Дженни. Хёнджин сжал зубы. С тех пор, как они расстались, он не мог слышать её имя. Поезд «Сеул-Тэгу» проехал предпоследнюю станцию, и назад уже пути не было. Хёнджин выпил свой бабл-ти, а так и не заряженный плеер крутил в руках, чтобы хоть куда-то их деть — дрожащие, бесполезные, только напоминающие о том, как он волнуется. В последний раз они с Феликсом виделись, когда им было тринадцать лет. С ума сойти! От этой мысли Хёнджину становилось не по себе, будто он едет не к своему другу, а к незнакомцу. Как из тех страшных историй, когда люди ещё знакомились в газетах, приезжали на встречу, а потом оказывалось, что они познакомились с маньяком. С тех пор, как у Хёнджина появился домашний телефон и компьютер, они общались чаще и более лично, что ли. Письма — а точнее открытки — отправляли только по праздникам, а вот электронные письма слали каждые несколько часов. И тут уже можно было обсуждать всё. «Ты смотрел вчера матч «Сеул-Соннам»? Я всю ночь не мог уснуть, да я бы даже лучше сыграл!» «Ага, только у меня свет отключили ещё в последнем раунде. Но, понятно, никакой интриги уже не было, хах» Когда Хёнджин сидел по ночам, мама сильно ругалась, но его это не останавливало от ночных переписок. Они всегда были более личными, и именно ночью Хёнджину вспоминалось, что он общается со своим другом. Лучшим другом. Феликс рассказывал, как переживает из-за экзаменов, и Хёнджин подхватывал эту тему с болезненным энтузиазмом. «Я ничего не знаю. Для поступления мне надо сдать физику и математику, и я уже рассказывал, что хожу на курсы, учусь в технической школе, я буквально ДЫШУ этим (не по своей воле, правда, но неважно), и все равно… Все вокруг умнее меня. Мой друг, Джисон, сдал подготовительный тест на 98, а я еле 70 набрал… Хотя мы занимаемся одинаково. Но он эти цифры будто сам придумал — вот настолько он хорошо всё понимает. А если я на итоговом так напишу? Что делать?!» «Ага, понимаю, у меня то же самое. Только цифры-то ещё можно измерить, задачи и всё такое, а я же поступаю на актёрское — тут всё субъективно, это ещё страшнее. Мама к тому же говорит, что актёр — не профессия. Потрачу время, а в итоге останусь безработным. И… я уже сам ей верю, но я нигде себя больше не вижу. Я уж точно не математик, не врач, не всё вот это… Я мечтаю о театре, о своей звезде славы. Это слишком?» «Нет, конечно! У тебя всё получится. Судя по твоим письмам, ты очень талантливый. И голос у тебя такой поставленный :)» «Хаха, да конечно» Эти переписки он всегда вспоминал с теплотой на душе и щеках. Почему-то он всегда краснел от слов Феликса. Так действительно было всегда, с самого детства. И теперь он должен был с ним встретиться вживую. И не только встретиться, но и прожить у него дома неделю. От этой мысли ему было одновременно и страшно, и радостно, и… Разве может столько эмоций умещаться в нём одном?! В Тэгу было ослепительно солнечно, а людей на станции — будто ещё больше, чем в Сеуле. Но Феликса он увидел сразу. И Феликс его, видимо, тоже.

июнь 2005

Феликс помнил, как в пятнадцать лет верил, что с Хёнджином они встретятся летом 2002-го года, а произошло вот так. Но он не жалел. За эти три года ему казалось, что он успел подготовиться к его приезду, который загадывал на все праздники. До Бога просьбы Феликса всегда доходили с опозданием, он привык, но когда он увидел Хвана в окне поезда, то сердце застучало так сильно, что аж уши заложило, и он понял — это того стоило. Всё это ожидание того стоило. Из поезда вышел совсем не тот тринадцатилетний мальчик, которого он видел в последний раз. Это был его старший брат, увеличенная копия: те же глаза, растерянный и добрый взгляд, та же улыбка на красивых пухлых губах, вот только волосы отросли до плеч и ростом он был почти два метра. Но это был Хёнджин. Точно был Хёнджин. — О Боже, — Феликс прикрыл рот рукой и рассмеялся. Расхохотался, как сумасшедший. Он еле стоял на ногах, хотелось за что-то ухватиться, и не оказалось лучше варианта, чем схватиться за плечо Хёнджина. Тот поджал губы, и без того розовые щёки теперь стали густо-малиновыми. — Ой... ты… Ты так изменился. Феликс? — Да, вроде он. А ты же Хёнджин, да? — И Феликс рассмеялся ещё громче. Обниматься на платформе — не самая безопасная идея, но Феликс не мог удержаться. Всю силу своего тела он вложил в это объятие, обнял так, сколько накопил за четыре года. Как хотел обнять во время их ночных переписок, когда писал письма своим ужасным почерком, когда смотрел на его фотографии и чувствовал, как всё вокруг оживает. Хёнджин был с ним все эти четыре года, просто не физически, а своим фантомом. Частью своей души, которую вкладывал в письма. — Я первый раз где-то не в Сеуле. — Это Тэгу, добро пожаловать. А я Феликс вроде. От улыбки болели щёки, со всех сторон их подталкивали люди, завлекая в своё движение, и какой-то мужичок даже цокнул и ругнулся, но это всё было далеко и не с ними. Хёнджин, живой, улыбающийся и взрослый — точно такой же, как и Феликс. Он был напротив, в его объятиях, и смотрел прямо в глаза, от чего Ликсу хотелось и убежать, и остаться на этой платформе навсегда. — Здорово, значит я не запутался! Ну, может, пойдём? — И, вцепившись в лямки рюкзака, Хёнджин тревожно огляделся, — а тут всегда так, да? — Да, как и в Сеуле. Не волнуйся, — и взял его за руку. Просто чтобы Хёнджину было спокойнее, подумал Ликс. И никакого двойного смысла. Хоть его сердце в этот момент и сделало мёртвую петлю.