Спустя сто тысяч лет (и даже больше)

сентябрь 2015

Хёнджин не любил, когда ему снилось детство. А точнее — Ли Феликс, потому что к этим снам невозможно было привыкнуть. Вообще, Хёнджин ко всему привыкал с трудом, а отвыкал слишком быстро. Например, шесть лет спустя переезда из Сеула он уже забыл, каким беспощадным бывает местное солнце. Даже в сентябре оно будило настойчиво и своенравно, проступая лучами через жалюзи — ну просил же номер со шторами, да поплотнее — в шесть утра. Хотя Хёнджину не привыкать — его график мог начаться и раньше, особенно если съёмки ставили на восемь утра, или же он возвращался с afterparty. Однако природу не обманешь, и никакой график не мог внушить Хёнджину, что он жаворонок. Времени у него всегда было мало. Вместо будильника — звонил менеджер, Ли Минхо. Несмотря на юный возраст, — они были почти ровесниками, — Минхо относился к своей работе жёстко и бескомпромиссно. Многие знакомые актёры побаивались этого миловидного, на первый взгляд, мужчину, но Хёнджин понимал, что для такой рассеянной персоны, как Хван, Минхо — менеджер что надо. К тому же, в их среде редко встречались такие профессионалы. К своей работе он относился с такой скрупулёзностью, будто от его решений зависела судьба человечества. Это Минхо мог приехать домой в три часа ночи, поспать час, а потом ещё сутки стоять на ногах. Да не просто стоять, а ездить из одной части города в другую, параллельно отвечая на электронные письма, обзванивая кинокомпании и проверяя, всё ли в порядке. И Хёнджин, который с детства относился к другим с безусловной эмпатией, восхищался Минхо. Даже в такие моменты, как это утро. — Ты всё ещё спишь?! С какой это стати, Хёнджин? Голос звонкий и ледяной, как металл. — Я уже встаю… — Встаёшь? Ты должен был встать ещё час назад! — Но мы же вчера вернулись… — Ты можешь продолжить оправдываться, а можешь пойти в душ. Выбирай с умом, — и бросил трубку. И в этом был весь Минхо. Иногда Хёнджин думал, есть ли у того друзья. Может, девушка или кто-то в этом роде? Любовница? Или он из тех людей, кто больше всего привязан к родителям? Хван знал, что за каменным лицом может скрываться нежное сердце, и в какие-то моменты даже убеждался, что у Минхо оно именно такое. Например, он знал, что менеджер тратил чуть ли не все свои деньги на благотворительность, а сам жил в небольшой квартире. Ничего лишнего — домой он приходил только чтобы поспать, даже в этом сохранял рациональность. Но вдруг у него был кто-то близкий? Вдруг в этой квартирке могла ужиться и девушка, например?.. Хёнджин так мучился, пытаясь нащупать чужие связи, потому что знал, сам он уже давно выжженное поле. Больше всего Хёнджин ненавидел стоять под душем. На это уходило не так много времени — десять минут, ледяные струи, чтобы взбодриться и ароматное масло вместо геля. Его утро уже лет пять пахло одинаково — мятная зубная паста, масло «L'Occitane» и пена для бритья. Эта рутина настолько въелась в его сознание, что он уже не чувствовал эти запахи как-то по-особенному, делал всё на автоматизме. И когда сознание не могло зацепиться ни за что новое, оно пускалось в воспоминания и размышления. Вот это Хёнджин и ненавидел. Сегодня ему опять снился Феликс. Какое-то давнее время, с каждым годом расплывающееся всё больше. Этот сон ничем не отличался от остальных — он точно так же ускользал от любой детализации, точно так же не имел точных образов или тайных смыслов. Но после него по утрам было невозможно оторваться от кровати. Хёнджин лежал в номере отеля, глаза слепило осеннее солнце, и он думал: «Нет, не могу». Не могу встать и пойти работать. Не могу встать, как ни в чём не бывало ответить Минхо на звонок. Да и вообще ничего не могу. Внезапно просыпалась боль, пригвоздившая его к кровати, становилось пусто и серо. На фоне своей прошлой жизни, подростковой и такой смешной, взрослому Хёнджину хотелось взвыть. В его среде — он знал это по заголовкам журналов и «Твиттеру» — все считали Хёнджина высокомерным. Кто-то связывал безэмоциональное красивое лицо с заносчивостью. Кто-то думал, что он что-то скрывает, поэтому везде держится одиноко и уходит с вечеринок первым, на съёмочной площадке сидит один и лишь сдержанно улыбается в ответ на чужие фразы. Весь такой идеальный небожитель. Успешный, богатый, признанный одним из самых красивых мужчин Южной Кореи дважды за двадцать восемь лет. И действительно, зачем ему люди? Они наверняка для него были каким-то низшим видом. Такие, как Хёнджин, относились к простым смертным как обычно относятся к обезьянам — этаким неудачникам эволюционной гонки. Да уж, наверняка думал он, вы бы могли стать таким как я, но почему-то не стали. Не повезло. Но это было не так. На вечеринках Хёнджин присматривался к остальным, однако всегда чего-то не хватало для импульса сделать первый шаг. Он стоял, так же сдержанно улыбался, как и всегда, вцепившись в бокал мёртвой хваткой — будто сейчас кто-то этим же бокалом его и убьёт. Смотрел на всех оценивающе, но лишь в том смысле, как оценивают люди своих знакомых, когда хотят доверить страшный секрет. Кто выдержит? Кто же, какая сильная душа, его выдержит? Кто не позавидует и не испугается? Кто не начнёт искать двойное дно?.. И ответа не было. Он уходил. Хёнджин знал, что искать близкого надо не в богемной среде, но так уж получалось, что если ты становился знаменитым, то остальные люди отделялись от тебя невидимой стеной. Да уж, много ума не надо, чтобы понять, что непростые актёры и актрисы — собеседники те ещё, но другой вопрос — а где искать других? Параллельно с актёрством работать в офисе или разносчиком пиццы? Да это смешно. В Интернете знакомиться тоже не вариант — когда люди с улиц видели его, то как будто теряли рассудок и возвращались к животному началу. Это было невыносимо. Поэтому Хёнджин принял решение, что будет один. Это было больно, особенно в такие дни, как этот, но могло быть больнее. И вспоминал он об этом, когда стоял под душем. Нельзя плакать. Лицо опухнет, да и разве мужчины в его возрасте плачут? Это всё было ерундой. Грустить из-за дружбы, из-за несбывшихся вероятностей, копаться внутри, думая «А как он там? Ему такое снится? Он меня помнит? Простил ли?» — это всё же удел неудачников. Это было сильное и правдивое заявление, что-то в духе Минхо. Но оно крошилось под натиском снов с Ли Феликсом. Ему снилась их встреча десять лет назад. Тот солнечный, знойный день, платформа Тэгу. Перламутровая карточка с Пикачу в кошельке, первый билет на скоростной поезд, сохранившийся по сей день — кошелёк стал дороже, «Dior», подарок самому себе после первой премьеры, но внутри — всё тот же билетик, всё та же карточка. И они обнимались. Так крепко, будто что-то знали. Всё настолько реалистично, что Хёнджин рассмотрел веснушки на щеках друга, сердце забилось быстрее. И он сказал: — Мы же ещё когда-нибудь встретимся? Волнительно и грустно. Да, это был восемнадцатилетний Хёнджин, он не был провидцем, и не мог знать, что совсем скоро они поссорятся из-за ерунды, а потом так и не сойдутся. Но вот мозг у него был уже зрелый, принадлежавший его взрослой версии, которая и видела этот сон. — Что за вопрос! — Феликс рассмеялся. Конечно, рассмеялся. Это был очень глупый вопрос. И Хёнджин улыбнулся в ответ, с надеждой. Он помнил, что когда они приехали в квартиру к семье Ли, их ждал вкусный обед, а потом Хван уснул на кровати Феликса. И проснувшись, увидел его рядом — такого же разморенного от жары и токпокков с сыром. С тех пор, наверное, он и не знал, как дружить. Как дружат взрослые? Как дружат те, у кого нет детских воспоминаний, поездок друг к другу и глупых историй? Как терпят эту фальшь и условности? Хёнджин не знал. И с уверенностью сильного, взрослого мужчины, решил, что не хочет этого знать. Он будет жить в гордости и ощущении, что его одного — достаточно. Достаточно для того, чтобы переживать успехи и тревоги, достаточно для интересного отдыха и работы. Он заменит себе всех. А Феликс пусть ему снится. Хотя бы снится.

июнь 2005

— Хённи, да тебя не узнать! Боже, как же ты подрос, уже совсем мужчина! Мама Феликса была такой всегда. Она всплёскивала руками по поводу и без, говорила громко и надрывно, а когда улыбалась, то выглядела совсем как сын. Отец был сдержанным неприступным, но, увидев выросшего Хёнджина, тоже не удержался от улыбки. Пожал руку крепко, словно без слов что-то доказывая, и произнёс: — Добрый день, Хёнджин. — Я-то уже как-то смирилась, знаешь, что Ликс нас уже давно перерос, но вот когда вижу, как поменялись его друзья, будто опять это проживаю… Вы уже такие взрослые, мальчики, ну куда же вы все растёте! И улыбнулась скорее печально, чем весело. — Да ладно тебе, — Феликс прошёл к столу, взглядом приглашая Хёнджина за собой, — вот это ты наготовила! А я что-то упустил, к нам ещё делегация дипломатов должна приехать? — Да не дай Бог, — мрачно заметил отец, и мама рассмеялась, будто ничего смешнее не слышала. Этот дом кипел жизнью. Хёнджин рад был видеть, что у его друга всё хорошо — дом походил на музей, в жарком воздухе пахло мясом и рисовым тестом. Все втроём они суетились, принимая Хёнджина — Феликс отнёс его рюкзак к себе в комнату, отец что-то расспрашивал про учёбу и семью, а мама порхала птичкой от кухни до стола, вынося всё больше блюд. Хёнджину казалось, что он спит. Щёки уже болели от улыбки, сердце испуганно и радостно напоминало о себе громким стуком, и ему уже скорее хотелось поесть, чтобы посмотреть комнату Феликса. Он предвкушал, как они будут вместе играть в компьютер, наконец-то вживую обсудят всё, что накопилось, а потом ему покажут Тэгу. От впечатлений уже кружилась голова, очень хотелось есть. Когда мама заметила, что блюда уже некуда ставить, решено было сесть и пообедать, и Хёнджин, который всегда доедал до последней крошки, смотрел на стол с тревогой. Он не привык к таким посиделкам. Когда один вопрос накладывается на другой, когда все что-то обсуждают, смеются. Как твоя мама, Хённи? Куда поступаешь? Чем занимаешься? Эх, умница, а Феликс бросил тхэквондо, можешь себе представить? И Феликс корчил недовольные рожицы в ответ. Будто им всё ещё тринадцать, они лучшие друзья. Он сидел рядом, совсем близко. Хёнджин даже чувствовал тепло его кожи, тот по-свойски нырял палочками в его порцию и смеялся. И когда вторая добавка риса с курицей подошла к концу, Хёнджин почувствовал, как клонит в сон. — Благодарю Вас, — он поклонился, выходя из-за стола, и по привычке взял пустую тарелку, чтобы помочь, — всё было очень вкусно, спасибо за такой тёплый приём. Где я могу переодеться? — А вы никуда не пойдёте? — Ну куда они пойдут, милый, Хёнджин устал, — заметила мама. Она тут уже поспешила в другую комнату, видимо, за постельным бельём. Хвану показалось, что после этой фразы отец Феликса стал смотреть на него с недоверием. Но он действительно устал. — Вообще, у нас есть гостевая комната, но я думал, что ты будешь спать у меня, потому что у меня комп там, да и места достаточно. — Да, без проблем. А ещё у вас такая большая квартира, что, боюсь, я могу запутаться без экскурсовода, — Хёнджин усмехнулся, надеясь, что это не прозвучало оскорбительно. Но Феликс был так счастлив, что до сих пор смотрел сияющими глазами на него, и даже намеренную колкость бы пропустил мимо ушей. В комнате Феликса, помимо панорамных окон и кровати как из какого-нибудь президентского люкса, был диван, будто специально ждавший Хёнджина. Семьёй Ли он воспринимался как небольшая тахта, им неловко было предлагать такой вариант для ночёвки, но Хёнджин не понимал, в чём проблема. Его собственная кровать была немногим больше, а на ощупь даже твёрже, но когда он переоделся в пижаму, то оказалось, что кровать Феликса ближе и удобнее. Где был в это время Ликс — он даже не понял, он лишь подумал, что присел на кровать, чтобы полюбоваться видом из окна. Чтобы понять, как видит эту жизнь его друг. На что он смотрит, когда просыпается? К какой тумбочке тянется, чтобы выключить будильник? Разглядывает ли вот так, лёжа на кровати, соседние многоэтажки, и если да — то по какой траектории летит его взгляд?.. Эти мысли его и убаюкали самым сладким сном. Только примерно он потом смог понять, что уснул в час дня, а проснулся в шесть вечера. Рядом, прикасаясь к парню локтями и бедром, спал Феликс. Они вдвоём — под одним пледом. Когда Хёнджин заметил это, он замер. Момент был мимолётным, как застывшие пылинки в лучах заката. Феликс лежал совсем рядом, его веки подрагивали. Хван заметил, что прядь волос, упавшая на нос Ликса, щекотала его, и аккуратно убрал. Это всё было будто не с ним, и он лежал так ещё минут десять, боясь даже дышать. Одна часть Хёнджина хотела потрясти Феликса за плечо и пойти смотреть Тэгу — город, который для Феликса уже был роднее Сеула. А если не гулять, то хотелось поиграть в компьютер или приставку. Он разглядел в углу Playstation. Интересно, у него был «Mortal Combat: Deception»? Или «Devil May Cry»? Пока Хёнджин не поиграл в приставку у Бан Чана, он особо не вникал, какие игры выходили, но стоило пару месяцев назад прийти и зарубиться, как интерес поглотил с головой. А другая часть приказывала лежать дальше. Ловить мгновение. Он понимал, что это важный момент. Скроенный из множества совпадений. Даже то, что Хвану удалось вырваться из Сеула и приехать в Тэгу — совпадение. И сейчас они лежали вдвоём. Давно ли они так? И как это выглядит со стороны? Не странно ли? Наблюдать так близко за спящим человеком Хёнджину ещё не доводилось. С Дженни у них дальше поцелуев не дошло, и опять же, Хёнджин вроде и хотел чего-то большего, но как только они оказывались вдвоём в пустой квартире, становилось неловко. И уж тем более они не спали в одной кровати. Бан Чан, когда слушал про их отношения, сочувственно вздыхал, будто его друг отставал в развитии. Хёнджин думал, что это была одна из причин их расставания — Дженни хотелось большего. Она чувствовала, что с Хёнджином что-то не так. Хёнджин осторожно дотронулся до волос Феликса. Жёсткие, тёмные — прям как у него, и такие же отросшие. А его стыдят родители за длинные волосы? Наверное, нет. У них дома вообще всё неожиданно-спокойно. На первом этаже бубнил телевизор, а в комнате Ликса было совсем тихо. Будто ни улицы, ни родителей, ни всей Кореи не существует. Только они вдвоём. И от этого Хёнджин так смутился, что будто случайно толкнул локтём Феликса. Сделал вид, что сам только проснулся, — да уж, он точно был актёром по призванию, — и отвернулся к окну. — Зачем ты меня толкнул? — Не открывая глаз, улыбнулся Феликс. — М?.. А давно мы так спим? — Мы уже не спим, Хёнджин, ты же сам проснулся минут десять назад, — Феликс открыл глаза и наконец засмеялся, — я тут просто рядом лежал. Глаза прикрыл, ждал, пока ты проснёшься. И Хёнджин покраснел, на лице появилась улыбка. — Вообще-то ты сопел. — Ну-у… Я дремал, а не спал. Ну что, какие планы? Будто ни в чём не бывало. Он вскочил с кровати и пошёл в сторону шкафа, а Хёнджину хотелось зарыться в подушки, лишь бы больше не позориться. Что это было? Почему Феликс ничего не сказал?.. — Не знаю, ты тут лучше ориентируешься. Но Феликс действительно будто ничего не заметил. А может, он просто был слишком умным, чтобы смущать Хёнджина ещё больше. По крайней мере, через пару часов, когда они обошли близлежащие кварталы и купили ведро шоколадного мороженого на вечер, им обоим показалось, что ничего не было. Хотя Хёнджин почему-то стеснялся смотреть на Феликса.

сентябрь 2015

День рождения Феликса выпал на вторник, и это был его рабочий день. И пока Бомгю, работавший за соседним столом — а по совместительству его лучший друг, — вздыхал и сочувствовал, Феликс радовался, что всё сложилось именно так. Потому что в этом году он совсем не хотел праздновать. Пока Бомгю с ужасом наблюдал, как воодушевлённо Ликс работал над чертежом, отрываясь лишь на кофе, Феликс был глубоко благодарен всем обстоятельствам, которые подвели его к этому дню. Он был благодарен начальнику, Пак Чинёну, и его трудоголизму. Он был благодарен, что в их компании переработки были более естественны, чем просьба дать выходной на день рождения. И, конечно же, был благодарен в целом году, который совместил пятнадцатое сентября и вторник. Это и были его лучшие подарки на день рождения — законные поводы его не отмечать. — Даже не зайдёшь вечером? — Бомгю не мог поверить, он-то свой день рождения праздновал целый месяц, — Даже на тортик?.. Феликс усмехнулся. — Зачем? Ты так обижаешься, будто я на твой день рождения не пришёл. — Ну вообще-то да! Я воспринимаю это как личное оскорбление. И что, даже на выходных не отметишь? Даже, ну… В баре? Дома? Ничего-ничего? — Не смотри на меня так, — Феликс едва сдержал смех. Гю всегда выглядел смешно. Даже когда переживал — и, возможно, очень сильно, он выглядел как персонаж аниме. Иногда это мешало — например, когда у Бомгю потерялась кошка, Феликсу казалось, что тот все равно драматизирует по привычке. Но сейчас точно был не тот случай. Он придуривался, и Феликс это знал. Выучил уже за пять лет его ужимки. За двадцать восемь лет Феликсу показалось, что он понял всё про остальных. Он знал его друга, Чхве Бомгю, и его парня Чхве Ёнджуна. Он знал, как часто и о чём они ругались, какими презервативами пользовались и какие фильмы смотрели. И можно было сказать, что во всём виноват язык без костей у Бомгю, потому что про него уже все всё знали. Но нет, дело было не только в этом. Сам-то он тоже был не из молчаливых. Он постоянно ходил на их домашние вечеринки, встречался с коллегами в баре по пятницам, знакомился в Интернете с новыми людьми, лишь бы жизнь не пустела. Он мог говорить обо всём: начиная (неохотно) с политики и над какими проектами они работают в компании, заканчивая детскими историями. Его главная, конечно, была о Хване Хёнджине. Никто не верил, что архитектор, — пусть и один из самых востребованных в Корее, — мог дружить со кинозвездой. Но потом он доставал фотографию из кошелька, небрежно, будто случайно её там забыл, и вот — он и Хван Хёнджин на обзорной площадке. Им по восемнадцать лет, они оба выглядели почти так же, как и сейчас, только пободрее. И удивлённые люди трогали полароидное фото так, будто оно вот-вот рассыплется. Да уж, такое даже не подделать. Феликс сам не знал, зачем хранил это фото. Наверное, для таких микро-моментов славы. А иногда, когда ему становилось грустно, он доставал его и всматривался в знакомые лица. Знакомые, но полузабытые — от этих мальчиков же больше ничего не осталось. Если организм полностью обновлялся каждые семь лет, то значит, их обоих уже не было. И как раз, спустя три года после этой встречи, они разругались. Значит, это фото точно просто запечатлело двух призраков. Он всматривался в фото долго, так происходило примерно раз в полгода. Доставал и пытался понять по едва уловимым деталям, что же потом пошло не так. Тут они счастливы, улыбаются, и он знал, что в тот день они играли в приставку рекордные десять часов. А через несколько лет, быстрых, как мгновение, они перестали общаться. Просто тогда всё было легче. Вот и весь ответ. Феликс верил, что скучал не по Хёнджину, — поговаривали, что он тот ещё выскочка, да уж, слава портит людей, — а по тому времени. Всё было проще, хотя им и казалось, что экзамены — конец света, а в университете им уже придётся решать вопросы мирового значения. И Ликсу думалось, что тогда он знал про себя больше. В том возрасте можно было не думать об ориентации. Точнее, он в это верил. Жизнь заслоняла собой все внутренние переживания — в том году он поступил в университет, именно туда, куда хотел, и учёба вытеснила потребность в общении. А до этого было тхэквондо, проблемы с семьёй, смерть бабушки, переезд, Хёнджин… В общем, Феликсу было где прятаться от неудобных вопросов. Даже когда он чувствовал странную обиду, наблюдая за открытым геем Бомгю и тем, как легко у Гю получилось с Ёнджуном, Феликс думал, что он завидует концепции отношений в принципе. И вот — ему двадцать восемь, он ни разу не влюблялся в женщину. Даже близко — нет, ничего. Ему двадцать восемь, он одинок, зачем-то носит фотографию десятилетней давности в кошельке, а по вечерам засиживается у лучших друзей в гостях. Бомгю-то не против, а вот у Ёнджуна — тот ещё ревнивец, — во взгляде появлялись тяжёлые вопросы. Из достижений — работа в одной из лучших архитектурных компаний Кореи, переезд в Сеул, друзья и стабильная жизнь. Он простил отца — с трудом, — он простил мать. Себя… Ну, над этим ещё надо было поработать. Вообще, Феликс хотел находить в своей жизни достижения. Уже год он засыпал без снотворного, поэтому, выходя вечером с работы, Ли с гордостью заметил, что не зашёл в ближайшую аптеку за мелатонином. Его новая квартира была больше прошлой, тоже съёмной. Он не знал, зачем ему сто квадратных метров, но когда заходил домой после рабочего дня, то на секунду ему казалось, что кто-то его ждёт на тёмной кухне. Не в пугающем смысле, но обнадёживающем. Это был плюс больших квартир — иллюзия того, что ты там не один. Что вот-вот придёт кто-то близкий. И хоть эта иллюзия рассыпалась изо дня в день, Феликс не хотел от неё избавляться. Так было легче. Да и наверняка потенциальный партнёр бы оценил такую большую квартиру, это будто было плюсом для почти тридцатилетнего, одинокого мужчины. Все вокруг твердили, что о таком парне можно только мечтать, думали, что его разрывают предложениями отношений, но в реальности люди были умнее — они чувствовали, что одиночество Феликса уже успело стать хроническим. К таким людям было страшно приближаться — наверняка красивый и успешный мужчина в его возрасте одинок (да ещё и никогда не имел постоянных отношений) не просто так. Когда Феликс зашёл домой, ему стало спокойно. Ценное чувство, которое он отслеживал день ото дня. Он знал, каким хрупким и редким оно могло быть. В тот день оно разбилось от звонка родителей. Казалось, что они за ним следили — они всегда звонили ровно пять минут спустя того, как Феликс приходил домой. И каждый раз Феликс думал, что звонит кто-то другой — не понимая только, кого он ждал. Бомгю? Тот предпочитал писать сообщения или приходить лично, звонки считал странной полумерой. Прочие знакомые? Их звонков он не мог ждать так трепетно. Может, он ждал кого-то из прошлого?.. Каждый день рождения он надеялся, что кто-то, с кем их пути разошлись, всё же почувствует тоску и сделает шаг к примирению. Разве это не лицемерно? Сам-то он не торопился с извинениями, удобно списывая всё на то, что до кинозвезды нельзя достучаться. — Привет, солнышко, — голос мамы теперь напоминал скрипучую калитку, но любви в нём меньше не стало, — с днём рождения тебя! Ты уже дома? Феликс устало улыбнулся. — Да, мам, спасибо. И тебя с праздником, героиня. Она и впрямь была его героиней. Если не она, то на кого ещё ровняться в семье? С тех пор, как бабушка умерла, он не знал. Но хотел придумать такой образ, который смог бы полюбить так же сильно. С детства он пытался найти в ней сходства с бабушкой, но помимо тёмных волнистых волос и серьёзного взгляда в ней от его любимой бабушки, в сущности, ничего и не было. Ни стального характера, который в присутствии Феликса заменялся мягкостью. Ни таланта к успокоению и защите. Она хоть и была писательницей, но никогда не могла найти нужных слов, чтобы поддержать сына. Иногда ему казалось, что он любит её по детской привычке, и хоть она очень старалась быть хорошей мамой, он не мог расслабиться в её компании. — Ну что, уже решил, как будешь праздновать? Может, пригласишь куда-нибудь девушку? Он поджал губы. — Мам, сколько можно это обсуждать? Я пока ни в ком не заинтересован. У меня есть работа, друзья… — О Господи, мой мальчик, даже не начинай этот разговор. Ну как же так можно? Тебе уже двадцать восемь лет, а у тебя никого нет. Что, даже в планах? Может, на работе кто-то есть? Ну не в вакууме же ты живёшь! Тебе надо только разрешить себе влюбиться, и тогда… — Я тебя понял, хорошо. Мам, мы все равно завтра увидимся, давай тогда всё и обсудим, ладно? Мне через полчаса надо уже выходить в ресторан, так что… Я тороплюсь, прости. Передавай папе привет, — и Феликс положил трубку. Тяжело вздохнул, как после кошмарного сна. Как же глупо. Как это было по-детски. Вот так вот сбросить звонок, оборвать на полуслове ложью и сбежать. Ресторан? Серьёзно? Даже врать он не умел, делал это, лишь бы угодить. Он представлял, как по ту сторону мама в растерянности смотрела на телефон, всхлипывающий гудками. Если бы это происходило в первый раз, Феликс бы точно перезвонил и извинился, но с каждым годом разговоров о метафорической девушке, без которой Ликс уже не был интересен своим родителям, становилось всё больше. Они будто подталкивали его к какой-то гонке, в которой он никак не мог найти смысл. Иногда он представлял, каково это — жить с кем-то. Но тут же спотыкался о мысль, что ему тесно даже от идеи, что кто-то может претендовать на его пространство. Что он должен будет ограничивать себя в действиях и своём же доме. Какими бы комфортными ни были отношения, они никогда не смогут сравниться со свободой одиночества. Он жил с кем-то другим только два раза в жизни. Первый — когда Хёнджин приехал к нему в Тэгу. Тогда это было весело, и Хёнджин будто чувствовал, по каким негласным правилам строился их быт. Ему не приходилось ничего объяснять, очаровательная скромность всё и так понимала. А смогли бы они потом ужиться? Может, они бы могли съехаться, пока ещё учились в университете? Может, если бы не тот идиотский случай, после которого всё так поменялось, они бы смогли сохранить дружбу? Хотя толку-то с этой дружбы, друзей у него и так достаточно… Но Хёнджин был не просто другом. Его присутствие всегда ощущалось иначе, не сравнить с Бомгю и прочими коллегами, которых он тоже называл друзьями. Это так память издевалась? Или раньше всё и впрямь было по-другому?.. А второй раз был совсем другим. Тогда он решил бросить вызов самому себе, понять уже наконец свою ориентацию и разрешил пожить у себя парню, с которым у него пару раз что-то было. Именно «что-то»: недо-петтинг, минеты, которые быстро прекращались из-за уставшей челюсти. Это было настолько не впечатляюще, что лучше бы это было ужасно, чем вот так. И тот опыт будто подтвердил, что Феликс не нуждался ни в чьей компании. Он бы хотел найти кого-то, с кем бы чувствовал себя как с Хёнджином. Но что-то ему подсказывало, что таких людей нет. И даже Хван Хёнджин нынешний, скорее всего, не имел ничего общего с собой прошлым.

июнь 2005

— Тут всегда так жарко? — Не жарче, чем в Сеуле, — Феликс лениво усмехнулся и протянул стакан с лимонадом. В запотевшем от холода стекле замерла долька лимона. — От холодной воды только хуже станет, надо пить чай. — Это ещё почему? Феликс приподнялся на локтях, чтобы посмотреть на Хёнджина. Он это серьёзно? Какой дурак будет пить чай в +30?! От сухого зноя комната превратилась в баню, отец уже несколько дней приказал держать шторы занавешенными, чтобы жара не проникла в дом, но это не особо помогало. На улицу выходить не хотелось, и хотя Хёнджин иногда переживал, что одному Богу известно, когда Хван в следующий раз приедет в Тэгу, он не хотел получить тепловой удар. Да, это будет забавная история, их с Феликсом общая — как воспоминания о игре в приставку по ночам, пересказы комиксов и рассказов из «реальной жизни», но это все равно того не стоило. Дома у Ли было лучше, чем на палящей жаре. Тем более, все дни напролёт, — шёл шестой, предпоследний, — они были одни. Родители Феликса приходили поздно ночью, оба, а уходили, когда они ещё спали. Спали те до двенадцати дня. — Чтобы температура снаружи и внутри не сильно различалась, — Хёнджин говорил об этом с лицом эксперта, но лимонад отпил, — а то тепловой удар можно получить даже в помещении. — Я не перестаю тебе поражаться. Феликс улыбнулся и поставил стакан на прикроватную тумбу. Хёнджин поднял брови. Ему показалось, что его щёки покраснели, хотя… Разве был повод? Но Феликс, оказывается, в жизни был совсем другим. Отличным не от своих писем, но от всех, кто окружал Хёнджина. В нём не было энергичности и желания понравиться, как у Бан Чана. В нём не было неуверенности и скромности Хёнджина, не было обидчивости Дженни, он был совершенно другой. Светился солнцем, чуть что — обнимался, не чувствуя стеснения. И говорил так, будто не существовало условностей. Его друзья никогда не говорили ничего персонализированного, саркастичные замечания — не в счёт. Но Феликс Ли был любимым ребёнком, и даже повзрослев он им остался. Любви к окружающим, тем более к друзьям, не стеснялся. И каждый день, просыпаясь в одной комнате с Феликсом, он замирал на мгновение, осознавая, что они друзья. И это было настоящее счастье. Он поклялся его сохранить в памяти. Каждый день, их совместное фото на смотровой площадке, их раунды в «Mortal Kombat», съеденные пачки мороженого и прогулки по району — в сущности, от одного магазина к другому, через парки и узкие улочки. — Почему? — Да просто, — он свесил голову с кровати, уставился в потолок, — жалко, что ты скоро уедешь. Хёнджину было тяжело говорить о своих чувствах. Хотелось сказать что-то трогательное так же легко, как Феликс, но слова камнем застревали в горле. Предпоследний день. А ему уже казалось, что они живут вместе всю жизнь. — Да. Очень жаль. Знаешь, я… Чёрт, это звучит по-гейски, но я буду скучать по тебе. Я не знал, что ты… Такой. Прости, я не очень умею говорить об эмоциях. Феликс поднялся, присел на кровати, где они лежали — почтительное расстояние, но Хёнджину хотелось лечь ближе, хотя это же странно, так что неважно, — и растерянно взглянул на друга. — Я тоже. Я тоже буду скучать по тебе. Разве это стыдно? Мы дружим столько лет, общаемся каждую неделю, и это нормально — скучать по тому, с кем ты связан. А к эмоциям привыкай — ты же хочешь стать актёром! Или уже передумал? — Не передумал. Но на сцене всё легче, это же не по-настоящему… Хёнджину казалось, что он сам не до конца понимает своих слов. Что не по-настоящему? О чём он? Странное чувство надвигалось волной, обжигающим цунами. И видимые ему одному волны уже нависали над головой, готовые обрушиться. Руки неожиданно задрожали, и ему захотелось что-то сделать — это было необходимо. И он, неуверенно преодолев расстояние в одну подушку, накрыл ладонь Феликса своей. — Ты когда-нибудь чувствовал что-то подобное? — Дрогнувшим голосом спросил он и протянул руку Феликса к своей щеке. Она уже очевидно горела остро-красным цветом. Феликс растерянно пожал плечами, но не довёл жест до конца — кивнул. — Наверное… — И протянул ладонь Хёнджина под футболку, туда, где испуганно билось сердце. Они смотрели друг на друга так, будто увидели в первый раз. Всё было в первый раз — и веснушки Феликса на испуганном лице, и белое постельное бельё, и сгущённая жара вокруг. Хёнджин хотел сказать, что будет скучать, но стеснялся. Почему? Почему это стало так трудно? Может, он просто не привык? А почему растерялся Феликс?.. — Мне кажется, я сейчас всё испорчу, — голос Ли стал тихим и глубоким, как после сна, — прости, если я тебя задену или… Я не знаю. Это ужасно. Хёнджин не понимал, в чём дело. Или же понимал, но не знал слов, чтобы озвучить догадки. — Что-то не так? Феликс крепче сжал руку Хёнджина. Прислонил к своей груди так крепко, будто Хван уже трогал не кожу, а само сердце. Оно вырывалось, как птичка, разве что не пищало. Странное ощущение. — Думаю, если спрошу, то будет хуже, — он неуверенно улыбнулся, почему-то грустно. Его лицо приблизилось, и Хёнджин прикрыл глаза. Губы Феликса были мягкими и немного шелушились, а на вкус — шоколадное мороженое, один в один. И Хван так растерялся, что замер. В последний раз он целовался с Дженни, по ощущениям — сто лет назад. Их поцелуи всегда напоминали дружеские, так что он уже знал, что даже поцелуи в губы могут не иметь ничего общего с романтикой. Но с Дженни его сердце не билось так взволнованно и болезненно, его не тянуло физически. С девушкой его тело не знало, как действовать, а тут — он подался вперёд уже через долю секунды, скованность быстро прошла. И было такое ощущение, что он ждал этого. Не знал, не мечтал, но в тайне — всегда ждал. И всё встало на места. Они поцеловались, и это ощущалось правильно. Когда Феликс скользнул языком по губам Хёнджина, проник дальше и обнял так крепко, будто защищая от чего-то, всё встало на свои места. Они так и не поняли, сколько времени прошло, но целовались они уже лёжа. Руки друг у друга на бёдрах, шеи были влажными от пота и слюны. И когда Хёнджин резко отстранился и сказал: — Я… Я не знаю, это неправильно, наверное, друзья так не делают, — он знал, что врал. А Феликсу ничего не оставалось, как кивнуть и сесть. Но руки они не расцепляли. Хёнджин подумал, — но так и не сказал вслух, — что за руки ему хотелось держаться, и он бы принял это за норму. Феликс наверняка это чувствовал. — Ничего страшного. Я думал, ты вообще меня убьёшь, — и засмеялся, — будем считать, что это был прилив дружеских чувств. Они на какое-то время замолчали. Хёнджин попытался сесть так, чтобы друг не заметил его вставший член. Это просто разрушило бы картину того, что ему не понравилось и вообще это всё произошло случайно. — Наверное, у тебя так не принято, но я люблю тебя. По-дружески, ничего не подумай. — Я тебя тоже, — Хёнджин неуверенно кивнул и улыбнулся, — да, я тебя тоже. Как друга. Самого лучшего друга. Наверное, я просто не знаю, как выражать такое. — Ага, я, видимо, тоже. Хочешь, прогуляемся? У нас не осталось колы. Хёнджин кивнул. В ушах гудело. Что же это, всё-таки, было? Надо будет просто выкинуть из головы. Такое бывает. Временное безумие, распространившееся на двоих — вот, что это было. Иногда Хёнджину в голову приходили навязчивые и странные образы, пугающие, но с реальностью ничего общего не имевшие. Но на Феликса ему стало стыдно смотреть, и он наконец прижал свою руку к бедру. Хотя внутри что-то воспротивилось. Ему хотелось обратно. Но он испуганно решил, что этого «обратно» больше не будет. Так будет лучше для их дружбы, а потерять её — означало потерять и себя. Он ведь не знал, какого друга любил бы так сильно и всепозволяюще. И весь день они провели втроём со странной неловкостью. Завтра вечером уже надо было уезжать в Сеул, и когда жаркий день сменился удушливой ночью, Хёнджин вновь обманул себя — он не стал спать на диване. Феликс запер дверь, успокоил, что часто так делает, родители ничего не подумают, и они уснули вместе. Когда Хёнджин обнял Феликса со спины, он удивился, каким тонким и маленьким оказался его друг. Его затылок пах ментоловым шампунем. Хёнджин зарылся в тёмные сухие волосы и лежал так всю ночь. Феликс вновь прижал ладонь Хвана к самому сердцу. И под это мерное, уже успокоившееся биение, они вдвоём уснули. Хёнджину было страшно, что кто-то это увидит. Было страшно, будто это что-то неправильное, но разве неправильное могло ощущаться так спокойно и уютно? Разве кто-то мог сказать им с Феликсом, что можно делать друзьям, а что нет? И тогда он успокоился. В любом случае, если есть возможность запомнить тепло и запах его волос — он хотел этим воспользоваться.

сентябрь 2008

За три года учёбы на актёрском Хёнджину показалось, что он переродился. И не один раз. Первый раз это случилось на вечеринке в честь посвящения. Будущие актёры вели себя совсем не так, как обычные люди. И волей-неволей стеснительный Хённи перенял это настроение. Его третий, — но официально второй, — поцелуй случился на вечеринке. С той девушкой они обнимались весь вечер, сплелись в тесный клубок, и весь вечер поглаживали друг другу колени. Её губы были намного тоньше его, поэтому, протрезвев, Хёнджин решил, что ему всё-таки не понравилось, но было что-то будоражащее в этом недо-контакте. Ему была интересна грань между обыденными жестами и чем-то большим, но вот что за этой гранью — уже пугало. Второй раз — когда на спор поцеловался с первокурсником, сам он уже был на втором курсе. С отношениями не складывалось, но и девственником он уже не был. Хёнджин-студент, встретившись с собой из прошлого, наверняка бы шокировал Хёнджина-школьника. Тот хоть и поцеловался в первый раз с незнакомкой на вечеринке, но он не мог представить, каково это — заниматься сексом с кем попало (лишь бы в презервативе, а остальное неважно), уходить, пока твой партнёр спит, жевать жвачку по дороге домой, чтобы перебить послевкусие другого человека. Ночной Сеул был очень красив, но Хёнджин чувствовал себя неуютно. Хотя думал, что ему кажется. Третий раз — групповой секс. В университете секса было так много, что он перестал быть чем-то ценным и особенным. Быть вторым парнем в МЖМ? Без проблем. Единственным парнем среди двух девушек? Окей. Третьим парнем — в этом было что-то интересное, даже будоражащее, но тогда накануне они поругались с Феликсом, и ему казалось, что тот секс ему приснился. Он его воспринимал будто со стороны и не насладился процессом, даже когда его шею целовали с двух сторон, когда четыре руки гладили его торс и ниже, когда он стонал и гладил затылок во время минета — нет, ничего не было. От пустоты сбежать не удалось, и в тот день он до утра бродил по знакомым улицам, пытаясь осознать, что же, в конце концов, происходит. Но он так и не понял. Ему было легко от яркого оргазма или пусто от горя? Сеул не давал ответов, он просто требовал, чтобы ты шёл дальше, а лучше — бежал, поспевая за темпом столицы. Писем не было с прошлого года, теперь они переписывались в чате. Раньше Хёнджин даже мечтать не мог о таком, Феликс постоянно был онлайн, но разговоров стало меньше. Уже тогда и спустя годы Хёнджин не понимал, почему они поругались. Разве так можно поругаться? Разве это может быть так глупо, так быстро и бескомпромиссно? Тогда он обиделся ещё по-детски — злился, оскорбляя его в разговорах с другими. Но повзрослев, Хван чувствовал лишь разочарование. В первую очередь, в себе. Потому что разругались они по его вине. Он это знал. Уже тогда знал. @hwang_hyun-jin87 «Охренеть, я сегодня занимался сексом втроём. Ты представляешь? Боже, ахахах, я думал такое бывает только в фильмах!» @felix_felix_felix «Ок.» @hwang_hyun-jin87 «А у тебя как дела?» @felix_felix_felix «Сессия. Значит, не очень. Прости, если отвечаю не очень часто и не пишу первый, у меня миллион долгов. А у тебя, кажется, всё как в фильмах про студентов — это здорово. Я бы хотел так же :)» @hwang_hyun-jin87 «Ага, похоже. Ну у меня тоже долгов достаточно, но я как-то их быстро решаю.» @felix_felix_felix «Это здорово. Завидую :)» @hwang_hyun-jin87 «Хах. А у тебя как? Кто-то есть? Ты о личной жизни совсем не говоришь, а я в итоге выгляжу, как порнозвезда какая-то ;)))» @felix_felix_felix «Хахах. Нет, у меня никого. Не до этого». @hwang_hyun-jin87 «И никто не нравится? Боже, такое бывает? :D» @felix_felix_felix «Представь себе, бывает. Да и вообще какая разница? Знаешь, мне иногда кажется, что мы по-разному относимся к близости. Вот и всё. Без обид.» @hwang_hyun-jin87 «Что ты имеешь в виду?» Это была запретная территория. Там, где критика била болезненнее всего. Хёнджин боялся встретиться с осуждением, хотя в университете и намёка на это не было. Казалось, что его окружение делилось на тех, кто мечтал переспать с Хваном и тех, кто уже с кем-то встречался. Хотя, вторых это не всегда останавливало, но личные убеждения Хёнджина не давали ему спать с кем-то, кто уже в отношениях. Потом проблем не оберёшься. «@felix_felix_felix Если честно, мне не очень приятно читать про твои похождения. Я не говорю, что с тобой что-то не так, но для меня это противно, читать изо дня в день, как ты то с одним, то с другим, то ещё с кем-то. Я не знаю, почему, но, пожалуйста, давай оставим личное личным. Если я захочу в подробностях узнать, что такое тройничок — я посмотрю порно» @hwang_hyun-jin87 «Эм… Серьёзно? Хах, ну ладно. Прости, что задел твои девственные чувства» «Это было лишнее», — он подумал сразу, но уязвлённое эго уже болело. Это опасная тема. Личная, непонятная, местами мерзкая. Но разве это не было одним из условий дружбы — принимать друг друга любыми? Или Феликс его признавал только когда они были на одном уровне? Тогда это его проблемы. Кто он такой, чтобы его осуждать? Это была зависть. Точно зависть. «@felix_felix_felix Это было лишнее, Хёнджин. Ты будто хвастаешься тем, что занимаешься сексом, это странно. Вот и всё.» @hwang_hyun-jin87 «То есть, ты готов со мной общаться, только когда я остаюсь таким же, каким ты меня запомнил? Это не странно? Окей, твоя правда» @felix_felix_felix «Я не это имел в виду.» @hwang_hyun-jin87 «А в чём разница между тем, чтобы делиться закрытой сессией, хорошей оценкой или хорошим сексом? В чём? В том, что ты готов это слышать, только когда это есть и у тебя тоже?» @felix_felix_felix «Что? Боже, как ты до этого вообще дошёл? Хёнджин, слушай, давай не будем ссориться, пожалуйста. Не сейчас и не из-за такой глупости» @hwang_hyun-jin87 «Я просто тебя не понимаю. Я думал, что мы можем обсуждать всё, что угодно, как было раньше, а сейчас появляются какие-то ограничения.» @felix_felix_felix «Они и раньше были, просто мы об этом не думали.» @hwang_hyun-jin87 «И что, например, было раньше?» @felix_felix_felix «Предпоследний день в Тэгу?» Хёнджин прикусил губу и сжал кулаки. Он помнил. Зачем он это помнил? Почему он просто не мог быть нормальным? В какой момент стал таким занудой?! @hwang_hyun-jin87 «Это бред. Это вообще другое. Но ладно, я тебя услышал. Но просто больше у меня ничего интересного нет.» @felix_felix_felix «Жаль. Ты изменился.» @hwang_hyun-jin87 «Удивительно, да?» @felix_felix_felix «Да.» Тогда отстоять своё право на тройничок казалось важным, но чем больше дней проходило, тем больше Хёнджина накрывал страх. Будто человека, пережившего взрыв, накрыл радиоактивный пепел осознания — и он задохнулся. Прошла неделя, и Феликс молчал. Хёнджин не думал, что произошло что-то важное, не чувствовал вины, а когда чувствовал, то умело гасил — учёбой, работой, другими людьми и прогулками. И у него получалось, только рука тянулась проверить телефон, открывала переписку на компьютере, а там — ничего. Но он же знал, что ничего такого не сделал, чтобы извиняться. За что извиняться? За то, что изменился? За то, что не может сравнить поездку в восемнадцать лет в Тэгу и нынешнюю жизнь? Это был бред. Но время шло, Феликса не было. Может, он чего-то ждал? Даже если ждал, Хёнджин не мог ему это дать. А со временем секса стало меньше. Он с ужасом понимал, что пресытился. И в последний день университета, когда ему вручили диплом, Хёнджин впервые понял, что же такое «паническая атака». Все люди, которые его окружали, которых он видел голыми, которые его целовали наперебой и с которыми он жил в иллюзии вечности — вот они, и они сейчас навсегда пропадут из его жизни. Его, трясущегося и задыхающегося, успокаивала подруга, а партнёр по дипломному спектаклю отпаивал чаем, принёс вечером конфеты. Всё вроде было хорошо, но он чувствовал, что уже никогда не будет полноценным. Это было его первое событие, такое серьёзное, и без Феликса. Первый год без Феликса, и они так легко разошлись. Что это значило? Они больше не друзья, он не имеет права ему писать? А если бы и написал, то было бы не то. Связь потеряна. Он променял её на секс, уверенный, что так правильно. Он и вправду так чувствовал. Но сейчас это вспоминалось, как сон, а Феликса рядом не было. После вручения диплома он сидел дома. Съёмная студия на задворках Сеула — место, ставшее родным, но той ночью оно лишилось звуков и знакомых очертаний. Убедив друзей, что всё в порядке, он улыбнулся им напоследок и проводил на выход. Когда дверь закрылась, он ушёл в ванную, чтобы наверняка никто ничего не услышал, и продолжил плакать. Он уже не понимал, из-за чего, но ему так хотелось вернуться в период до университета. В жаркий, невыносимый Тэгу. В огромную комнату Феликса, про которую он шутил, что она больше его квартиры. Что он наделал? Зачем?.. Осознание накрыло поздно и тяжело. Руки тряслись, лицо болело от плача, заложенный нос не мог сделать ни вздоха. Прошёл всего год, но он уже не помнил, каково это — писать ему. Его помнил детский образ, почти забытый, помнил внутренний подросток с запоздавшим переходным возрастом. Раньше это было легче. Потратив на сообщение час, Хёнджин написал простое, ни на что не рассчитывающее: «Эм… Привет. Я знаю, это странно, но я захотел тебе написать, что я закончил университет. И ты, наверняка, тоже. Поздравляю тебя. Удачи :)» Он ответил сразу. Но радости Хёнджин не почувствовал. Он представлял всё по-другому, но как — а главное, зачем — не знал. «Спасибо! Поздравляю. Жду билетов на твой первый официальный спектакль, хах :)» Но Хёнджин никогда так и не сыграл в спектакле, так и думая, что проблема только в этом. Он хотел тут же написать это простое, табуированное «прости», но был слишком слаб. Оказалось, что он никогда не был раскованным и свободным, он никогда не избавлялся от стеснения, потому что настоящая внутренняя свобода не имела ничего общего с групповым сексом, вечеринками и игрой на сцене. В самый важный момент, когда ему надо было извиниться перед лучшим другом, он струсил. А значит, всё было зря.

сентябрь 2015

— Эй, звёздочка, ты меня вообще слушаешь? — Минхо защёлкал пальцами перед лицом Хёнджина, и тот вернулся в реальность. Его голос всегда оставался строгим и саркастичным, даже в мягких словах. Хёнджину было стыдно признаться, что уже долгое время он слышал лишь звуки речи менеджера, не вникая в суть. И когда такси уже подъезжало к аэропорту, Хёнджину казалось, что он даже не понимает, куда приехал и зачем. — Ты в последнее время слишком рассеянный, это плохо. Если бы моя зарплата не зависела от тебя, я бы прямо сейчас провёл шоковую терапию и отказался от всех контрактов от твоего имени. Слава тебя расслабляет, а ты знаешь, что расслабляться нельзя. — Ты в школе был отличником, да? — Хёнджин вяло усмехнулся. Он опять не выспался. — Отличная интуиция, Хённи, советую уже открывать свою лавку предсказаний, потому что такими темпами ты скоро вылетишь из индустрии. Хёнджин пропускал все колкости Минхо мимо ушей. Он знал, что в них злобы не набралось бы даже на чайную ложку — он так разговаривал со всеми. Мало того, что Ли жил в своём мире, где всё должно было быть идеально на 101% и не меньше, так ещё и остальных пытался в это втянуть. Если бы они познакомились раньше, например, в студенческие годы, то Хёнджин бы взорвался при первом же разговоре. Но с годами он стал неожиданно флегматичным, сам не понимая, почему. Зато в кадре он мог быть любым. Он мог плакать, смеяться, злиться — назовите любую эмоцию, и Хёнджин сыграет её так, что вы будете аплодировать стоя. Но в жизни он перемещался тенью от студии до дома, от дома до очередного раута. Из эмоций — вежливая улыбка. Вечная, приросшая к нему намертво. Хёнджин часто думал, в какой момент стал таким, и всегда приходил к одному и тому же выводу — жизнь в нём закончилась вместе с окончанием университета. Дальше — только холодный, выученный профессионализм. И, как показывала жизнь, ему этого хватало. Вчера был день рождения Феликса, второй день Хёнджин не находил себе места. Пятнадцатое сентября уже много лет ощущалось странно. Он помнил, как в детстве и юности готовился к этой дате с особенным трепетом — отправлял не письмо, а посылку, ходил сперва с мамой, а потом один за подарком. Бюджет был катастрофически мал, но даже на эти деньги он умудрялся отправить что-то классное. Конфеты, конструкторы, праздничные открытки, подписанные стихотворением собственного сочинения — всё это когда-то было, ему не приснилось. А потом, когда они поссорились, это резко оборвалось. И каждый год он переживал, что опять упустил возможность написать. Но простое поздравление выглядело бы глупо, а адреса Феликса он не знал, поэтому подарок не отправить. Так он и обходился глупыми оправданиями, переживая, что лучший друг мог ждать его подарка, но каждый год так и не дожидался. И опять его вина. И опять он подвёл. Иногда мысленно, когда Хёнджину было одиноко, он представлял, как писал Феликсу письма или говорил прямо что-то. Это было что-то типа внутреннего голоса или невидимого психолога. Да и к кому ему обращаться? Родителей уже было нельзя посвящать в свои проблемы — маме хватило один раз пережить инфаркт, отчим тоже слишком стар для потрясений. Бан Чан и в молодости был не из сентиментальных, а с тех пор, как стал самым высокооплачиваемым фитнес тренером Сеула, так тем более. Один раз Хёнджин просто сказал, что ему грустно, а Крис ответил, что ему надо чаще ходить в спортзал, и времени для грусти не останется. Хёнджин запомнил Феликса другим. Он всегда отличался от остальных. Он был добрым. Удивительно добрым и понимающим, и чем старше Хёнджин становился, тем больше ценил то, что в молодости считал слабостью. Может, поэтому Феликс не стал в своё время растрачивать себя на отношения и быстрый секс? Потому что душа у него была только для одного человека, как и сердце? И мерил он всё не количеством, а качеством? Летом в США приняли закон об ЛГБТ браках, и он помнил, как новости гудели от шока, а его поразила тогда мысль, не отпуская до сих пор, — а что, если Феликс был в него влюблён? Что, если он всё это время считал его не только другом, но и возможным партнёром?.. Этим летом всё сошлось. Спустя столько лет сошлось. Поцелуй в Тэгу, долгие объятия, резкое возмущение в ответ на студенческие письма. Лучше бы оно не сходилось, ведь с июня Хёнджин не мог прийти в себя. Он помнил эту боль спустя столько лет, и вот, она настигла снова — как тогда, в день получения дипломов, когда он всю ночь проплакал в ванной на полу. Боль утраты. Боль воспоминаний. Вспышка — они ещё в школе, Феликс переезжает в Тэгу. Показывает девчонкам, как умеет крутиться на одной ноге. Спустя месяц — их первое письмо. Вспышка — Феликс приехал в Сеул, они объедались кислыми конфетами и гуляли днями напролёт. Вспышка — жаркий день в Тэгу, запотевший от льда стакан с лимонадом, первая и последняя ночь в обнимку. Как же он мог не понять, что они влюблены друг в друга? Как не распознал, что Феликс ревновал его к жизни, в которой ему было отведено место зрителя? Почему, почему они тогда не признались? Почему не нашли слов и смелости? Он прикрыл лицо руками и тяжело вздохнул. Вспышка — он получает диплом, а потом его накрывает ужас, слёзы катятся по опухшим щекам, он задыхается и роняет диплом из рук. Его успокаивали тогда весь день, но так и не успокоили, а когда похожий приступ случился в этом году, он был один в отеле. И Минхо звать стыдно. Но почему? Почему и в восемнадцать, и в двадцать восемь он страдал от своего стыда? Неужели он действительно не изменился — ни на шаг, ни на секунду, и до сих пор скован так же, как в школе и университете? Значит ли это, что он уже никогда не изменится?.. — Хёнджин, что с тобой? — Минхо положил руку на плечо. Из голоса пропал сарказм. — Всё хорошо, — дрожащим голосом произнёс Хёнджин, — это… Это просто приступ тревоги. У меня такое бывает. Ничего страшного. — Так вот в чём дело. Понял. Это из-за журналистов? Я договорился с Джисоном, что у нашего входа их не будет, ты пройдёшь незамеченным. — Ага, да, наверное… «Долго это ещё будет продолжаться? Долго ты будешь всё прятать? Чтобы потом, как мать, упасть с инфарктом от всего накопившегося, Хёнджин?..» Минхо протянул открытую бутылку воды, и Хван короткими глотками допил до половины. В такие моменты он понимал, что Ли Минхо может шутить и отпускать сколько угодно колкостей, но когда Хёнджину было действительно плохо, менеджер действовал с оперативностью врача. Он просто не знал, что такое растерянность и тревога, но знал, как ценны в сложные моменты скорость и ум. — Слушай, прости за идиотский вопрос, но… Ты когда-нибудь влюблялся? Нет, стой, даже не так, ты когда-нибудь чувствовал, что упустил человека, в которого влюблён? И не просто влюблён, а у вас было что-то типа единства душ. И дружеское, и нечто большее. И могло быть всё идеально, но по глупости ничего не случилось. Если хочешь, можешь не отвечать. Можешь даже посмеяться, на самом деле. Машина уже остановилась у аэропорта, таксист молча ждал, когда пассажиры выйдут, но не торопил. Минхо выпрямился, как струна, и привычным строгим взглядом смерил Хёнджина. Тот уже приготовился к сарказму и смеху, но Минхо ответил сдержанно: — Было один раз. Я рад, что мы с ней встретились в молодости, а не сейчас. Больше всего на свете я бы не хотел влюбиться так ещё раз — это бы помешало работе. А что? Хочешь сказать, из-за этого тебе так плохо? Он поджал губы. — Я догадывался. Все актёры в реальной жизни ведут себя одинаково. Даже страдаете как по сценарию. Это профдеформация такая? Хёнджин глубоко вздохнул. Чего он ожидал? Идиот, наивный идиот в теле взрослого мужчины. — Да, видимо. Пойдём, регистрация уже скоро закончится.

сентябрь 2015

Феликс узнал не Хёнджина, но его смех. А затем — взгляд. Меньше секунды, чтобы понять — Хёнджин узнал и его. По каким-то своим запомнившимся мелочам, которых было достаточно, чтобы распознать друг друга почти десять лет спустя. И это было страшнее, чем всё до этого. Все двадцать восемь лет жизни. Их знакомство, почти состоявшаяся драка. Их расставание. Где-то рядом со смертью бабушки, почти наравне, но та была не столько страшной, сколько убийственно-грустной. Феликс думал, что под тридцать люди уже такого не испытывают. До встречи этот день шёл в своём темпе. Не было таинственных предзнаменований или знаков, которые Феликс должен был считать как предупреждения. Аэропорт Инчхон, в руках — билет в Тэгу, сумка с вещами, которые он собрал за двадцать минут до выхода, пятый стаканчик кофе за день. Если Бог и послал ему знак, то наверняка это была странная тревога в сердце, но там таких — уже тонна, как и всегда перед поездкой в родительский дом. Перед тем, как пройти регистрацию, он решил выпить кофе, иначе уснул бы прямо при проверке багажа. «Самый крепкий, что у Вас есть, пожалуйста», — и, ожидая свой стаканчик с размашистым «Феликс», он сел за столик и устало протёр глаза. Он уже привык, что его выходные не имели ничего общего с выходными нормального человека — впереди было четыре дня, созданных для его отдыха, а накануне он чуть не поссорился с родителями, всё-таки выпил с Бомгю и всю ночь смотрел дорамы. Ночью обычно показывали два типа фильмов — надоевшую всем классику и те, что по рейтингу даже до троечки не дотягивали. Ночные телеканалы были зоной спокойствия Феликса — в этих фильмах он точно не встречал Хёнджина, поэтому он мог спокойно есть шоколадные палочки всю ночь прямо в кровати, лениво наблюдать за идиотами-героями и делать вид, что у него нет бессонницы. Дома тогда было непривычно тихо после того, как они с Бомгю выпили принесённую им бутылку «Jack Daniels», громко обсуждая насущное. Когда вчера вечером он смог отпроситься на пару дней в родной Тэгу, директор кивнул без лишних вопросов. Бомгю, который ночью слушал это за очередным стаканом с виски, не верил своим ушам. Это их-то шеф и отпустил?! Тот самый деспот, который не знал, что работники имеют право уходить по графику, не задерживаясь на час-другой? Тот самый, кто правками тебе душу выест и попросит добавки, да? Феликс лишь кивал и смеялся, мол, сам не мог поверить. Но Ли Феликс, в отличие от Бомгю с непрошедшим в детстве СДВГ, был на хорошем счету в компании. Мало того, что к двадцати восьми годам он уже успел спроектировать арт-центр «Хинчжон» в Сеуле, тем самым обеспечив себе место в архитектурной истории города, так его ещё и приглашали на лекции в университеты Сеула, Пусана и даже Токио. Он принимал эти факты скромно, будто наблюдая со стороны, делал своё дело без лишней гордости и лишь сдержанно улыбался в ответ на похвалу и восхищение. Больше его заботили другие вещи. Например, бессонница. Он не высыпался и сам удивлялся, как получалось держать лицо и выполнять работу достойно, если по ночам телепередачи заменяли ему сны. Его заботило, что иногда руки подрагивали от бесконечных стаканчиков кофе, и то, что Бомгю через шутки говорил про ревность Ёнджуна. Когда пьяный друг в три часа ночи уезжал на такси, и Феликс видел, как тот сразу засыпал на заднем сиденье. Его заботило, что он никогда за двадцать восемь лет не говорил, что его кто-то там ревнует и ждёт. И мало того, что не говорил, но и не чувствовал. И то, что руки не знали, куда себя деть, когда не работали над чертежами, — мозг так вообще только о предстоящем проекте и думал, с этим Ликс уже смирился, — его тоже беспокоило. Работа, её точность линий в совокупности с красотой, всегда помогала отвлечься от грустных мыслей, даже если те не имели формы и причины. Люди даже спустя три года припоминали ему «Хинчжон» так, будто он достал звезду с неба — да, он и сам гордился этим проектом, к тому же редко одна из первых работ становится настолько успешной, вот только Феликс помнил, что большую часть того проекта делал в слезах, много пил и пытался забыть о любовнике-неудачнике. Тот проект был для него как вышивка, которая спереди восхищала аккуратностью, а с изнанки выдавала, каким же на самом деле был творец. Но зато Феликс понял, чем хуже его моральное состояние, тем лучше работал мозг, и поэтому даже не стремился к счастью. Творец должен страдать, так думал он, хоть и не мог сказать, что страдает. Скорее, ему было все равно на себя. Уже все равно, кто что скажет, с кем он проведёт эту жизнь, все равно, даже если один. На стаканчике имя написали с ошибкой. Кофе на вкус — горькая, водянистая жижа, от кофе один запах и тахикардия. Пора было идти на регистрацию, это было только начало дня, а Феликс уже чувствовал, что устал. Может, это было тем самым знаком, что он упустил? Или то, как его взгляд долго задерживался на встречающих и провожавших? Сколько он ни летал, но эти люди, такие искренние и громкие, всегда привлекали внимание. Он сам, к своему стыду, никогда никого не встречал вот так — с табличками, слезами радости и объятиями. Родители отказывались приезжать в Сеул, будто решили оставить этот город в воспоминаниях раз и навсегда, а в Тэгу не встречали его со времён студенчества. Тогда, говорил отец, мы ещё верили, что у тебя нет денег на такси, но сейчас — какой смысл? Он же знал — уже по мнению мамы — что дома его ждут и любят, без всяких этих глупостей. Феликс на это неопределённо пожимал плечами. Ладно, если бы он это услышал лет в двадцать, то это было бы обидно до слёз, но под тридцать уже все равно. К тому же, у него и впрямь были деньги на такси. Может, все эти встречи и провожания действительно попытка помочь, а не жест истинной любви? Ну, Феликсу легче было бы принять свою правду, чем задуматься о том, что родители просто не особо хотели видеть его в Тэгу. Одного. А дальше должна была быть закономерность, выученная за несколько лет командировок и поездок Сеул-Тэгу и обратно: регистрация — «Только ручная кладь?» И его кивок — паспортный контроль, досмотр багажа, путь в бизнес-зал. Там он уже давно выбрал «свой» диванчик с видом на взлётную полосу, и поглядывал на неё, когда глаза уставали от экранов. Завораживающее и почему-то пугающее зрелище. — Здравствуйте, только ручная кладь? И его кивок. Всё шло с типичной для аэропортов налаженностью. Ровно до того момента, когда Феликс услышал громкий, пытающийся оставаться вежливым, голос: — Молодой человек, снимите очки, пожалуйста. — Что? А, ой, конечно, прошу прощения! И этот смех. Сначала Феликс подумал, что ему показалось. Спина выпрямилась струной. Мало ли знакомых голосов?.. Но смех не мог врать. Так никто не смеялся, он знал. Столько людей на пути, сменяющие друг друга коллеги, студенты, партнёры — он слышал и хохот, и смешки, но только не смех. Потому что смех, его искренность и звон, могли принадлежать только Хёнджину. — Х-Хван Хёнджин? Ой, это и вправду Вы? Как приятно Вас встретить! «Время встречи — ноябрь» — мой любимый фильм! Ну конечно, это был Хван Хёнджин. — Спасибо, мне очень приятно это слышать. — У Вас только ручная кладь? — Да, знаете, я уже не помню со всеми этими премьерами, когда летал с багажом. И вновь — смех. Он смеялся! И смех этот, совсем не изменившийся звон сотни колокольчиков, возвращал Феликса в детство. В Тэгу его молодости — тот прекрасный город, пахнущий вишней и жареными орехами, подёрнутый зеленоватым свечением деревьев. Тэгу, в который не страшно было ехать. В котором он бежал из школы до дома, играл в «DOOM», ходил на тхэквондо. Но, что главнее всего, Тэгу, где они гуляли с Хёнджином десять лет назад. Этот невыносимый зной. Шоколадное мороженое, капавшее на ковёр, так быстро оно таяло. Сырные токпокки, их тягучая дрёма, поцелуи и последняя ночь. Он помнил, как Хёнджин обнял его сзади — и сердце уже не могло держаться. Оно с болью сжалось, забилось в угол грудной клетки, и он почувствовал, как от этого заболело всё тело. Заболело, затряслось. Ватными пальцами он забрал билет и паспорт и, не сводя глаз от не изменившегося профиля, отошёл. Это был он. Его рост, милая улыбка и стеснительный взгляд, прошедший испытание славой. Манера отводить глаза и ямочка на щеке. Вежливый и осторожный, смеющийся, как смеялся, будучи ребёнком — может, таблоиды врали? Разве этот Хёнджин мог быть высокомерным? Но Феликс помнил, почему они перестали общаться. И в этот момент, забрав паспорт с билетом, Хёнджин повернул голову. Оказывается, сердце ничего не забывало. Оно не окаменело ни за семь, ни за десять лет, и даже не приблизилось к этому, и так же покорно откликалось на знакомый взгляд. Такой же, как и тогда, на платформе в Тэгу. Глаза, как и смех, не могли врать — и Хёнджин смотрел удивлённо, разбито, что ли. В восемнадцать лет Феликс удивлялся, что Хёнджин выглядит совсем как взрослый, но сейчас он подумал, что тот похож на подростка. Феликс вышел из очереди и застыл на месте. Он даже не знал, чего ждал. Улыбки? Игнорирования? Объятий, которые иногда врывались в его сны и на утро оставляли лишь чувство утраты? Он был бы рад чему угодно, но у самого смелости хватило лишь на улыбку одними уголками губ. Это было страшно, будто увидеть призрака, и так же маняще — узнать, что на самом деле этот человек не пропал. Вот он, живой. И он подходил ближе. — Ли Феликс? — Осторожно. И тоже испуганно. «Это уже было. Боже, у меня дежавю?..» — Вроде он. Феликс прикрыл рукой губы, которые тут же расползлись в глупой улыбке. Широкой, слишком искренней для его возраста. И так он улыбался только Хёнджину. Это же Хёнджин, да? Это он? Да это точно он! Феликс узнал эти глаза и этот голос, каждый жест, который, казалось, нельзя было выучить за годы общения переписок — но он их словно выучил заочно, как учат языки вдалеке от страны носителей. Руки задрожали, к глазам подступили слёзы. Бессмысленные, беспричинные слёзы. — О Боже, я думал… Я думал, мы уже никогда не встретимся! Сколько лет прошло? Как ты? — Семь. — Да, точно… Будто я не знаю, глупый вопрос… — Извините, мы очень торопимся, — тут из толпы выскочил невысокий мужчина и одним движением подхватил Хёнджина под локоть, собираясь куда-то увести. Но не смог. Хван даже не шелохнулся, и грозный взгляд незнакомца стал ещё суровее. — В чём дело, Хёнджин?! «Это его?.. Феликса ледяным душем окатила неловкость. Ну конечно, он не мог быть один. Такой красавец, наверняка богатый и знаменитый, разве можно было ожидать, что он был похож на Ликса с его одиночеством? Правда, тот ожидал, что увидит рядом с Хёнджином девушку, но, вспоминая письма из университета, он не удивился. Мужчина так мужчина. Наверное, надо было думать раньше. А точнее, смириться раньше с тем, что его влюблённость была пережитком их общей юности. — Я тебя догоню. — Что ты несёшь, Хёнджин? Так, что здесь происходит? Хван что-то шепнул на ухо, и грозный взгляд тут же сменился на растерянный и немного смущённый. — Ладно, — он на секунду задумался, — знаете, если хотите, можем с Вами поменяться местами перед посадкой. Сядете вместе. — Я лечу в Тэгу. — Прекрасное совпадение. Значит, это судьба, — он сказал это со снисходительной улыбкой. И ушёл, оставив их вдвоём посреди аэропорта. Хёнджин улыбнулся. — Это был Минхо, мой менеджер. Тот ещё персонаж! Другой бы сказал это с сарказмом, но Хёнджин лишь мягко пожал плечами. Его волосы выглядели чуть светлее и лишь немногим короче, чем в последнюю встречу. Только взгляд был грустным. — Я такой идиот, — тише произнёс Хёнджин. Практически прошептал, подойдя ближе, — сколько времени прошло зря, Феликс! Он удивлённо вскинул брови. Неужели они думали одинаково? Даже спустя столько времени, и он не забыл? Так кто перед ним — взрослый с душой Сеульского ребёнка, бывшего школьника, или студент-переросток? Или кто-то совершенно новый? Как он жил, чем интересовался? — А я почему-то думал, что ты забыл об этом всём. Не получалось говорить с лёгкостью, не получалось вообще ничего — руки до сих пор тряслись, улыбка не сходила с лица, сердце стучало, заполняя собой всё вокруг. Это сон или, может быть, шутка?.. — Как я могу забыть, если ты мой лучший друг? — Хёнджин на мгновение поджал губы, — Был и остаёшься. Знаешь, я никогда себя не чувствовал так одиноко. Я до сих пор не отвык, что мы всегда были на связи. И я не ожидал, что мы могли вот так вот просто разойтись. Будто ничего никогда не было. Феликс опустил глаза. Это он и сам чувствовал — будто их дружба длилась вечность, а исчезла за пару секунд. И он сначала винил Хёнджина, его юную вспыльчивость, а потом, — и уже всю жизнь, — себя. Свою влюблённость, которая была так очевидна. Влюблённость, не совместимая с общением, которую нельзя принять за нечто невинное и нормальное. И всю жизнь он бежал от этого, бежал от воспоминаний и чувства вины, чтобы в итоге понять: это невозможно. Он никогда не сбежит, потому что все аргументы были бессильны перед этим сжирающим чувством, что ты потерял всё. — Прости меня. Я всю жизнь мечтал сказать это... Я так скучаю по тебе, Феликс. Ликс закивал. Глупо, по-детски. — И ты меня, Хёнджин. Прости, пожалуйста. — За что ты извиняешься? Они побрели к паспортному контролю. Их взрослая рациональность уже была настолько автономна, что чувствовала, когда пора поторапливаться, чтобы не опоздать на самолёт. — Разве ты не помнишь? Хёнджин взглянул сочувствующим, горьким взглядом. — Тэгу? — Верно. Тэгу. Я всё испортил. Мне уже под тридцатник, а я всё простить себя не могу, идиотизм, да? Я тогда думал, что ты просто воспользовался случаем, чтобы уйти. Мне не надо было… — Прекрати. Всё было… Всё было правильно. Просто мозгов у меня не было. — Не думай, что у меня они были, — Ликс усмехнулся. — А кто сказал, что я так думаю? — Хёнджин осторожно улыбнулся, будто проверяя, можно ли ещё так шутить. Или они просто знакомые, которые обсуждают своё прошлое? Но Ликс засмеялся.

февраль 2016

— Ты представляешь, я еле вырвался! Хёнджин отряхнул ноги от снега, — Сеул замело так, что на какое-то мгновение Хёнджин уже думал писать завещание перед апокалипсисом, — и зашёл в квартиру. Румяный, под стать пакету в руках, радостный и — Феликс заметил сразу — уставший. — Минхо всё ворчал, что пресса опять будет писать всякое… «Хван Хёнджин ушёл с премьеры нового фильма со своим участием. Что же случилось на самом деле?!», — Он засмеялся и запустил ладонь в волосы, мокрые от подтаявших снежинок, — Вот! Это тебе. Выпрямился и с широкой улыбкой протянул пакет. Внутри, спрятавшись за конфетами и бутылкой шампанского, притаились камера мгновенной печати и плёночный фотоаппарат. Феликс округлил глаза. — Это… Это то, о чём я думаю? — Он осторожно вытянул фотоаппараты, переживая, что как только они попадут в его руки, то сломаются. Он знал свою суперспособность — ломать всё одним своим присутствием. Технику это проклятие забирало в первую очередь. — А о чём ты думаешь? — Хёнджин засмеялся и прошёл в гостиную. Пахло острым соусом, мясом и хвоей. Под плазмой уже урчала игровая приставка, ожидая, когда же на неё обратят должное внимание. — Ну, фотоаппараты… — Феликс расхохотался, — А у меня всё скромнее! Он убежал на кухню и принёс корзинку с орешками. Они выглядели как букет окаменелых цветов. Хёнджин никогда не видел ничего подобного. — Это ты называешь скромнее? Ну у тебя и планка, Ли Феликс! Он принял букет и сделал вид, что наслаждается запахом. Феликс засмеялся. Рядом с Хёнджином ему всегда хотелось смеяться. — Спасибо. Ну что, ужинаем и в «FIFA»? Или наоборот? Дома у Феликса было одновременно пустынно и уютно. На стенах криво висели гирлянды, ёлка скромно стояла в углу огромной гостиной, — очень уж похожей на гостиную семейства Ли в Тэгу, — и праздничный ужин был будто декорацией. Накрытый едой из доставки стол выглядел так, словно это всё украли у другой семьи. Хёнджин улыбнулся от этой мысли. — Без разницы, — Феликс пожал плечами. По его словам, он уже второй день не вылезал из пижамы и дополнял уютную картину своим внешним видом. И когда Хёнджин взглянул на него вновь, в его груди проснулось полузабытое тепло. Он не видел ничего подобного, они никогда вместе не праздновали Новый год. Раньше они обходились поздравлениями и подарками по почте, но Хёнджину казалось, что он всегда тут был. Они всегда были вместе, у них была эта традиция, и в этой квартире он уже не первый раз. Феликс и то чувство, которое он приносил Хёнджину, заполняли собой всё пространство — как огромное тёплое одеяло, завернувшись в которое не чувствуешь холода остального мира. И он удивлялся, как жил без этого чувства. Как он функционировал, как шёл в этот мир, будучи настолько одиноким?.. — Что-то случилось? Выглядишь… Подавлено. Хёнджин мотнул головой. — Всё хорошо. Просто устал. И, сняв пальто, он обнял Феликса. Так крепко, как только мог, прижавшись щекой к затылку. — Я так скучал, — прошептал он, — Я же даже не осознавал, насколько… Он прикрыл глаза и вспомнил, как возвращался домой после корпоративов и пресс-конференций. Один. Из возможностей куда-то пойти — бары, клубы, музеи, где он и так проводил большую часть выходных. Один по жизни с саркастичным спутником Минхо, который умел наслаждаться одиночеством и не понимал Хёнджина. «Ты в центре внимания семь дней в неделю, и тебе ещё хочется? Это игра «Скажи, что ты актёр, не говоря, что ты актёр», да? Тогда ты выиграл». И вот она, родственная душа. Знакомое тепло, запах, который хотелось вдыхать вечно, мягкая кожа ладоней. Значит, эти странные посты в Интернете не врали. Красная нить не рвётся. С тех пор, как они встретились в аэропорту, они встречались по праздникам и выходным, а потом на этой энергии Хёнджин жил всю неделю. Он не знал, что так бывает — одному было хорошо, но когда они встречались, он чувствовал себя снова ребёнком. Будто впереди было только хорошее и важное. А если нет — то он всегда знает, что не один. Феликс замер и через несколько секунд обнял Хёнджина в ответ. И его сердце не изменилось — так же испуганно билось, Хёнджин это чувствовал. — Я тоже, — Феликс взял Хёнджина за руку, — я… Я тоже. Он всегда был таким — весёлым и ярким на поверхности, но в душе стеснительный и осторожный, прислушивающийся к каждой реакции. Хёнджину казалось, что если они сейчас начнут выяснять, что же оба чувствуют, то магия момента исчезнет. Их восстановленная связь вновь столкнётся с трудностями, которые он бы хотел преодолеть, но только не сейчас — дайте время насытиться присутствием того, кого не хватало всю жизнь. Кто всегда был то в письмах, то в неизвестной пустоте взрослой жизни. Но Хёнджин знал, что любил Ли Феликса. Любил как друга. Как детское воспоминание. Как прекрасный сон, как соперника по играм, как мужчину. Как любят душу, тело и их симбиоз. Как любят утраченный образ, призраком плывущий по жизни где-то рядом. Как любовь всей жизни, которую не забыть. И как того, с кем они поцеловались тем вечером и уснули так же в обнимку. Первая фотография на новый фотоаппарат была похожа на ту, что Феликс хранил в кошельке. И утром они признались, что больше всего боялись проснуться, поняв, что это был сон. И как хорошо, что сном это никогда не было.