Только твой

Тихий щелчок закрывшейся двери отрезал их от всего мира. Прихожая поглотила их, и тут же пространство между ними сжалось, стало плотным, заряженным. Воздух, который только что был наполнен словами и обещаниями, теперь густел от немого вопроса. Винс прижал Ло к двери, но не поцелуем, а просто лбом, прикоснувшись к его виску. Дыхание их сплелось неровное, прерывистое. - Покажи еще раз - тихо прошептал Винс, его голос был низким и густым, как бархат. Он взял руку Ло и поднес к своим губам, коснувшись теплыми губами холодной поверхности кольца. - Мой. Ло вздохнул, и этот вздох обернулся стоном. Он запустил пальцы в волосы Винса, сжимая их, не в силах вынести эту нежную пытку. Каждое прикосновение жгло кожу, отзываясь эхом в низу живота. - Твой - выдохнул он в ответ, и это было не просто согласие, это была клятва. Винс нашел его губы нежно, почти несмело, как будто заново узнавая вкус, боясь спугнуть момент. Но Ло ответил жадно, с отчаянием, копившимся все эти долгие дни разлуки и сомнений. Этот поцелуй был не про страсть, а про потребность убедиться, почувствовать, вернуть. Они, сплетясь, двинулись в сторону спальни, сбрасывая с себя одежду, мешающую им. Куртка Винса упала на пол, потом майка Ло. Каждое новое прикосновение к обнаженной коже было открытием, маленьким вздохом облегчения. Они опустились на кровать, и Винс оказался сверху, опираясь на локти и глядя в глаза Ло. В темноте комнаты его ярко голубые глаза сверкали, от нетерпения. -Я так боялся тебя потерять - признался Винс, и его голос вдруг сорвался, выдав ту уязвимость, которую он так тщательно скрывал днем. - Эти дни без тебя были адом. Ло провел рукой по его щеке, по скуле, чувствуя напряжение мышц. -Я никуда не уйду. Больше никогда. Винс ответил на это поцелуем уже не нежным, а глубоким, властным, полным голода и обещания. Его руки скользили по телу Ло, изучая каждый изгиб, каждый шрам, как что то нежное, хрупкое. Его ладони были шершавыми, но прикосновения бесконечно бережными. Он спускался ниже, губами вырисовывая путь вдоль шеи, ключицы, груди. Каждый его вдох, каждый жаркий выдох на кожу Ло заставлял того выгибаться и тихо стонать. Каждое прикосновение было плавным, дразнящим. Он вошел не сразу, а с почти невыносимой медлительностью, давая телу Ло привыкнуть к каждому миллиметру. Напряжение было сладкой пыткой.  Когда Винс, наконец, вошел полностью, они оба замерли, захваченные одним и тем же ощущением жгучей болью превращения в одно целое, слияния, после которого уже невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой. Воздух вырвался из легких Ло тихим, сдавленным стоном, а Винс, опираясь на локти, смотрел на него глазами, в которых читалось чистое желание обладать  Дав Ло чуть привыкнуть к своим размерам, он сделал первый, неуверенный толчок. Ло вскрикнул, вцепившись пальцами в спину Винса, чувствуя, как его собственное тело раскрывается, чтобы принять. Винс замер на мгновение, его лицо исказила гримаса наслаждения и предельной концентрации, будто он пытался запомнить это ощущение навсегда. Он начал двигаться не спеша, глубоко, выверяя каждый толчок, каждый движение растягивая момент до предела.  Их лбы были прижаты друг к другу, и они смотрели друг другу в глаза, не отрываясь. В этих взглядах было все: прощение за старые обиды, страх перед будущим и безумная, всепобеждающая радость от «сейчас». Ритм ускорялся, рождаясь в унисон их дыханию и сердцебиению. Шепот имен, прерывистый, хриплый, был их единственной молитвой. Ло чувствовал, как внутри него растет знакомое, сладкое напряжение, и Винс, словно читая его мысли, взял его в руку, доводя до края синхронно с собой. Винс склонился ниже, чтобы поймать губы Ло в новом поцелуе, глухом и влажном, поглощая каждый его стон, каждый выдох. Его руки сплелись с пальцами Ло, прижимая их к простыням, скрепляя их так же прочно, как и все остальное. - Только мой -  хрипло прошептал он прямо в его губы, и это был уже не вопрос, а констатация факта, запечатанная самим мирозданием.  - Навсегда мой.  - Только.. твой .. агх .. - его сознание плавало где-то между болью и удовольствием, между реальностью и блаженным забвением. Мир сузился до размеров этой кровати, до тела над ним, внутри него, до алых глаз, в которых он тонул. Винс ускорился, найдя тот ритм, что сводил их обоих с ума. Каждое движение било по самому нерву, заставляя токи удовольствия взрываться под кожей.  Ло выл, запрокинув голову, полностью отдаваясь на волю этого человека, зная что только с ним он может чувствовать себя так абсолютно разбитым и абсолютно целым. Кульминация накатила внезапно и одновременно, словно они ждали этого сигнала друг от друга. Винс издал низкий стон, зарываясь лицом в шее Ло, его тело напряглось в последнем, мощном толчке.  Они рухнули вместе, беспомощные и тяжелые, все еще не разъединяясь. Воздух в комнате гудел, пахло кожей, сексом и чем-то неуловимо своим.  Вес Винса был удушающим и единственно правильным якорем, не дававшим Ло улететь в небытие. Они так и лежали, слушая, как бешеный пульс друг друга постепенно замедляется, возвращаясь к нормальному ритму. Дрожь прошла по спине Ло, и Винс будто почувствовав это, провел по ней ладонью, вытирая капельки пота и успокаивая мышцы. Он медленно вышел и Ло вздохнул от непривычной пустоты, которую тут же заполнил Винс, притянув его к себе и укрыв своим телом, как одеялом. Тишину нарушал только их ровный дыхание. Никакие слова больше не были нужны. Все было сказано. Все было обещано. Дверь в мир была закрыта, и теперь у них было только это пространство. Их кровать, их дыхание, их вечность, начавшаяся с тихого щелчка двери. Они уснули, сплетенные так тесно, что казалось, даже во сне их тела отказывались существовать порознь. Усталость, накопившаяся за дни разлуки и выплеснувшаяся в этом стремительном примирении, накрыла их тяжелым покрывалом. Дыхание их выровнялось, стало глубоким и ровным, сливаясь в тихий, успокаивающий ритм. Последнее, что почувствовал Ло, прежде чем сознание окончательно отпустило его это руки на своей талии. Это был вес безопасности, принадлежности, дома. В комнате, пахло только ими кожей, дыханием, покоем.  Они уснули в полной, совершенной тишине, не нарушаемой ничем, кроме биения двух сердец, наконец-то бьющихся в унисон.