Глава девятая (Утерянное воспоминание)
13 января 2023 г., 20:24
Говорят, что, находясь с кем-то в разлуке, человек начинает невольно скучать и тосковать по нему. В особенности, если он уже успел, пусть даже и самую малость, а успел привязаться к этому кому-то за время знакомства. Стоит ли принимать это, как пробуждающиеся понемногу дружеские или куда более глубокие нежные чувства? В некоторых случаях, возможно, и стоит. В остальных же… Привязанность может так и остаться обыкновенной привязанностью, не перерастая во что-то большее.
В случае Софии это всё же постепенно перерастало во что-то иное, чем привязанность или самая простая привычка к тому, что в её жизни теперь есть кто-то особенный, кто делает её необычной и более интересной, нежели раньше. Рыжеволосая красавица начинала скучать по Разрушению, которое теперь почему-то навещало её только тогда, когда она спала, тайно, чтобы подержать за руку. Девушка даже сквозь сон чувствовала это лёгкое и нежное тёплое касание… Ощущала, как сильная юношеская рука чуть сжимала её хрупкую девичью ладонь. Она хотела проснуться, чтобы хотя бы на несколько секунд, а увидеть Мель-Мана, но что-то будто нарочно не давало ей это сделать, удерживая в мире морфея.
София не понимала, почему не может увидеть парня, хотя тот и обещал, что они смогут видеться и вне её квартиры хоть каждый день, если она сама этого захочет. Так что же могло произойти, что он нарушил это обещание? Или, быть может, Мель-Ман делал это нарочно, чтобы позлить девушку или заставить её скучать? Этого она сама, увы, не знала, и это самое незнание её начинало понемножку невольно раздражать.
— Софушка, что-то не так? Ты чем-то обеспокоена или огорчена? — спросила рыжеволосую её тётя Женя, когда они всей их небольшой и скромной семьёй сидели на кухне за ужином. Женщина заметила, как её старшая племянница с силой сжала в руке вилку, которой должна была есть, да и в целом мыслями находилась где-то за пределами кухни и даже квартиры.
— А? Что? Нет, тёть Жень, что ты… Всё в порядке, — отговорилась София, всё-таки вовремя очнувшись. — Я просто задумалась…
— Дай-ка угадаю, — усмехнулась вдруг Алёна, отправив очередную ложку овощного салата себе в рот. — Всё думаешь о своём корейском мальчике-плохише?
— До сих пор поверить не могу, что этот парень жил с вами двумя под одной крышей, — нахмурилась тут же Евгения, одарив обеих своих племянниц строгим взглядом.
— И зачем я только рассказала… — пробормотала себе под нос старшая. — Ведь знала же, что будет новая лекция и нравоучение.
— Зато я теперь буду держать вас в узде, девочки! — всё с той же строгостью продолжила женщина. — Никаких парней, никаких вечеринок! Только тишина и порядок! Я ещё у соседей поинтересуюсь, не творили ли вы чего.
— Тёть, ну, ладно я, но Соню-то пожалей хоть, — вступилась за сестру младшая. — Она и так всю жизнь жила, как, прости, сестрёнка, но монашка. Неужели ей нельзя…
— Нельзя! Хватит того, что о нас могут подумать соседи. Не хочу быть грубой с вами, мои милые, но даже среди них есть очень злые языки. И в случае чего, они могут накатать на вас заявление или ещё чего похуже.
— Но Соня же ничего плохого не делала. Если так подумать, то она скорее даже совершила хорошее дело, блин! Предложила, так сказать, руку помощи человеку, который в нашей стране и нашем городе впервые!
— Это вы с Соней и знаете, но вот соседи подумают, что вы бордель устроили.
— Тёть, ты хоть саму себя-то слышишь? Тут даже никаких звуков неприличных нельзя было услыхать.
Тётушка не оплошала и нашла, что ответить горячей по нраву младшей племяннице, отдёрнув её за рукав здоровой руки. Тон женщины был серьёзен и не истеричен, да и сама она теперь выглядела, как агент, поддерживающий конспирацию, дабы не сдать дорогих близких людей врагу:
— Повторяю для горячей женской головы. Уже одного визуального представления достаточно, чтобы язвительные и злые языки этих собак подумали, что вы, мои чистые лапушки и умнички — проститутки. Я знаю вас с самого детства, и точно могу сказать, что я вам верю. Но в будущем, прошу, если уж и встречаться с парнями, то при моём присутствии и обязательно знакомить их со мной. В таком случае определённый допуск в эту квартиру у них будет. И уж соседям я более не дам распускать о вас слухи, — выждав паузу и оглядев племянниц и их реакцию, Евгения спросила обеих — Судя по молчанию, мне следует повторить своё объяснение еще раз, но покороче и более доходчиво?
— Не нужно, тётя, — ответила довольно сдержанно София, стараясь не выдавать своего настоящего и так испорченного настроения. — Мы всё поняли.
— И снова здрасте, правила как при монастыре, — закатила обречённо глаза Алёна.
— Так, с этим разобрались. Теперь… Алёна, где ты так повредила себе руку? За это я ругать тебя не буду. И, Соня, как дела с работой? Вдруг тебе нужна помощь в чём-то? — женщина тут же переменилась в лице. Из настоятельницы монастыря она обратилась в любящую тётушку со своими заскоками в голове, но всё же любимую.
— Не волнуйся, тёть, всего лишь неудачное посещение ледового катка, — отмахнулась с улыбкой младшая из племянниц. — Скоро снимут гипс, и всё будет океюшки.
— Мне пришлось… Уйти с прежней работы, на которую ты меня устроила, тётя Женя. Прости, — вздохнула старшая несколько виновато. — Благодаря одной знакомой я нашла место получше. Там и зарплата больше.
— Ох… Вот слушаю вас и думаю, правда, отругать вас или всё же гордиться, — со вздохом Евгения мягко погладила девушек по ладоням — Ну, Алён, главное, голову не сломала, она ценнее. А по поводу тебя, Сонь… Ну, если уж место хорошее, и тебе там платят хорошо, то я и обижаться не смею.
— В таком случае моя совесть может быть чиста и спокойна, — выдохнула с неким облегчением рыжеволосая.
— Ты думала, я тебя за это отругаю? Ну, право, я такая уж и тиранша?
— Нет, что ты… Просто мне не хотелось тебя расстраивать.
— Из-за того, что я тебя устроила на прошлую работу по знакомству?
— Честно говоря, да.
— Ну, что ж ты… — тётушка хлопнула себя по бокам, но тут же мягко обняла Софию за плечи, погладив её по спине и красивым рыжим локонам. — Ну, вот как же я могу тебя ругать за такое? Ты же устроилась на работу получше, и если тебя там тоже уважают и платят хорошо, это же прекрасно. Ты сможешь и на себя наконец-то потратиться, выделить для себя личное время на выходных. Что же я, тиран какой-то?
— Ну, учитывая, какой ты монастырский устав по парням тут устроила — да, тёть. Ты тиранище та ещё, — прыснула весело в кулак Алёна.
— А ну-ка цыц, Алён, — шикнула слегка на младшую племянницу Евгения. — Подрастешь, не дай боже, родишь детей, да так, что вскормить их потом не сможешь — поймёшь, почему я так себя веду. А если ещё с осуждением разного характера встретишься да безразличием закона на тебя, то не так запоёшь. Ишь… Яйцо, а наседку вздумало учить.
— Я не спорю с тем, что детей нужно заводить в более осознанном и зрелом возрасте, и то, если реально к этому готов, — признала девушка, после чего сразу же закатила глаза: — Но, блин… Насчёт темы парней ты всё равно судишь слиииишком строго.
— Алёёён, — протянула несколько раздражительно её старшая сестрица.
— Ну, Сооооонь, ты и так все эти годы вела себя, как самая настоящая невинная и скромная монашка. А стоило только появиться тому, кто чуть-чуть взъерошил твои пёрышки, как…
— Жаль, что твои всё никак и никто не взъерошит.
— Ничё-ничё! Ещё встречу арабского принца, и унесёт он меня в АРАБСКУЮ НООООООЧЬ!
— Я те дам араба! — пригрозила сразу же Евгения. — Не хватало мне ещё тебя в мусульманство отпускать!
— Не, ну, в Индии мужчины тоже ничего вроде, — ехидно подметила Алёна. — Я бы такому устроила…
— Чини-чини, ача-ача, — пропела кратко София, изобразив подобие индийского танца. — Знаем-знаем.
Наблюдая за девушками и слушая их речи, Евгения не выдержала и повалилась в истерически-драматический обморок, от которого Алёна разразилась хохотом и поспешила поднять тётю:
— Да блин, ну, не надо так сильно переживать! Уж куда лучше американцев с их гамбургерами или британцы, которые не обрезаны.
— Алёна… О, господи… Вот в кого ты такая осведомлённая? — простонала женщина, пытаясь прогнать из своей головы последние нотки туманности.
— Увы, но в тебя, тётушка, — с усмешкой отозвалась София. — Не ты ли говорила, что нужно знать и быть в курсе всего на свете?
— Говорила, но это определённо касалось не таких вещей.
— К счастью или к сожалению, но дети порой воспринимают всё в буквальном смысле.
— Тут ты права, — слегка покачав головой, вздохнула Евгения, а затем добавила: — Ну, да ладно, давайте-ка, милые мои, доедать, а затем расходиться и готовиться ко сну. Завтра нам рано вставать. Кому-то на работу, а кому-то на учёбу.
— Да, тётушка, — практически одновременно отозвались обе её любимые племянницы.
Вся семья Софии продолжила трапезу, за которой далее обсуждались уже более спокойные и серьёзные темы, даже планы на ближайшую неделю. Хотя, несмотря на это, та тёплая и приятная семейная атмосфера, по которой девушка скучала всё это время, никуда не делась и помогла ей отвлечься от грустных мыслей, пусть и ненадолго. Она всё же не могла перестать думать о Мель-Мане и о том, почему же он навещает её только тогда, когда ею овладевает сон.
Вновь и вновь рыжеволосая красавица возвращалась к этому вопросу, на который ответ пока так и не находился. Бедняжка думала об этом, и стоя в душе под струйками тёплой воды, и даже когда ложилась спать. Казалось, сейчас её успокоило бы любое оправдание, даже самое банальное и глупое. Лишь бы оно прозвучало лично из уст самого Разрушения, что будто бы нарочно изводило девушку таким способом.
«Хватит думать только о нём, Софи. Так и сойти с ума недолго… Пока лучше сосредоточиться на семье, на работе. А он… Он объявится тогда, когда сам того пожелает. Как, впрочем, и всегда…» — успокаивала сам себя в мыслях София, прежде чем снова погрузиться в сон. Однако насколько действенным было подобное успокоение, особенно в сложившейся ситуации? Судя по дальнейшим долгим и даже отчаянным попыткам рыжеволосой уснуть, это мало сейчас помогало. Быть может, чувства в ней всё же начинают понемногу пробиваться наружу и совсем скоро станут слишком очевидным фактом даже для неё самой?
***
Тихий и спокойный вечер в большом доме, чей хозяин снова медленно и безмолвно расхаживал по холлу, ничем не отличался от нескольких предыдущих вечеров. Казалось, эти стены вновь начинали привыкать к пустоте и одиночеству, присущим их бессмертному и древнему владельцу. Будто вовсе и не было тех дней, когда по прохладному мраморному полу иногда могли пробежать юные девичьи ножки, а прекрасные изумрудные глаза, полные любопытства, разглядывали каждую древность или сокровище, хранившееся на полках и покрытое небольшим слоем пыли. Всё, словно постепенно возвращалось к прежним временам, когда юноша, возвращаясь в свой дом, делал это не потому, что сам спешил туда, а потому что так просто было нужно, дабы не уподобляться смертным скитальцам и бездомным, которым некуда податься. Сейчас Мель-Ман просто ожидал приближения полуночи, чтобы в очередной раз явиться к той, что никак не выходит у него из головы, и взять её за руку, сдержав обещание, пока она будет мирно спать, ничего не подозревая. Однако почему же он не исполняет и другое обещание, которое дал всего несколько дней назад? Почему не позволяет самой девушке увидеться с ним, при этом зная, что она также думает о нём, не переставая, и даже скучает? Вполне возможно, Разрушение просто решило дать и Софии и самому себе небольшую передышку, чтобы разобраться в чувствах, в мыслях… Вот только парень не мог даже предположить, что эта самая передышка может обратиться в некого рода пытку, как для рыжеволосой красавицы, так даже и для него самого. Было крайне глупо и бессмысленно отрицать то, что за всё это время он, как бессмертное и всемогущее существо смог привязаться к столь хрупкому, смертному и, как ему казалось поначалу, жалкому и невзрачному существу вроде неё. Такое, по мнению самого Мель-Мана, бывало только в сказках и фильмах, которые сочиняли и снимали сами люди… Однако сейчас происходило и с ними в реальности, которая благодаря его существованию была способна преподносить и не такие неожиданности и сюрпризы. «Вот уж не думал, что мне и в самом деле будет недоставать её… Как глупо» — стоило этой мысли пронестись в голове юноши, как его лицо озарила некая обречённая и горькая усмешка. Кажется, сейчас он начал понимать, что сам постепенно попадается в ловушку… В ловушку, созданную им самим и Софией. Но что же будет с ними обоими, когда она окончательно захлопнется, отрезав все возможные пути повернуть назад? Сомнения и страхи… Их чувствовал теперь даже сам Мель-Ман. Ощутимо, остро, как никогда прежде… Хоть и отрицал это по своей старой привычке. И сейчас где-то далеко от его убежища, в больнице само Божество ощущало это. На губах девочки была ласковая, но в то же время печальная улыбка, что была сравнима с улыбкой любящей и заботливой матери, которая сопереживала своему бессмертному чаду, осознавшему, что же всё-таки такое эти человеческие чувства. — Теперь пути назад нет и не будет, — тихо произнесла самой себе она, лёжа на больничной койке и храня на своих губах всё такую же ласковую и грустную улыбку. — Они оба должны пройти это испытание до самого конца, дав начало и жизнь чему-то нечто большему. Вопрос лишь в том, удастся ли им выстоять или же кто-то один всё-таки посмеет… Сдаться?***
Зал для похорон был полон разных личностей, чьи взоры сейчас были устремлены на гроб, на котором также располагалась фотография красивой молодой женщины, хранившей на ней всё такую же добрую улыбку и искренний любящий взгляд, что был у неё и при жизни. Увы, но несчастная ушла из неё раньше своего срока, оставив тех, кто любил её столь же сильно, сколь она любила их. Неизлечимая болезнь лишила кого-то младшей сестры, кого-то любимой матери, а кого-то и близкой подруги. И здесь и сейчас они виделись с ней и прощались уже последний раз и навсегда… Хрупкая детская ладошка сжимала другую, более маленькую, а их обладательницы изо всех сил старались не заплакать, сдерживая всю ту боль потери, тоску, которые так и пронзали их маленькие сердечки, образовывая в них после пустоту, которую уже и ничем никогда нельзя будет заполнить. — Мамочка… — младшая из двух сестёр всё-таки проронила слезинку, тоскуя по матери, которую уже больше никогда не увидит. — Я так скучаю… В этот момент старшая, выпустив её ладошку из своей, осторожно обняла ту за плечо, также устремив свой взгляд на фотографию умершей. Взрослая не по годам девочка всё ещё сдерживала себя, чтобы не заплакать на глазах у всех. Она обнимала сестру, стараясь хоть как-то утешить и успокоить её, пока их тётя сама не сдерживала слёз. — Она всегда будет с нами… В наших сердцах… — прошептала еле слышно старшая девочка. — Правда? — заплаканные глазки её младшей сестрёнки посмотрели на неё с надеждой. — Правда-правда, — через силу улыбнулась она, всё ещё тихонько обнимая ту. Разумеется, сейчас это были всего лишь слова утешения для обеих, в которых они так нуждались, чтобы их детские и любящие сердечки и вовсе не разорвались на части от боли… Очень скоро церемония прощания с усопшей подошла к своему завершению. Когда гроб с её истерзанным болезнью телом похоронили в земле на кладбище, все присутствующие постепенно вновь вернулись назад в зал, чтобы там же провести поминки и почтить память об ушедшей из жизни. К великому сожалению, не все гости были о ней хорошего мнения. Присутствовали и злые языки, и корыстные люди, которые даже не стеснялись и прямо обсуждали то, сколько же им будет платить государство, если они возьмут девочек под свою опеку. И всё это говорилось в их присутствии, что окончательно надломило старшую. Причём настолько, что она просто не выдержала и, резко вскочив из-за стола, побежала в сторону выхода из зала. — Соня, постой! Сонечка! — кричала её тётя, однако её слова уже не достигали ушей бедняжки. Стоило ей выбежать в холл, тяжело дыша и плача едва ли не навзрыд, как она всё же смогла заметить, что в соседнем похоронном зале также проходили чьи-то похороны. — Почему… Почему смерть забирает так много людей? — задавалось дитя столь недетским для его юного возраста и понимания вопросом, всхлипывая и ища заплаканными глазами хоть кого-нибудь, кто мог бы ответить, но, увы, не находило. — Неужели однажды она доберётся и до меня?.. — Смерть настигает всех людей, малышка, — вдруг раздался над детской головкой спокойный и в то же время ледяной юношеский голос. — Такова ваша судьба, и с этим ничего не поделаешь. Больше не говоря ни слова, парень прошёл в тот самый соседний зал. Его слова были довольно резкими и жестокими для детской израненной души, которая была и без того сломлена, однако… Почему-то подняв голову и устремив свои заплаканные зелёные глаза на фигуру удалявшегося от неё юноши, девочка очень тихонько и робко проследовала за ним. Остановившись и спрятавшись у приоткрытой двери, она принялась наблюдать за тем, что происходило в зале, где было не так уж и много людей, но также стоял гроб с фотографией молодой и миловидной девушки. Встав напротив гроба, незнакомец резко и, казалось, обессилено рухнул перед ним на колени, смотря на фотопортрет. По его щекам из тёмно-карих глаз в то же мгновение ручьями полились горячие слёзы, а после послышались тихие всхлипы. Похоже, что эта усопшая была для парня также дорога и близка, как и мама для девочки, которую тот повстречал. Неужели он всё-таки понимал и даже разделял её чувства? Но тогда почему сказал такие жестокие слова, не проявив ни капли сочувствия? Ответы на все эти вопросы дитя, встретившее бессмертное и самое могущественное на свете существо, получит лишь спустя долгое-долгое время, когда судьба вновь сведёт их вместе, но явно не сейчас…***
До наступления полуночи оставались считанные минуты, и поэтому Мель-Ман бесшумно появился в комнате Софии, как делал это уже который вечер подряд, чтобы взять её за руку, пока она спала. И сейчас рыжеволосая красавица действительно уже спала рядом со своей младшей сестрой, как и все эти полторы недели, однако…. В этот раз всё было несколько иначе. Вместо мирного и беспробудного сна девушке сегодня явно снилось что-то не очень хорошее. Об этом говорило хмурое девичье личико, мокрые от слёз глаза бедняжки и её тихое бормотание сквозь сон. — Мама… Мамочка… — горько, жалостно и не без боли в своём голосе еле слышно шептала София, что заставило Разрушение невольно вздрогнуть, а затем всё же приблизиться к постели девушки, где она спала. «Похоже, ей снова снится день похорон… Подумать только, уже десять лет прошло, а я до сих пор помню, с каким горем, болью и отчаяньем на меня взглянула эта пара зелёных детских глаз. Даже в тот день… Именно она была той единственной, кто по-настоящему понимал и разделял мои чувства» — подумал вдруг парень, и его рука, было, потянулась к правому запястью рыжеволосой. Похоже, сейчас воспоминания о том самом дне всё-таки заставили его быть честным и искренним хотя бы с самим собой. Но будет ли он таким и с ней? Однако коснуться руки Софии Мель-Ману так и не удалось. В один миг всё ещё влажные от слёз глаза бедной девушки резко распахнулись и устремились на него. — Ты был там… В тот самый день… — прошептала она дрожащим голосом. — Я вспомнила тебя… — Похоже, кое-кто помог тебе вспомнить, — на губах юноши появилась едва ли заметная и чуть грустная улыбка. — Сама бы ты это сделать никак не смогла. — Но почему ты… — Сейчас не время и не место для таких разговоров. Осталась всего лишь одна минута до полуночи, и, если ты не хочешь разбудить сестру и тётю своими стонами боли, возьми меня за руку. Мель-Ман протянул Софии свою руку, смотря на неё серьёзным взглядом и ожидая её решения. Похоже, сейчас у рыжеволосой красавицы снова не было выбора. Нельзя было допустить, чтобы её родные узнали обо всём, тем более таким образом. — Ладно… — со вздохом произнесла девушка и, больше не медля ни секунды, взяла Разрушение за руку, при этом вылезая из-под одеяла и поднимаясь с постели: — Однако не рассчитывай, что потом я не потребую объяснений. — Разумеется, потребуешь, — ответило оно, слегка хмыкнув. — Ты слишком дотошна и упряма, чтобы оставить всё, как есть. — Именно, — кивнула рыжеволосая, немного сильнее сжав ладонь парня, словно боялась, что он снова может исчезнуть. Юноша смотрел на свою собеседницу и прекрасно видел, насколько сильно её измотал, как сон, пробудивший былое, забытое воспоминание, так и все те мысли и вопросы, мучившие во время его отсутствия. Сожалел ли он о том, что девушке пришлось через всё это пройти? Возможно, и сожалел, но, к сожалению, не мог этого показать. Привыкший скрывать свои эмоции Мель-Ман крайне редко позволял себе подобную слабость, присущую людям, даже наедине с самим собой. Пытаясь изо всех сил успокоиться и прийти в себя после сна, который невольно пробудил воспоминания и чувства, запрятанные глубоко в сердце, София всё же смогла совершенно по-другому взглянуть на Разрушение. Воспоминание о нём из детства помогло ей, наконец, понять ещё одну причину, по которой оно сторонилось людей. Все они смертны, и абсолютно любое событие или трагедия может легко забрать каждого из них, причинив тем самым невыносимую боль их близким и любимым. Исходя из этого, любой способен бояться сближаться с кем-либо. И даже такое могущественное и бессмертное существо не является исключением. Оба понимали друг друга и оба в разной степени начали бояться такого долгожданного раннее сближения и тех чувств, которые испытывали теперь. Смогут ли они пересилить себя и поддаться им после всего того, что осознали и стали понимать? Всё же время продолжало неумолимо утекать сквозь пальцы, и каждый из них отныне мог окончательно лишиться выпавшего им шанса переменить свою жизнь…
