Всего Лишь Пара Миллионов Моры

Поролоновая ортопедическая подушка неестественно впилась в лицо Кави. В его сюрреалистичном сне смешались голые стены приемной, фальшивые цветы, так и желающие удушить пластиковыми стебельками, злорадный смех его заказчицы, которым она с ним попрощалась и глаза… зеленые глаза, витающие во тьме коридора, смотрящие на него с полнейшим презрением, даже без капли жалости. В каком-то смысле его уставшее сознание решило, что куда лучше наконец-то проснуться, чем нежиться в окружении малоприятных личностей, которые наверняка хотят превратить его жизнь в еще более гнусное болотце, нежели она есть сейчас. Но Кави распахнул глаза уже полностью проснувшись: пятнадцать минут после пробуждения он представлял, как колко затыкает заказчицу и героически выбирается из бесконечного коридора, показав средний палец столь знакомым глазам. Совершенно удовлетворенный, он потянулся в постели, не до конца понимая, где находится. Вокруг него была совершенно незнакомая комната: стены, отделанные натуральным деревом, такой же потолок, с вмонтированными в него небольшими светильниками-подами, отчего в комнате вечером царил полумрак. Оценив один лишь потолок, Кави уже понял, что Аль-Хайтам ни капли не занимался своим домом: он терпеть не мог темные помещения, и даже в общежитии у него была при себе праздничная иллюминация для чтения, в составе нескольких ярких настольных ламп и торшера, свет от которых мешал ночью спать. А тут — маленькие, едва заметные светильники, которые скорее нагонят в комнату эротизма, чем позволят прочесть книгу. В прочем, весь вчерашний вечер Кави казалось, что этот дом не имеет хозяина. Да, это безусловно красивый проект, в каком-то смысле подходящее для Хайтама жилище со всей этой простотой форм и натуральной отделкой, но зайдя в него, Кави заметил лишь пустоту. Как на рендере выставленные в ряд одинаковые свечи, ковры, по которым словно никто и не ходил, посуда, расставленная красиво, как на выставку, полки, заполненные самыми безликими на свете вазами… Даже нутро книжных шкафов состояло из совершенно случайных книг: дешевых изданий в мягкой обложке, сказок и фэнтези, которые Аль-Хайтам не переносил на дух, тяжелых томов по саморазвитию, обещавших на обложке золотые горы, а внутри себя неся одно лишь пустословие. Проведя в доме не так много времени, буквально устроив мимолетную стычку с хозяином и плюхнувшись на жесткую постель, Кави заметил, что дом был больше похож на отель и у него это вызвало противоречивые чувства. С одной стороны: он говорит про трудоголика-засранца. Естественно, он проводит дома очень мало времени. Да даже та странная девочка ему об этом сказала! С другой, чисто с профессиональной точки зрения… это выглядело печально. И нет-нет, это точно была не жалость к Аль-Хайтаму и его образу жизни, в котором радость приносит только работа и чтение заумных книг наедине с собой, нет. Ему было грустно видеть, что дом, который должен жить и который достоин того, чтобы стать жилым оказался… мертворожденным ребенком, который спасти может разве что переезд Аль-Хайтама или какая-нибудь его же хорошенькая пассия, которая, не выдержав такой вылизанности, что-то да сделает с этим. По крайней мере, Кави бы сделал. Разозлившись от собственных мыслей, он напрягся и встал с постели. Его волосы спутанными клочьями легли на плечи, а на будильнике рядом красовалось 12:41 — самое время, чтобы наконец встать с кровати и заняться делами. Сходив в душ, благоухая розой и мускусом, Кави спустился в большую теплую гостиную, совмещенную с кухней. В панорамных окнах виднелся тропический лес, полный голосистых птиц, которые то и дело выпендривались друг перед другом, показывая свое яркое оперение, и небольшой задний дворик, уже почти поглощенный дикой природой. Первым делом Кави заглянул в холодильник, но обнаружил там лишь литровую бутылку лимонада без сахара, десяток яиц и унылого вида кусочек сыра, больше похожий на пушистый брелок на телефон, чем на что-то съедобное. Открыв лимонад, и справедливо решив, что это будет сносным завтраком, Кави плюхнулся на диван, раздумывая, чем сегодня заняться. Конечно, было бы неплохо найти себе наконец-то хоть какой-то новый проект, но новое место, столь пропаще отдающее Аль-Хайтамом действовало на него удручающе. Он твердо решил пару дней привыкнуть к этому идеальному бездушному интерьеру, чтобы потом, через силу, начать восстанавливать свое поруганное благосостояние. Щелкнув случайную кнопку на пульте, он включил дешевую комедию, рассказывающую о студентах, отправившихся на пикник и попавших в неловкую ситуацию, до которой не было никому делу: ни Кави, как зрителю, ни героям, которые больше предпочитали выяснять отношения между собой. Конечно, смотреть это было невозможно, но хоть какой-то звук приятно разбавлял мертвую тишину, поглотившую дом. Интересно, Аль-Хайтаму не жутко жить в полном одиночестве? Пустота, тишина, голые стены… Вчера он, казалось, чувствовал себя в своем доме гостем и это отчетливо бросалось в глаза: даже в общежитии, когда они жили в одной комнате, Аль-Хайтам казался куда более расслабленным. Даже когда ругал их туалет, в который каждое утро собиралась очередь из десяти человек. С другой стороны: что ожидать от трудоголика? Его рабочее место наверняка стало ему домом, пускай и паршиво выглядящим. Что-то зашумело на окраине сознания Кави: он сощурился, словно кто-то светит ему в глаза солнечным зайчиком, потом махнул головой, стараясь сбить навязчивое желание взгляда зацепится за что-то. Что-то, чего тут совершенно быть не должно, что совершенно не вписывается в этот стылый и холодный интерьерчик. Решив не бороться с очевидным, Кави таки обратил внимание на рамку, одиноко стоявшую на полке. Конечно, скорее всего это обычная фотография со стока какой-нибудь высокохудожественной дамы, или части дамы, которая блаженно сидит в позе мыслителя, смотря в пустоту. Но… Ведь это правда не стоит того, чтобы вставать с дивана? Правда? Любопытство Кави сказало четкое «стоит», и он легко встал с дивана, подойдя ближе к полке. Простая черная рамка, без каких-либо украшений или интересных решений: самое то, что купил бы Аль-Хайтам сам, учитывая его «богатую» фантазию. Взяв рамку в руки и увидев, что там за фотография, Кави почувствовал как по всему телу прошла дрожь. Нет, это не была женщина со стока. Да и вообще это был не сток и не какой-то дефолтный интерьерный артефакт, валяющийся в изобилии на Большом базаре. Возможно, это было редкой личной вещицей, которую Аль-Хайтам пустил в свое новое жилище. На фотографии были они. Еще совсем юные, едва познакомившиеся. Одна из первых вечеринок, куда, уже знакомый со всеми тонкостями университета, второкурсник Кави повел своего, еще совсем зеленого, соседа Аль-Хайтама. Это был Фестиваль Посвящения, когда все студенты собирались и пытались показать первокурсникам, что такое настоящая студенческая жизнь, полная не только учебы, но и веселья. Правда, в свой первый фестиваль Кави, напившись, упал в центральный фонтан, чем всем и запомнился, но в тот раз все прошло гладко. Даже слишком гладко, учитывая все, что случится с ними потом. Тогда еще не было видно, насколько они разные, несовместимо разные. Они спокойно общались, знакомились, узнавали друг друга, доверяясь друг другу шаг за шагом. Кави — и без того слишком открытый, упорно старался заглянуть за те двери, которые едва ли должны были открываться. Аль-Хайтам очаровывал своей таинственностью, напускным высокомерием и умом, одновременно обезоруживая всплесками совершенно неожиданной доброты, которой не ожидаешь от такого человека, как он. Кави даже помнил, как они сделали конкретно эту фотографию. Тогда на площади собрались пускать фейерверки и он, пьяный, отдал свой телефон незнакомке, бросив что-то невнятное, что потерялось в шуме толпы. Он потащил Аль-Хайтама на небольшой холм, а тот даже не упрямился и шел за ним, лишь молча выгнув бровь в привычном скепсисе. В тот день Кави улыбался столь много, что наутро у него болели скулы, но даже это не помешало выглядеть ему счастливым на фотографии. И, к его удивлению, Аль-Хайтам улыбался тоже, даже несмотря на его неприятие толпы — лишь уголками губ, как делает это всегда. В самый последний момент перед запуском фейерверков, Кави попытался приобнять Аль-Хайтама, но вместо этого посередине получилось размытое месиво, испортившее всю композицию. Почему он вообще выбрал эту фотографию? Было же много снимков получше, где они, хотя бы, оба трезвые. И оба выглядящие приятно. Когда-то Кави даже нанимал фотографа: получилось, конечно, слащаво, но лучше, чем то, что у него было в руках. Нахмурившись, он поставил рамку обратно и плюхнулся на диван, полный противоречивых чувств второй раз за день. Кави решил остановится на раздражении: все лучше, чем думать об Аль-Хайтаме в позитивном ключе. Несмотря на то, что тот дал ему жилье. И какую-никакую еду. Это не важно. Куда более важно то, что Аль-Хайтам — редкий бесчувственный придурок. Из телефона раздалась незатейливая трель: стандартный звонок Акаши оповещал о том, что Аль-Хайтам, похоже, тоже вспомнил о Кави. Какое удивительное совпадение. — Да, Хайтам? — как можно более плоско поздоровался Кави. — Так ты все-таки проснулся, — в трубке раздался смешок. — А то я боялся, что ты как обычно проспишь до двух часов дня. — Как видишь, проснулся, — голос Кави дрогнул, когда он недовольно задрал голову. — Так ты что-то хотел, или просто на работе стало скучно? — Поверь, настолько скучно, чтобы звонить тебе не бывает. У меня тут придурков и без тебя много, — совершенно буднично произнес Аль-Хайтам. —- Я позвонил юристам по поводу твоего блистательного завершения проекта. — Ха-ха, Хайтам, очень смешно, — недовольно буркнул Кави. — Что они сказали? — Пока ничего. Я отправил им документы, которые ты мне дал. Они посмотрят и скажут, могут ли что-то сделать только на следующей неделе. Кави вздохнул: он рассчитывал, что Аль-Хайтам сразу ему скажет, что он может наконец-то рассчитывать хоть на что-то, а теперь ему маяться от безделья еще как минимум все выходные. — Ладно. Хорошо, — устало ответил Кави. — Это все? — Да. Это все, — Аль-Хайтам собрался отключаться, но неожиданный импульс заставил Кави предотвратить это. — Стой! У тебя есть какие-то планы на выходные? — мужчина вдруг почувствовал, что его сердце забилось чаще, сместившись куда-то в горло. — Я собирался приехать на работу и разобрать бумаги. — Не этим ли ты занимаешься каждый день? — со скепсисом в голосе спросил Кави. — У меня много бумаг. Их можно разбирать целую вечность. — Вот именно, — Кави потер переносицу. — Может куда-нибудь сходим? В клуб там, или в бар… В кино хотя бы? В трубке послышался вздох. — И с чего это вдруг? — Ну, — Кави нервно потеребил край футболки. — Скучно? У тебя в доме из развлечений только сопливые мелодрамы в телевизоре. Как ты это вообще смотришь? — Никак. Я не смотрю телевизор, — Кави на этом месте мысленно добавил «потому что не бываю дома». — Ты можешь найти себе какую-нибудь подработку. Или ты решил, что можно сидеть у меня на шее вечно? — Господи, но завтра суббота. Работают в субботу только чокнутые. И да, — Кави выделил последующие слова, — я сказал, что сказал. Ты — чокнутый. — Но хотя бы мне не приходится стоять с протянутой рукой, чтобы выпить кофе, — Аль-Хайтам хмыкнул и Кави буквально перед глазами увидел его мерзкую ухмылку. — Ладно, мне пора. В отличие от некоторых у меня есть работа. Кави тихо зарычал. — Да-да, я понял, как ты относишься к безработным. И да, отсутствие ответа я принимаю, как согласие. Аль-Хайтам издал какой-то странный звук в трубку и отключился. Кави почувствовал, как у него, точно от злости, затряслись колени. *** Кинотеатры всегда пахли по особенному. Жженый попкорн, десяток вонючих снеков, смешивающихся в тошнотворное месиво запахов, разлитая детьми газировка и истошный крик ребенка, которому не дали врезаться в огромный картонный стенд аранары. Это все навевало какую-никакую ностальгию по подростковым годам, когда кинотеатр был отличным местом, чтобы пропустить пару слишком нудных уроков. Кави несколько раз успел пожалеть, что вовсе пригласил Аль-Хайтама куда-то сходить. Мало того, что тот, собравшись слишком рано, начал молча осуждать долгие сборы Кави, которые включали в себя лишь самое необходимое: двенадцатиступенчатую уходовую систему, немного замороченную укладку, включающую в себя десяток заколок, и симпатичный образ, который надо было еще выбрать, так и сам оделся слишком уж…просто. Просто, но эффектно. Все-таки, если бы Кави писал законы, то он точно документально запретил бы раскачавшимся книжным червям носить облегающие водолазки. Но дальше тоже все шло по наклонной. Если не считать уже привычных перепалок по дороге, когда в Кави начало клокотать раздражение, будучи уже привычным спутником их отношений, то все прошло как обычно. Однако, уже по прибытию выяснилось, что они оба упустили кое-что очень важное. — А на что мы идем? — Аль-Хайтам встал перед огромным табло с расписанием. — Надеюсь, это не очередная драма про любовь? — Что-то имеешь против драм про любовь? — Кави заранее ощетинился. — Напоминаю, что в последний раз, когда мы ходили в кино на то, что нравится тебе, фильм мы так и не посмотрели. Аль-Хайтам покосился на Кави. Кончики его ушей едва покраснели. — Я не виноват, что ты не можешь усидеть на месте. — Как и весь зал. Прости, но байопик про философа который ушел медитировать в горы — это слишком, — Кави задрал нос, но сам осмотрел табло. Фильмом, на который они пойдут, естественно, никто не озаботился. — Как насчет… «Сердца Акаши»? Звучит интересно. Аль-Хайтам ничего не сказал, только лишь красноречиво поднял бровь. — Ну тогда «Рассвет во льдах Хаенрии»? Я, правда, о нем мало слышал… — Почему, в таком случае, не, простите Архонты, «Господин Комиссар»? Посмотри какой постер, прямо-таки в твоем вкусе, — Аль-Хайтам показал ладонью на постер фильма с явным эротическим подтекстом и огромным «18+» в правом нижнем углу. — Не думал, что тебе нравится динамика начальник — подчиненный. Поэтому твоя секретарша выглядит настолько подавленной? — Кави тихо хихикнул, пока Аль-Хайтам покачал головой. — Нет, просто подумал, что может еще может выглядеть в твоем вкусе, — тон его голоса явно не был одобрительным. — Что насчет «Во тьме времени»? Мне кажется… — Мне кажется, что там опять пустой зал. Серьезно, кто вообще ходит на фильм про этого… Даиндефа? Дайсефа? — Дайнслейфа, — Аль-Хайтам вздохнул, кажется, в сотый раз. — Мне казалось, вам преподавали историю. — Угу. Только я на ней делал начертательную геометрию, поэтому твои душные мертвецы у меня как-то заместились более полезными навыками. — Ну да. Светилам Кшахревара не обязательно обладать базовыми знаниями. Кави исподлобья посмотрел на иронизирующего Аль-Хайтама. Его ноздри раздулись, а сам он, казалось, был готов взорваться в любой момент. — Ты опять за свое? Может, наконец-то прекратишь строить самого умного?! — Так я и не строю, — максимально спокойно ответил Аль-Хайтам, даже не обратив внимания на злость собеседника. Кави пару раз моргнул, осознавая сказанное, а потом почувствовал неожиданный прилив адреналина. — Архонты, какой же ты… Какой же ты мерзкий! Можешь ты хоть разок снять со своей жуть какой важной и интеллектуальной башки корону и снизойти до обычных людей, чтобы с тобой хотя бы можно было разговаривать?! Ведешь себя, как ребенок, которому больше нечем заняться, кроме как раздражать фактами, вычитанными из энциклопедии для маленьких нудных мальчиков, — произнес Кави на одном дыхании. Он тяжело задышал, посмотрел на, как он надеялся, поверженного Аль-Хайтама, но выражение его лица осталось привычно надменным. — Прости, но интеллект довольно трудно убрать из своей головы, когда он в ней есть. Кави закатил глаза, смотря на ухмыляющегося Аль-Хайтама. Казалось, он испытывает искреннее удовольствие продолжая испытывать нервы Кави на прочность. — Прасти-и, но ин-тел-лект да-во-ль-но тру-дна у-бра-ть ка-да он есть, — передразнил Кави собеседника, показав рукой его говорящий рот. — В задницу твой интеллект. Я просто хотел спокойно сходить в кино, а не слушать о том, какой ты восхитительно умный. Аль-Хайтам пожал плечами. — Я не виноват, что ты любишь ходить на сопливые драмы, а я… Это стало последней каплей. Если он хочет продолжать строить самого умного — флаг ему в руки, Кави не раз уже сталкивался с этим безрассудным упрямством. Если Аль-Хайтам начинал себя так вести, то остановить его могло разве что неожиданное божественное проведение, случившиеся посреди рабочего дня, но никак не какие-то пустые слова обыкновенных смертных. Но, все-таки, какую-никакую, но подлость, Кави мог провернуть. — Знаешь, что? — он не дал договорить Аль-Хайтаму, взяв того за рукав и подтянув к кассе. — Два билета на «Мир Аранар 2». Миловидная девушка-кассирша, наблюдавшая за их перепалкой, несколько удивилась. Ее брови сдвинулись к переносице, и она тихонько зашептала. — Он же детский… — Вот именно, девушка. Не видите, я привел одного упрямого ребенка посмотреть мультик, — раздраженно выбросил Кави. Аль-Хайтам за его спиной усмехнулся. — Правда, этот ребенок за все платит. Кави смерил его недовольным взглядом, но счел, что продолжать эту перепалку будет ниже его достоинства. Забрав билеты, а после купив ведро попкорна и колу, естественно, на деньги Аль-Хайтама, двое направились в зал. Кави молча порадовался, что мультфильм был в прокате уже довольно долгое время, поэтому на сеансе было занято лишь несколько мест, и то довольно далеко от их последнего ряда. Меньше всего ему хотелось раздражаться еще и от неразборчивого лепета, который то и дело будет заглушать действо, ради которого он отдал деньги, пускай и чужие. Контролер смерил их знакомым неодобрительным взглядом: так на них смотрели, когда они вдвоем ходили на скучные хайтамовские фильмы, которые к середине становились настолько невыносимыми, что недовольство контролеров становилось оправданным. Сейчас же ничего такого не предвиделось. И дети в зале были даже не первостепенной тому причиной. Первые пару десятков минут они сидели молча: Кави единолично уминал попкорн, пока на экране мелькали разноцветные человечки, которые обустраивали незамысловатую завязку: родители мальчика расходятся из-за несовместимости характера и тот сбегает в лес, попадая к мифическим аранарам, с которыми он проходит красочное приключение. Большую часть времени он путешествует по воспоминаниям родителей со своими новоиспеченными друзьями, надеясь напомнить им, почему они когда-то влюбились друг в друга. Вот его родители встречаются, будучи еще совсем молодыми и она очаровывает его своей добротой и обаянием. Вот они уже повзрослели, работают и он приносит ей на работу суп с милыми посланиями, сложенными из вермишели-алфавита. Они переживают бедность, ссоры, но преодолевают все невзгоды из-за любви друг к другу и их маленький ребенок на экране собирает эту любовь по крупицам вместе с аранарами, которые смотрят в экран своими пустыми глазами. Дети, правда, отчего-то, не замечают этого пугающего ничего, скрывающееся за черными точками, но Кави из-за этого становится не по себе. Завязка показалась ему странной. Возможно, вмешательство во взрослую жизнь детьми не то, что готово сплотить семью вновь? Если между ними возникают неразрешимые разногласия, то не лучше ли разойтись и больше никого не травмировать? Конечно, детям бывает трудно принять выборы взрослых, но разве так не будет лучше для всех? Пока мужчина думал, на экране мальчик вернул родителям воспоминания о том, почему они любили друг друга. И они, словно очнувшись ото сна, начинают разговаривать. Они долго рассказывают почему друг друга полюбили, и как их потрепала жизнь, раз они перестали замечать самое главное — то, во что они влюбились много лет назад. Невольно он посмотрел на Аль-Хайтама, грациозно потягивающего колу. Он выглядел… заинтересованным. Даже слишком, как для человека искушенного высоким искусством. А если учитывать найденную фотографию, то это и вовсе казалось чем-то пугающим. Кави не очень хотелось вспоминать все, что было между ними много лет назад — оно уже давно прошло и испарилось, оставив при себе лишь разрушенные надежды и ноющую боль в груди. Сейчас они лишь знакомые — даже не друзья. Но тогда они были молоды и глупы, а сейчас… Господи, какой идиотский мультик. Кави старательно погрузился в развязку. Типичный хэппи энд, где все всё поняли, приняли изменения друг друга, помирились и уже готовы вступить в долгую и счастливую жизнь. Не было бы рядом с ним Аль-Хайтама он бы расплакался, ну или хотя бы разок тихонько всхлипнул, утерев краем рукава слезы. Но, учитывая, кто был с ним рядом, он стойко держался, задерживая дыхание и не мигая смотря в одну точку. — Тебе нужна салфетка? Ты так хмуришься, будто заплакать собираешься, — шепнул Аль-Хайтам, кажется, даже не отрываясь от экрана. — Заткнись. Аль-Хайтам пожал плечами, сделав вид, что не заметил, как Кави провел рукой по щеке. Спасибо, что хотя бы сейчас решил не строить из себя самого знающего. Фильм кончился. По экрану поползли длинные ряды титров, в зале включился свет, обнажив красные глаза Кави, и все медленно поплелись к выходу. Свет резал глаза и, осоловевший, на негнущихся ногах он начал спускаться по направлению к выходу. За это время Кави постарался прийти в себя, отогнать все мысли о том, что было, и что может быть и, взяв себя в руки, приготовился в очередной раз беситься со слов Аль-Хайтама, который не удержится перед очередной колкостью в его адрес. — И как тебе фильм? Лучше, чем мой душный вкус? — удивительно спокойно спросил тот, смотря на Кави скорее обеспокоенно, чем насмешливо. Кави кивнул. — Намного. Я хотя бы не спал пол сеанса. На долю секунды в уголках глаз Аль-Хайтама появились морщинки, но он быстро совладал со своим лицом. Настолько, что Кави подумал, что ему показалось. — Теперь я могу поехать поработать, или тебе еще чего-то хочется? — Слушай, ну раз я тебя вытащил, то я буду использовать твое время полностью, — Кави нахмурился. — Пошли выпьем? Твои бумажки никуда не убегут в любом случае. Аль-Хайтам задержал холодный взгляд на собеседнике и задумался, словно ему предложили не развеяться, а изменить верной и любимой жене. Его женой, правда, была скучная и пыльная работенка, поэтому Кави не испытывал к таким терзаниям никакой жалости. — Только я пить не буду, в таком случае. Мне завтра на работу, хотелось бы, чтобы голова была ясной. Кави насупился. Этому зануде всегда надо испортить все веселье? Может, он питается скукой вместо еды? Или он просто пытается себе набить цену, после того, как Кави старательно попытался сбить его корону? Едва ли у кого-то были ответы на эти вопросы. — Ну, это мы еще посмотрим. *** Они пришли в небольшой бар в центре города. Это было не самое модное заведение, с его устаревшим интерьером под мондштадские таверны, но довольно пустое, чтобы ни Кави, ни Аль-Хайтам не ощущали давления от их совместного присутствия. В такие бары приходят чтобы выпить и поболтать, не более того. И это, в принципе, было на руку им обоим. Они сели за столик в углу и, заказав коктейли — один красочный, с ромом и соком, другой обыкновенный безалкогольный мохито — замолкли. Они оба залезли проверить уведомления на своих телефонах, не зная, как завязать разговор. Или, может, Аль-Хайтам, обычно красноречивый, не хотел его заводить, а Кави просто терялся в словах, находившихся в его голове. Он размешал трубочкой коктейль, взболтав его розовые слои, и потянул. Алкоголь приятно обжег горло, и Кави, собрав воедино свою смелость и идиотизм, спросил первое, что пришло в голову. — Ну и чем так сильно тебя увлекает твоя работа? Аль-Хайтам поднял взгляд от экрана телефона, пронзив им Кави. — Она спокойная. Полезная… — Перебирать бумажки это разве полезно? — усомнился Кави, подняв бровь. — Конечно. Буквально все в нашем мире зациклено на бумагах. Даже твою личность подтверждает бумага. Так же на ней написаны все отчеты, счета, акты, договора, сметы. Если они не в порядке, то система начинает рушится шестеренка за шестеренкой, пока не наступает полнейший хаос, — равнодушно произнес Аль-Хайтам, рассеянно потягивая мохито. — А я выступаю словно рабочий, смазывающий механизм, отчего тот продолжает работать подобно вечному двигателю. — То есть, — Кави отставил полупустой бокал. — Все дни, включая выходные, ты просто перекладываешь бумажки из одной папочки в другую? — Нет. Я еще проверяю правильность заполнения. Присутствую на заключении сделок, записывая все мельчайшие условия договоров и после этого работаю с юристами. У меня довольно много разнообразной работы. — То есть перекладываешь бумажки, — подтвердил Кави. — Тогда понятно, почему ты такой чокнутый. Какой нормальный человек вообще выдержит целыми днями искать чужие ошибки и перекладывать одну бумажку по разным местам? Аль-Хайтам усмехнулся, помешав в бокале лед, которого там было больше, чем коктейля. Кави же не унимался. — Почему тебе вообще это нравится настолько, что тебя даже дома не бывает? Я сколько тебя знаю — ты постоянно сидел в комнате и читал книжку за книжкой, пока я тебя не хватал и не выводил на воздух. — Мне просто нравится все приводить в порядок. Успокаивает, знаешь ли, смотреть, как благодаря тебе все работает как часы. Хаос все-таки привлекателен лишь в маленьких дозах, — Аль-Хайтам выразительно посмотрел на Кави, но тот лишь выгнул дугой брови. — Ты? В порядок? Что-то я не заметил этого пару лет назад. Мне казалось, ты любишь, чтобы все вокруг работали правильно, пока сам ты сидишь в белом пальто и рассказываешь всем как надо поступать, чтобы у тебя все было «нормально». Коктейли в бокалах кончились. Кави нажал на кнопку, чтобы вызвать официанта — даже не спросив, будет ли что-то еще его спутник. — Ну, когда-то мне это казалось эффективным. Со стороны все-таки виднее, — Аль-Хайтам отодвинул бокал от себя на край стола. — Да и не сказал бы, что я часто ошибался. Конечно, просчеты случались, но чаще мне удавалось заставить все работать, до того, как моя ошибка станет критической. Кави закатил глаза. Подошедшей официантке он ткнул на первый попавшийся коктейль в меню и попросил принести два таких. Аль-Хайтам промолчал. — То есть, наше прошлое это тоже результат твоего «просчета»? Или ты так и задумывал когда ко мне подселялся, гений планирования? Кави чувствовал раздражение. Даже не сколько потому, что Аль-Хайтам опять строит из себя самого умного, нет. Скорее, его раздражало то, что тот, несмотря на свой возраст, так и не научился признавать, что тоже бывает не прав, порою даже жестоко неправ. Это стало камнем преткновения в прошлом: сколько бы Кави не пытался направить его, сколько бы не рассказывал, что поведение Аль-Хайтама рушит их… дружбу, все оставалось неуслышанным или же нарочно проигнорированным. Их отношения разрушались кирпичик за кирпичиком и едва ли Кави считал себя в этом виновным. Но на удивление, Аль-Хайтам покачал головой. Выглядел он, при этом, излишне серьезным. Мрачно серьезным. — Нет. Я не знал, что меня подселят к тебе. В первый день университета вообще мало чего можно спланировать, — он пожал плечами. — В принципе, не сказал бы, что с тобой что-либо можно планировать. — О, да, ты мне это говорил. Еще тогда. Правда, выглядело это так, словно тебя это ранило до глубины души, — Кави поболтал бокал с вином, наблюдая, как густая алая жидкость бьется о полупрозрачные стенки. — Словно я какой-то неправильный. — Так-то ты и есть неправильный, — Аль-Хайтам пригубил вино. — Эй, — оскорбился Кави. — Прямо в лицо? Неприятно. — Не пойми меня превратно. Тогда это и правда казалось мне личным оскорблением. Ты не вписывался в мои расчеты, делал то, что я бы назвал бессмысленным, не следовал никакой логике и это меня раздражало. — Раздражало? Мне казалось, оно тебя и сейчас раздражает, — усмехнулся Кави, оперев голову на ладонь. — Наверное, ты считаешь меня упертым, — Кави, услышав эти слова, усмехнулся, — но я думал в какой-то момент, что смогу привести тебя к тому идеалу человека, которого смогу легко понимать и который будет спокойно вписываться в рамки, которые мне казались приемлемыми. Что тебя можно будет видеть, как на ладони и больше ты не будешь выкатывать мне сюрпризы, — Аль-Хайтам сделал глоток вина. — Но я ошибался. У Кави отпала челюсть. Он не считал Аль-Хайтама человеком, способным признавать ошибки, не то, что говорить об этом вслух. Да и кому? Ему! Вслух! Прямо! Совсем не пытаясь выгородить собственный ум и бесконечно правильный расчет. — Ты? Ошибался? Ты чем-то заболел, пока мы не общались? Если это заразно, то скажи сразу, я буду носить с собой санитайзер, — иронизировал Кави, стараясь не показать, что он действительно впечатлен. В прочем, нельзя отрицать, что благоговейный шок был написан на его лице. — Нет, не думаю, что болезнь под названием «принятие ошибок» тебе грозит, — ответил на колкость Аль-Хайтам. — Просто ко мне пришло понимание, что существует малый процент людей, который для меня останется загадкой и лучше вовсе не пытаться от них чего-то ожидать. Ты — один из них. — Даже не звучишь, будто хочешь меня этим оскорбить, — Кави поднял бровь, пытаясь найти упрек. — Так я и не хочу. Я никогда и не хотел оскорблять тебя, Кави. Если, конечно, наш обоюдный «обмен любезностями» неожиданно не окажется камнем преткновения, — Аль-Хайтам осушил бокал. — По крайней мере, я бы так подумал, если бы пытался предугадать, почему все сложилось так, как вышло. Кави махнул рукой. — Мне кажется, то, что ты назвал «обменом любезности» стало языком нашего общения когда мы только встретились. Это было больше похоже на гонку «угадай, кто в говне». Если бы из-за этого все посыпалось, то это случилось бы сразу, — Кави вздохнул, посмотрев на свой полный бокал. — Просто ты — душный и самовлюбленный. Поэтому у нас и не клеилось. Аль-Хайтам промолчал — только уголки его губ отчего-то метнулись чуть вверх, словно он увидел что-то хорошее. Дальнейший вечер прошел быстро и скомкано: они почти не разговаривали, попивая вино. Только разок они обсудили незавидное положение Кави, но едва ли это был приятный разговор для кого-либо из них. Придя же ночью в чужой дом, улегшись в постель, на которой до этого никто толком и не спал, Кави почувствовал как его начало мутить. И нет, это было не от выпитого алкоголя — он еще не настолько стар, чтобы его голова шла кругом после коктейля и вина. Ему показалось, что Аль-Хайтам менялся и думал над их отношениями. И это было действительно тошнотворным осознанием. Оно подобралось прямо к горлу, стремясь выскользнуть густой черной жидкостью из его рта. Оно было ужасным, тяжелым и таким… несправедливым. Словно этот упертый и тяжелый человек в принципе не имел права меняться, оставаясь вечно в одной и той же точке. Кави убедил себя, что Аль-Хайтаму все равно. Что не все равно было только ему одному. И из этой точки было замечательно быть самым бедным и непонятым и винить во всем одного человека. Но что если он тоже ошибся?