Закрой мою спину, Маузер

В глаза бил тусклый свет керосиновой лампы, но даже этого хватало, чтобы чувствовать лёгкий дискомфорт. Габи лежала на чем-то мягком, но не слишком теплом. Голова гудела. Она медленно открыла глаза. Над ней возвышался майор. А потом руку будто кипятком обдало и что-то защипало. — Ай! — Габи резко села. Она инстинктивно дёргает руку, с опозданием понимая, что это всего лишь перекись. Майор обрабатывает её раны. — Больно? — Да, — она машинально озирается вокруг и понимает, что находится в землянке и по-прежнему закутана в его куртку, а под ней голая, как младенец. «Штаны на месте? То есть, он меня не тронул? Вот так легко взял и отпустил!» — Значит живая. Габи долго разглядывала его склоненное лицо. Квадратная челюсть плотно сжата. Он напряжен. Часто моргает будто борется со сном. Выглядит очень уставшим. Она пыталась понять, кого же всё-таки из себя он представляет? Почему лечит её раны? Как она оказалась в блиндаже? Запутавшись в собственных мыслях, рискнула поговорить. — Габи, — медленно протянула больную руку для рукопожатия, слабо улыбаясь. Он замер. — Долго пришлось ждать от тебя ответ. Усмехнулся, озорно зыркнув исподлобья. Качнул головой и взял кусок марли промокнуть кровянистую пену. Осторожно забинтовал и только тогда, глядя прямо в глаза, её пожал: — Николай. Край гимнастёрки распахнулся. Её правое плечо оголилось. Николай машинально перевёл внимание. В том месте, где футболка впилась в кожу, остался узкий, содранный, кровавый след. Он потянулся обработать, но Габи шарахнулась, как от огня. Судорожно прижала руки к груди, плотнее кутаясь в куртку. — Не пугайся, я ничего тебе не сделаю. — Мм, тот другой думал иначе. — Его здесь нет, — Николай понял, что она имеет ввиду капитана. — Просто расслабься и придвинься ближе. В ближайшее время, я не смогу отправить тебя в госпиталь, за это время рана может нагноиться. Сама понимаешь, чем это может обернуться. — Давай я сама, только отвернись… — она стыдливо прижимала руки к груди, видя его долгий взгляд, — bitte. — Как хочешь. Майор равнодушно пожал плечами, поднялся и вышел из землянки. На улице глубокая осень. Утром долго моросил дождь, и до обеда стоял густой туман. К вечеру хоть и прояснилось, но ночи становились жутко холодными. Именно в эту ночь Габи угораздило попасться врагу, да ещё быть раздетой. Она до мурашек чувствовала обнажённой кожей всю промозглость ноябрьской погоды. А ещё поняла, что дура и зря отказалась от помощи Клименко. После стычки с капитаном, руки едва поднимались от боли. В итоге она бросила эту бесполезную затею и решила его дождаться. Все-таки именно он оградил её от бесчестья. Загадочная личность майора назойливой мухой терзала её мозг. Что с ним не так? Почему отношение в этом батальоне разительно отличается от нашего? Они его уважают. На их лицах нет ни тени страха. Чувствуется авторитет командира. И железная дисциплина. Не редко среди солдат ходили слухи, насколько русские страшны своей импровизацией, которая заканчивалась для немцев плачевно. Они глотку готовы порвать друг за друга. Это загадочный русский дух? В то время как у нас сейчас царит анархия в рядах. А ведь изначально мы имели много преимуществ в этой войне. Начиная оружием и заканчивая одеждой. Как быстро госпожа Удача поменяла лагерь. Командиров нет, они под действием первитина, так же как и все остальные солдаты. Жуткая гадость, от которой болела голова и складывалось ощущение, что из тела выкачали все силы, а из души — счастье. Полно иностранцев: итальянцы, турки, беглые поляки, французы, которые с оглядкой смотрят на русских и понимают, что те всерьёз двинулись на Берлин. Нам с детства внушали, что русские зло. Что при любой ситуации изобьют, поколечат. Что они отсталые, нищие и вообще пьянь перекатная, которую не суждено понять. Низшая раса. Их нужно выдавить, как чирий. А этот майор совсем не похож на того, кто хоть отдалённо напоминал тех извергов, о которых нам рассказывали. Может проблема в системе? Ее размышления прервал майор. Он вернулся с какой-то большой коробкой в руках. — Ник, помоги, — тихо позвала Габи, коверкая имя, — у меня сильно дрожат руки, не могу поднять и дотянуться до раны. Он тяжело вздохнул, слышать такую интерпретацию своего имени было в новинку. Майор поставил коробку в угол, рядом с буржуйкой, весело потрескивавшей дровами. — И почему, вы — женщины, такие поперечные? — майор опустился перед ней на колени. Пузырёк с перекисью уже мелькнул в сильной ладони. — Двинься ближе. — Почему поперечные? Габи вплотную к нему подсела, едва не касаясь его плеча головой и робко сняла куртку. Представляя полный обзор своего тела. — Понимаешь же, что нужна помощь и вряд ли сама справишься, но из-за ослиного упрямство все равно будешь делать по-своему, — он открыл колпачок и плеснул на рану. Обожгло нестерпимо. Девушка дернулась. Майор чувствует, как она от боли сжимает его руку и тут же, шипя, упирается лбом в плечо. Шмыгает носом. Снова вздрагивает, ведёт носом по плечу и утыкается в шею. — Если вас мужчин, как вы русские любите говорить: по шерстке гладить, то скучно жить будет. Вдыхает запах уже ставший родным. Именно так она его окрестила в своей голове. Терпкий. До мурашек. Волнующий, с солоноватым привкусом пота. Его тепло лишало её воли. Не смотря на всю свою подготовку, рядом с ним Габи чувствовала себя беззащитной и слабой. И не стыдилась этого. Она готова всю жизнь вот так сидеть рядом с ним, просто чтобы чувствовать его. Чувствовать майора всем своим существом. В голове неразбериха. Все что она хотела ему сказать, неожиданно смешалось в одну кучу. — Лучше? — раздался над ухом шепот. — Да, — так же тихо ответила девушка, едва кивнув. — Второе плечо болит? — Думаю, нет. — Дай посмотрю, — губы майора едва касались уха, отчего у неё мурашки побежали по телу. Клименко отстранился, и Габи сразу ощутила себя потеренной. Что же такое сделал с ней майор за эти несколько совместно проведённых часов, что она так остро стала в нем нуждаться? Николай чувствует девушку всеми фибрами души. Она вражеская, но такая притягательная и…домашняя. Она целиком и полностью в его власти. Он может сделать с ней все, что угодно. И она не будет против. Он видит, что она к нему тянется. Ждет его помощи, прижимается. Но и в обиду себя не даст. Будет сопротивляться до последнего. Он мысленно хмыкнул. И где-то в закромах памяти змеёй заворочились воспоминания. В его мыслях всегда царила только Людмила. Его путеводная звезда, его дом и крепость. Со дня её смерти прошло много времени. А в душе давно поселилась грызущая пустота. Пустота подстегнутая войной. Не будь войны и его Людочка сейчас улыбаясь, встречала бы горячим ужином. А так лежит в сырой земле под Брестом. Чувствуя от снайперши потребность в нем, образ убитой жены стал таять, как первый снег. Габи будто живой водой плеснулась на страдающее сердце, сочившееся чёрным ядом боли. И боль затихает, рождая надежду на будущее. Пусть даже и недалекое. Всего лишь до утра. Он склонился над другим плечом, но там был только красный след. Николай слегка огорчился. Ему нравится трогать её кожу. Ощущать её гладкость. Чувствовать, как под пальцами чужая плоть вздрагивает. В слабом свете керосинки он видел покатые плечи, полную грудь, которую она старается скрыть. И чем ближе Габи к нему пододвигалась, тем явственней он ощущал, как её соски трутся о грубую гимнастерку на плече. Это отвлекало. И возбуждало. Она едва заметно вздрагивает. — Замерзла? — Николай поспешил наложить повязку на раненое плечо, и запахнул куртку. Стремительно убрал от неё руки. Чем она дальше, тем спокойней душа. У него давно не было женщины. Как бы он не понимал, что ей нравится его общество, как бы сам не желал её, никогда не опустится до насилия. Лучший друг — дистанция. — Сядь ближе к печке, быстрее согреешься. — Голова слегка кружится, — посмотрела лукаво. Ей хотелось коснуться его. — Давай помогу. Он осторожно обхватил её за плечи. Взгляд Габи упал на его руки. Крупные, мозолистые с похрустывающими суставами. Но такие желанные. Поднявшись, она в темноте спотыкается и виснет на нем. Клименко в полете ловит куртку и вновь возвращает на дрожащие плечи. Габи замирает, прижавшись щекой к его широкой груди. Поднимает взор и пристально смотрит в глаза. Слышит, как гулко и часто бьётся его сердце под ладонью. Поддаётся соблазну, гладит. Николай смотрит не отрывно. Её рука медленно спускается на пресс. Твёрдый и упругий. Аж под ложечкой засосало. Она не могла вспомнить, когда её последний раз так сильно тянуло к мужчине. И туманило голову только от одного его запаха. «Никогда такого не было, точно знаю, что никогда!» Клименко молчит. Аккуратно придерживает куртку, его ладони покоятся на её плечах. Она сверлит его голубым взором, тянет на дно. Все глубже и глубже. Майор тонет в этой зовущей синиве, где сплошная непроглядная боль. Которую разглядел только сейчас. Хотя есть что-то ещё. До чего стоит добраться. Он чувствует, как её тело вжимается в него и дрожит. Майор устало вздыхает. На миг прикрывает глаза. Что-то не зримо всколыхнулось в груди, и усталость как рукой сняло. Он сдаётся. Спускает тормоза. Она нужна ему. Хочется согреть её и погреться самому в голубом пламени её бездонных глаз. Невесомо гладит её спину. Габи теснее прилипает к нему. Мажет своим бедром по его паху. Желание просыпается, дремлющим зверем. Возбуждение прошивает тело сладким током. Цепляясь за остатки самообладание, он поднимает её лицо за подбородок. Смотрит долго. Внимательно. Словно желая отпечатать навеки. — Осторожней в движениях, иначе будешь жалеть. — Это угроза? — делано удивлённо уточнила Габи. — Предупреждение, — блеск глаз майора завораживал. — А что будет, если не остерегусь? — нарочно медленно ведет бедром, целенаправленно касаясь паха. Её зрачки расширились, она понимает, что влипла. Его тело откликнулось на её телодвижения, и теперь твёрдый член топырит ширинку брюк, упираясь в бедро. Его глаза сузились. Николай наклоняется и шепчет в самые губы: — Делаешь это специально? Ты бесстрашная? — Хочу понять, почему мне рядом с тобой спокойно, — Габи смело смотрит ему в глаза. — Всего лишь понять? — Мне сложно тебе объяснить, но когда ты рядом, я чувствую себя в безопасности. — И все? — он изогнул бровь. — Нет… — Я понял. Его руки с силой прижимают Габи к груди, куртка слетает, как по волшебству. Затаив дыхание, она не сводит с него глаз. Дрожит. Его губы едва касаются её. Сначала мягко, будто пробует на вкус. Медленно ведёт языком по нижней губе. Прижимает зубами. И тут же зализывает укус, отчего её прошибает озноб, но не от холода. Она вздыхает. Закрывает глаза. Дождалась. Его язык властно врывается и сплетается с её. Влажно. Томно. У Габи дух захватывает. «Мм, сладко! Не останавливайся!» Его руки путешествуют по телу. Гладят. Сжимают. Её податливость пробуждает внутри спавший вулкан. Жар несётся по венам, разжигает тлевший огонь в паху. Как давно у него не было секса? Майор словно голодный исследует желанное тело. Осыпает поцелуями лицо. Едва скользит по щеке. Помнит про синяк. Замедляется у мочки уха. Целует. «Люда всегда любила поцелуи здесь». Габи ахает. Майор ловит её удивлённый вздох, чувствует, как она тает в руках, и распаляет его сильней. «Угодил, — мысленно улыбается, — как вы с ней похожи, но что-то в тебе есть другое». Её самое чувствительное место. Никто никогда ни касался её так, как это делает Клименко. На грани удовольствия и щекотки, Габи выгибается. Дыхание учащается. От каждого его поцелуя по коже ползут мурашки, жаркими волнами добираясь в низ живота. Девушка вспыхивает словно спичка. Так приятно. Хочется ещё. Вжимается в его напряжённый пах. Сгребает в кулак гимнастерку на спине. Хочет касаться его тела. Хочет чувствовать его своей кожей. Ближе. Она вдыхает его запах. Запах, который заставляет забыть все кругом. — Нико… — не помня себя шепчет ему в ухо. Он слегка прикусывает мочку. Её ноги подкашиваются. Майор поднимает её на руки и несёт, опрокидывает спиной на расстеленную шинель. Грубая ткань неприятно холодит кожу, но Габи не отвлекается. Тянется к его губам за поцелуем. Николай ощущает, как она мимолетно трётся о его пах. Боже! Она опять это делает! Внутри все жарче разгорается пламя. Он неспеша ведёт руками по телу. Не пропускает ни одной детали. Чувствует пальцами каждый изъян кожи. Каждая родинка, каждый шрам от осколков. Склоняется, целует самый заметный. Хочется взять её прямо сейчас. Тягуче медленно стаскивает её брюки, губами исследуя каждый изгиб. Нежно. Слышит тихий стон в темноте. Смотрит в глаза. Долго. Хочет удостовериться, что перед ним именно немка, а не Людмила. Запоминает каждую черту лица. Останавливает взгляд на губах. Ищущий. Она невольно закусывает губу. Майор властно зарывается лицом между грудей. Не может надышаться ею. Такая манящая. Напряжение в паху нарастает — она должна принадлежать ему. Целует, слегка прикусывая. Не сдержался, оставляет красный след рядом с темным соском. Ласково пересчитывает ребра, улыбается, когда по её телу пробегает дрожь. Дразняще сжимает грудь в ладони и добирается до соска, одновременно обхватывая губами второй. Габи запрокидывает голову, кусает губу. Судорожный стон слетает с пересохших губ. Она вся горит. Томно чертит пальцем узор по его широкой спине. По сильной шее. Запутываясь в завитках на затылке. Тело напряжённо. С каждым новым поцелуем, ей все сложнее и сложнее контролировать себя. Хочется большего. Хочется чувствовать его внутри. Габи прикусывает кожу в вороте гимнастерки, понимая, что ещё немного и скоро будет просить пощады. Она невольно замирает. Не успев перевести дыхание, громко выдыхает: — Mein liben… — по-немецки ему в ухо. Она жмурится, когда его жадные пальцы едва коснулись края белья, сдвигая в сторону. Сдавленный стон огласил землянку. Габи выгибается, открываясь его пальцам, когда шершавая подушечка скользнула по губам, растирая смазку. А второй дразнит клитор едва касаясь. Она срывается. Судорожно шарит ладонями по его телу, неловко дёргает гимнастерку, стремясь стащить её с майора. Он нужен ей. Нужен, как воздух. Прямо сейчас. Она желала этих ощущений всей душой. Этих поцелуев. Этой близости. Габи рывком растегнула верхние пуговицы, но стон срывается не произвольно. Она замирает, его палец проникает внутрь. Так сладко. Инстинктивно сводит бедра, не позволяя его руке ускользнуть. Немка спешно стягивает его ремень и яростно сдирает гимнастерку через голову вместе с майкой. Слышит его тихий шепот: — Какая нетерпеливая! Гладит твёрдые мышцы спины. Прикусывает подбородок, ощущая лёгкую щетину. Так непривычно покалывает губы. Щекочет. Возбуждает. Хочется целовать ещё. Его палец по-хозяйски гладит стенки влагалища, от чего ей хочется получить майора прямо сейчас. Руки дрожат. Габи чувствует, что слишком влажно в низу. Ловко растегивает пуговицы на галифе, шарит в кальсонах и сжимает напряжённый член. Майор глухо стонет ей в шею. Так невыносимо приятно. Находит её губы, впивается яростным поцелуем, её рука скользит по члену к головке, большим пальцем растирает смазку и опять вниз. Его рык заглушает поцелуй. Бельё летит в сторону, и его пальцы сменяются горячим членом. Трётся о клитор, дразнит. Он отрывается от неё, смотрит в глаза, словно ждёт приглашения. Габи выгибается, едва кивает, закрывает глаза и впивается ему в губы. Мгновение, толчок и он внутри. — Ахх! Толчок за толчком уносил Габи куда-то ввысь, порождая мысли, что так хорошо ей ещё никогда не было. Весь её опыт заключался на грубом тискании в эрдгешос казармы после отбоя с сопливым солдатом караула. Ничего кроме боли она не почувствовала. Но Клименко не такой. Ей было с ним надёжно. А сердце екало, что он одинок. Это чувствовалось в его ласках. Так бережно, будто девушка драгоценность: одно неверное движение и разобьётся. Она извивалась, гладила, куда только дотягивались руки. Целовала неистово и страстно. Майор ожил в душе. Что-то было в немке особенного, отчего её хотелось держать при себе. Он знал, что это невозможно, но нутро противилось правилам. Он замедлялся и ускорялся, меняя темп, а она подстраивалась под него, будто чувствовала, что последует дальше. Словно родственная душа. Пара толчков, как Николай ощутил подергивания тела девушки. Её глаза закрыты, и ослабевшая рука соскользнула с шеи. Она ослабла. Будто все тело окутала сладкая усталость. Пара минут и Габи ощутила, как влажное мужское тело придавило её всей тяжестью, а внутри разлилось пульсирующее тепло. Как сладко и тепло! — мгновение и Габи засопела. Спустя полчаса немка открыла глаза, сонно понимая, что Николай похрапывает, но крепко её обнимает. От горячего тела майора под шинелью было не продохнуть. Будто печку обнимаешь. Повернувшись на бок и подперев щеку, она разглядывала мужественное лицо Николая и осторожно, чтобы не разбудить, водила пальцем по его груди. Почему мне так неуютно в своих войсках, и почему так тепло и безопасно рядом с этим русским? Почему душа парит только от одного его взгляда? Такого тёплого и надёжного. Почему от его присутствия я волнуюсь? Почему веду себя глупо и необдуманно? Ведь при другой обстановке со мной такого не случилось. Габи понимала, что утром Коля снова отправится на передовую. И уже не её пуля может в него попасть. Что она могла? Она хотела остаться с ним. Закрыть своим «Маузером» его спину. Только, чтобы был рядом и никуда не ушёл. Она не готова его отпустить. Только не сейчас. Её одолевал страх, что он скажет на это её решение? Вдруг подумает, что она с лёгкостью может предать? Испытывая неловкость от этих мыслей, она поёрзала, удобней укладывая голову у него на груди. — Я хочу остаться с тобой, — осмелев, произнесла скороговоркой и затаила дыхание в ожидание. Она поняла, что разбудила его. — Это не возможно, — прозвучал сонный, но категорический ответ. — Габи, ты — вражеский снайпер. Я не могу тебя таскать с собой, это во-первых; во-вторых такие вопросы решает начальник штаба; в-третьих в качестве кого ты хочешь тут остаться? — Снайпера. Лучше меня вам не найти. — Закрой мою спину, Маузер, — иронично хмыкнул майор, зевая. — То что наших ты хорошо пощелкала, это верно. Но ты ведь понимаешь, если попадёшь обратно к своим, то пойдёшь под трибунал за измену Родине. В лучшем случае сядешь в тюрьму, в худшем отправят к праотцам. — Посмотри на нас, — она надулась, — вы идёте на Берлин, почти не встречая сопротивления. О чем ты говоришь? О каком трибунале? Я думаю, мы уже проиграли эту войну.