Горе ты

– Подбросить до дома? Саша остановился, наматывая шарф так, что осталось видно только одни глаза из-под капюшона. – Что? – Спрашиваю: до дома подбросить? Я на машине сегодня, – Леша нагнал его в два широких шага, широкой же ладонью опускаясь на куртку где-то между лопаток. Прикосновение вынудило ускориться, уводя куда-то влево, и вот Саша уже сам не заметил, как оказался перед блестящей желтой Шевроле Камаро. Нет, он слышал. Конечно, слышал, парни только так об этом шутили, но одно дело – знать, а другое видеть вот прям н а с т о я щ е е. Леша улыбался, стоя в распахнутой кожанке, будто на дворе не грозилось ударить морозом. Будь у Саши такая тачка, он бы, конечно, тоже так ходил. А не на метро ездил. До которого топать было все добрые двадцать минут, по мокрой слякоти и мокрому снегу за шиворот, и летние кроссовки маршрут никак не скрашивали. – Ладно, – он сдался даже без особой внутренней борьбы, слишком предвкушая теплый салон, наверняка пахнущий кожей и какой-нибудь сладкой елочкой. Леша перед ним даже дверь открыл, заставив закатить глаза. Внутри и правда очень приятно пахло, но больше, конечно, самим Лешей: горечь травостоя, полыни, подсохшей на солнце. «Травкой пахну», – любил он сам пошутить, весело щуря острые, как бритва, глаза. Саша находил этот запах слишком сильным, сладким и душным, терпко оседающим где-то на задней стенке глотки. Ощущение не смывалось, не проглатывалось – и даже вода не всегда помогала. Правильно считали, что чем человек пахнет – тем он и является. Он скромно пристегнулся, укладывая рюкзак на колени и пытаясь как-то раскрутить все то, что успел до этого с шарфом накрутить, путаясь и в ремне, и в шарфе, и каким-то образом в лямке сумки; в итоге психанул с сжатым смущенным шипением и сдался под искренний, ничем не скрытый лешин смех. – Горе ты, Господи, – рюкзак у него отобрали, бросая на заднее сиденье, ремень отстегнули и неожиданно оказались очень близко, разматывая шерстяной клубок, мало походящий на то, чем тот был изначально. Неловкий смех встал в сведенном спазмом горле, давая голосу петуха, хотя он даже ничего говорить-то и не планировал. Холодные глаза смотрели колючими снежинками; и хорошо, что щеки раскраснелись только от духоты в машине. Рука дернулась, повинуясь какому-то первичному импульсу, прошедшему через спиной мозг кратчайшим путем: отодвинуться, оттолкнуть, раскрытой ладонью вжаться в твердую, чертовски горячую грудь, до жжения, колкими ожогами по коже – на дворе стылый декабрь, Леш, и все равно, – так не-удачно попадая под раскрытый отворот куртки. Саша хотел бы выколоть себе глаза, чтобы не видеть кривую улыбку, резко изломившую его лицо, изменившую знакомые черты и нагнавшую тень на лоб и скулы – не страшно, но – опасно, жадно, голодно. Через секунду наваждение пропало, растворяясь в шуме отъезжающей с парковки машины. Шарф остался лежать на плечах, и свет фар перетекал по фигуре Леши, уже отстранившегося и спокойно заводящего мотор. «Какого, блять, черта?» – вопрос самому себе, без какой-либо надежды на ответ. «Что только что вообще произошло?» – глухим быстрым набатом сердечных ударов под самой челюстью; руку пекло так, словно он сунул ее в ароматные кусты крапивы, и луговая сладость осталась в голове чертовой висящей елочкой, кружа мысли. Он сжал ладонь между бедер, отворачиваясь к окну, стараясь вслушиваться в неразборчивую тихую музыку, а не в кричащее собственное сознание, не понимающее, как ему на все это реагировать. У Леши такой проблемы явно не было. Пальцы отбивали незамысловатый ритм по рулю, фонари однотипно, через равные промежутки освещали спокойное расслабленное лицо. Стало попроще, сразу как-то и непонятно: чего только испугался? Леха же, Господи, безобидный. Свой. Только на вид гопник гопником, а в душе книжки любил, двери перед девушками открывал, и вообще рыцарь на чахленькой кляче. Дыхание постепенно выравнялось, успокоилось, взгляд потупился, размываясь: тепло, мерно гудело сидение, музыка едва мурлыкала, и тяжелая ночь своей синевой – убаюкивали. – Пристегнись, – тихий голос вырвал его из дремы; впереди неясно маячил красный светофор. – Что? – Тугой ты сегодня какой, – ему нежно засмеялись в ответ, – Устал так, Санечка? Пристегнись. Мне-то похуй, но ты, вроде, принципиальный по таким вопросам. Правда пристегнуться забыл. Обратно, в смысле. После того, как на него Леша со своей странной собственнической заботой обрушился, внося хаос в мысли и заставляя внутренне дрожать от напряжения и опасливого ожидания. У него бывало. Тревога. И триггеры – всегда разные. Никто же не виноват в том, что у него крыша подтекала, и с альфами наедине он находиться не любил, какими бы эти альфы вроде бы хорошими ни были. Замок ремня оглушительно щелкнул в тишине. – Нормально все? – спросили у него будто правда обеспокоенно. Никакой зловещей тени на лице Леши больше не было – дурак мнительный, с другом же едешь, не чужой, – и улыбка тоже светилась мягко так, участливо, неловко немного. Саша неуверенно растянул губы в ответ и кивнул. Не нормально. Но ничего особенного. – Странный ты, – попытки вывести его на разговор все не прекращались, – На съемках тоже отмалчивался. Случилось что-то? Твердые пальцы мазнули по бедру в попытке привлечь внимание – просто привлечь внимание, просто похлопать, не задерживаясь, не лапая, – но он все равно дернулся, разом сдвигаясь вбок, ближе к двери, натягивая ремень, как поводок; тонкий край болезненно впивался в кожу на шее. Да что с н и м такое? Саша сглотнул, не понимая своих реакций, этого иррационального испуга, выброшенного как красный – белый – флаг. Да Леха его всегда трогал. Постоянно. Он всех трогал, кто ему нравился, метил «свое»: друзей, приятелей, девушку свою – у него такая потребность была, симпатию через тактильность выражать. Все давно привыкли, смирились, даже сам Саша, плохо переносящий чужие прикосновения – принимал, позволяя иногда хватать за руки и обнимать, утыкая лицом в грудь. Тяжелая дружеская доля рядом с Лешей – терпеть его океан заботы. И почему сейчас все воспринималось иначе – не укладывалось в голове. – Эй, эй, Сань, ты чего? – Нормально. Нормально, прости, не знаю... Машина резко свернула в какой-то двор, останавливаясь на въезде; от остановки сильно дернуло вперед, едва не прикладывая о приборную панель, ремень снова болезненно прорезал кожу в распахнутом вороте – коротко, удушливо, и от выброса адреналина легкие на секунду перехватило, чтобы сразу же наполнить огромным количеством кислорода, от которого сознание замутило, закружилось. – Леш. Нам же не в одну сторону, – внезапно понял он, внутренне подбираясь. – Зачем ты предложил меня подвезти? – Поговорить хотел. Саша взглянул на него с острым неверием. – Правда, – выдохнул Леша сжато, нехотя, растирая лицо руками, выключил фары, оставляя машину работать вхолостую. – Чего ты колючий такой? Течка, что ли, скоро? Неловкая шутка повисла скрежетом по оконному стеклу, заставляя их синхронно сморщиться: будто хуже фразы для ситуации и придумать было нельзя. Что-то тяжело перекатывалось внутри грохотом падающих камней – оползень из чувств, сорвавшийся от оглушительной дрожи напряжения, этой опасливой, внимательной настороженности – диким зверем подняв уши и замерев. «Леша был о п а с н ы м», – огромной сиреной выло в голове, освещая закоулки мыслей ярким красным аварийным светом. Саша поджал губы, не позволяя странному, инстинктивному чувству взять верх. Они не животные. И Леша – тоже, каким бы патриархальным идиотом порой ни был, он все равно – хороший человек. Ему можно было доверять. – Извини, – выдохнул тот в свои же ладони, отчего звук приглушался до невнятного, гудящего. Он нервным движением пригладил короткие волосы, пальцы продолжили перебирать по обивке руля уже под тишину – музыку тот давно выключил, погружая их в какую-то невнятную, маятную атмосферу. Словно с мыслями собирался. Готовился к чему-то. – Я с Ксюшей расстался. – Опять? – вырвался нервный смешок. – Нет. Теперь насовсем. Расстался, в смысле. Предложение хотел делать, но... В общем, хорошо, что не успел, – в темноте совсем не было видно его глаз, но он почему-то все равно видел их лихорадочный блеск, устремленный в темноту маленького двора с высокими липами, скрывающими машину от любопытных посторонних. Никаких слов на ответ не находилось: проявить сочувствие? поздравить? Да у них с Ксюшей были настолько странные истеричные отношения, что реакцию Леши на расставание предугадать не получалось. Расстроенным тот не выглядел. Веселым – тоже. Скорее тяжело-задумчивым, нервным, подавленным. Губы кусал. Саша его за все время знакомства в такой тихой панике еще никогда не видел, а бывало всякое. Оттого и напрягался все сильнее, очень жалея, что все вещи валялись сзади – просто так не дотянешься. – Жаль, что так получилось, – он постарался быть искренним, контролируя интонации ломающегося голоса и заведомо оказываясь в проигрышной ситуации, которая все равно никуда не привела. Леша слишком глубоко погрузился в свои переживая, чтобы вообще обращать внимание на какие-то там внешние долгополовские раздражители; и отсутствие необходимости поддерживать уже немного, но освобождало от груза под сердцем, тянущего его в ноги. Шумный вдох мурашками откликнулся под душной курткой, смешиваясь с липким холодным потом на пояснице, – так судорожно и глубоко вдыхали перед прыжком в ледяную воду, и почему-то Саше совсем не хотелось оказаться утянутым в прорубь за компанию. – Ты мне нравишься, Сань. Давно уже. Вот же блять. Блять! Он задавил мычащий, ноющий стон: опять, опять, опять, зачем ты это сказал, зачем это было нужно, все и так знали, зачем произносить вслух то, что и так понятно. Пока не сказал, не произнес – не считается. Можно притвориться, что ничего нет, игнорировать все взгляды, все прикосновения, самого себя так успешно убеждать, что – показалось, почудилось, все хорошо. – Не надо, – слабо и тихо попросил он не продолжать, с невероятным слепым интересом поддевая вспоротый неудачно карман на куртке. Лишь бы не смотреть, не встречаться со жгучим взглядом, потому что знал ведь – не выдержит, сломается, как обычно продавится под лешиным напором. Он никогда не умел противостоять в открытую, и со времен школы это не приносило особых проблем, но – не с этим человеком почему-то. Для него совершенно нормально было перебить, рявкнуть, схватить за руку, приказать; не-шутливо, не-серьезно – ему подыгрывали, его посылали, и будто только один Саша правда ничего не мог противопоставить этой силе. Кроме своего вынужденного подчинения. Но никогда Леша не делал ничего такого, чтобы его бояться. Саша с замиранием сердца пережил обжигающе ласковое, мучительное прикосновение к запястью, на котором медленно сомкнулись пальцы. Нет. Нет, пожалуйста, Леш, пожалуйста, нет, нетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнет – Ты сам говорил, у тебя ведь свободные отношения, – все это было выверенными, тщательно обдуманными словами, не прямо от сердца заполошным сбивчивым шепотом – и на том спасибо, иначе бы он прямо здесь и расплакался от смеси страха, жалости (к себе, к Леше, к миру этому неправильному), от иголок, больно-больно врезающихся в сердце – расплакался. Так сладко было обманываться, доверять, пусть и не полностью, всегда с оглядкой – он стреляный, он ученный, он не дурак. Дружба между альфой и омегой – это глупость такая сахарная, ватой липнущая к влажным детским пальцам. – Может?.. – Нет, – не дал ему закончить Саша, быстро отнимая руку и обхватывая тянущее пекущим, раздраженным чувством запястье своей рукой – смыть, стереть, словно залипая в этом приторном сиропе, стекающем с розовых очков. Не стеклами внутрь – так сразу осколками по венам, чтобы урок усвоился. – Саш. Саша, Санечка, чего ты там в угол забился, будто я тебя бить собрался? Ты хоть посмотри на меня. Сань, пожалуйста. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, просто заткнись». – По-человечески ведь прошу. Слабый, слабый, бесполезный, ничтожество, и ничего в нем не было: ни стержня, ни веры – ни в себя, ни во что теперь веры не было. Он оторвал взгляд от перьев рассеченной ткани и перевел его чуть выше лешиного плеча, в уже различимую тьму за окном. – В глаза, Саш, – теплая мягкость ощущалась пуховым одеялом на чертовом металлическом столе – двойное, тройное дно; и так жарко было в машине, что пальцы дрожали от холода. Он же понимал, к чему все шло. Понимал, что должно было случиться. Серые стылые глаза смотрели питерским низким небом – какие тут Кузьминки, когда от человека несло этой каналовой сыростью и превосходством. Он понимал. Понимал. А толку? Все равно позволил быстрому течению реки подхватить себя, прибивая к лешиной груди, как к скалам, и точно так же – как воду – разбивая мутной заливной пеной, пока сухие губы укрывали колючими поцелуями – шерстяным пледом в крупную клеточку. Дышать в крохотном промежутке между их лицами было категорически нечем, дыхания смешивались: его вдох – его выдох. Полынь абсентом обжигала горло, призрачной сладостью оседая на языке. – Отвези меня домой, – он сломанно взмолился, жмурясь от жесткого пальца, мажущего по уголку потрескавшегося рта. Горящими ветками – ладони под свитером, пальцы – красным углем черные прописи по решетке ребер, как по разлиновке школьной тетради. Леша гнул его, отбирая воздух, и почему, почему, почему он... Рука вспорхнула на щеку, царапаясь о щетину, пытаясь оттолкнуть, но лишь замирая там под чередой быстрых, теплых поцелуев. – Давай попробуем. Просто попробуем, не получится – ладно, ничего, – Леша даже не говорил – урчал, тихо, с трудом выдавливая слова, передавая их вибрацией в том месте, где пребольно касался своими обветренными острыми губами. «Гигиеничку бы ему подарить», – мелькнула умирающая мысль, заваленная под толщей отрешенного, апатичного сознания. Механизм психологической защиты, Саша, он же, читал. Но все равно ненавидел себя в такие моменты за тотальное жертвенное бездействие. Он судорожно мотнул головой в подставленное плечо, отказываясь, не соглашаясь, цепляясь скрюченными пальцами за дурацкую кожанку и чутко, по-кроличьи подрагивая в окольцовывающих объятьях. – Можно тебя поцеловать? «Нельзя». «Нет, Леш, мы не будем пробовать». «Меня не привлекают альфы, Леш». Саша честно старался. И почти искренне удивился, словно проигрывая спор с самим собой, когда сладость прелой листвы забила нос и горло – горькая. Трещинка в уголке рта загорелась зудом, металлом, передаваясь на языки. Целоваться с Лешей было тем же самым, что облизывать лезвие ножа.