Душки, эх, душки....

Антон коротко вздыхает и молча растирает затекшие запястья и мышцы.         — Давай обработаем?         Олежа автоматически достает из прикроватной тумбочки перекись и вату.         — Солнце, успокойся, это просто ссадина.         Всегда срабатывает. Безотказный прием. Олежа после слова "солнце" замирает, краснеет, тушуется как-то. "Стоп-слово", как однажды сам Олежа пошутил.         — Олеж, положи это, пожалуйста.         Душнов слушается. Он откладывает бутылек с перекисью и кусочек ваты куда-то на тумбочку и смотрит на разводы кроваво-красной помады на чужом лице.         — Иди сюда.         Такому бархатному, бесконечно нежному голосу сложно не повиноваться.     Душнов подходит к Антону и смотрит сверху вниз. Чужие глаза горят янтарным огнем. Он не обжигает - только греет.         — Что случилось?         — Я люблю тебя.         Перебивает. Впервые в жизни. И притягивает хрупкое бледное тело Душнова к себе, утыкаясь носом в ткань его футболки куда-то в живот. Олежа сначала дегается, а потом улыбается бесконечно нежной, светлой  улыбкой и зарывает пальцы в чужих волосах, поглаживая, делясь теплом и лаской.         — Футболку испачкал.         — Куплю новую, плевать         Олежа смеётся и выскальзывает из кольца чужих рук вниз. Он теперь на одном уровне с Антоном. Тот смотрит непонимающе а Олежа только снова улыбается. И целует. В размазанную границу маски где-то возле скулы, в висок, в щеку, на секунду отстраняется и припадает своими губами к его. Антон медлит, будто боится Олежу спугнуть. А  потом одной  рукой накрывает его лопатки и тянет на себя, роняя на кровать. Олежа отстраняется и кладет голову на грудь Звёздочкина. Сердце так спокойно бьётся. Антон наконец-то дома.