Alarm.

Опять. Каждый раз, когда в жизни что-то снова происходит так, как раньше, возможно, на душе становится радостно. Только вот не всегда. Например, когда мы со стоном выдыхаем и готовимся к худшим минутам нашей жизни. Может, и неделям. Каждый раз, когда он проезжает по улицам в автобусе, смотрит по сторонам — на серые деревья, чьи коричневые ствол и ветки больше выглядят чёрными нитями, что полосуют серое небо; на реку, которая манит своей холодной водой и песком. То ли из-за состояния, в котором он плавает уже больше двух лет, то ли по правде всё вокруг застывшее. Серое. Мёртвое. Сейчас он стоит на балконе. Почему не вышел на балкон своей квартиры сам не знает. Но сейчас ему всё равно, потому что единственное, о чём он сейчас может думать, так это то, что всё начинается снова. Он чувствует слабость, усталость и ещё злость. Из-за этого мужчина путает руку в карманах своей ветровки, быстро обнаружив искомое. Внутри пачки находятся две сигареты и подаренная зажигалка. Неспешно закатывает рукав на правой руке и после кладёт сигарету в рот, накрывает зажигалку рукой, чтобы ветер не потушил огонь раньше, чем нужно. Как же временами всё достаёт до крайности, что терпеть становится невыносимо. Хочется лишь запереться дома, закрыть рот, уши, глаза и ждать. Чего ждать? Когда это отступит, перестанет сковывать и сжимать горло так сильно, что не вдохнуть. От этого ещё тяжелее. Парень вертит в руке сигарету и думает о том, что нет, по ощущениям этот кошмар будет длится вечность, не меньше. А пока его сопровождают мысли по типу «Как не спрыгнуть с этого балкона», что тянутся вместе шлейфом дыма от его дорогих немецких сигарет, позади что-то шумит. Чимин как-то слишком резко дёргается, из-за чего пепел практически падает с кончика сигареты полностью. И пока он восстанавливает дыхание от лёгкого испуга, из-за которого сердце совершило переворот и встало на место, но тормозить гулкое биение где-то у Чимина в висках пока не планировало, послышались шаги. Тихие, ленивые — аналитик в голове подозрительно затих, надумывая в своей голове сотню вариантов, кто прямо сейчас находится за его спиной и что он делает на общем балконе в такую рань. Ладно Чимин тут с налётом депрессии ловит момент от бессмысленности своего существования, но неужели ещё кто-то в этом доме такой же? Поворачивает голову он медленно, замечает стоящую неподалёку от обшарпанного стола с куском клеёнки поверх фигуру, что тихо направляется на балкон. И это смутно напоминает фильм ужасов, где эта фигура какой-нибудь персонаж, который пришёл убить главного героя (на данный момент в лице Чимина), а главный герой не знает, как спастись от него и решает убежать наверх, загоняя себя в ловушку. Только вот реальность разбивается об этот выдуманный образ в голове Чимина, когда он видит парня, по лицу можно сказать, своего ровесника, может, даже младше. И на данный момент на маньяка-убийцу больше похож Чимин — волосы всколоченные, наверняка завились от такой влажности, раз туман так накрывает город уже вторую неделю, смотрит затравленным взглядом и молчит, сжав челюсть. Сейчас ноябрь, рассвет почти, шесть тринадцать на часах, что надоедливо тикают аккурат на том раздолбанном столе, на который Пак опустил взгляд и смотрел в упор с полминуты, незаметно улетев в себя. Со стороны послышалась тихая ругань, а после тяжелый выдох, будто человек, испустивший его, носит на своих плечах все человеческие страдания. И Чимин его понимает, может, чуть больше, чем кто-либо. Шаги направляются в его сторону, шурша вместе с тканью накинутой куртки. Чимин понимает, что этот человек не видел его, когда натыкается на удивлённый взгляд распахнутых глаз, но молчит, а после нерешительно шагает в сторону перил балкона. Плюс пять, кожа тотчас покрывается мурашками из-за холода; но они оба молчат, не зная, с чего начать. И нужно ли вообще начинать? Чимин знает одно — он уже покурил, одиночеством и внутренним чувством своей ненужности даже самому себе вдоволь наелся, даже подавился несколько раз, но домой в тепло не спешил от слова совсем. Наблюдал, как этот незнакомец, очевидно, забив на присутствие человека, снова начал рыскать тёмными глазами по всему периметру балкона. Язык чесался желанием что-то сказать, но Пак держался. Теребил почти пустую пачку сигарет в своём кармане, да стоял прибитым к полу. Но стоило только услышать тихое «вот сука…», как он ненавязчиво произнёс, будто мысль вслух: — Что-то потеряли? На него посмотрели. Осознанно, с мелькнувшим на самой глубине интересом, но взгляд тот быстро отвёл, а спустя еще секунд двадцать так и вовсе прикрыл глаза и облокотился на перила рядом с заинтересованно склонившим голову Чимином. Спину холодил металл, но благодаря этому куску балки они еще не в свободном полёте с седьмого этажа богом забытого жилого дома. И нам том, как говорится, спасибо. Пак хмыкнул от своих мыслей и, видимо, выбил из мыслей своего молчаливого собеседника. — Шпана сигареты все украла. Вот же дети, — сквозь зубы отвечает он, ну а что, утро начинается с откровений. Тот откровенно злится, Чимин видит это. Понимает, как иногда хочется, но что-то обязательно идёт не так, как задумано. Кого бы это не разозлило? Пак с интересом осматривает шахматную плитку, которой уложен пол, на волны, нарисованные кем-то на стене и после в его голове что-то щёлкает. Он находит в кармане пачку быстрее, чем хотел бы этого. Смотрит, как человек перед ним отталкивается от перил, собираясь, видимо, уходить. Чимин не может позволить этому случится. Парень перед ним явно в замешательстве, но пачку с последней сигаретой забирает, зажигает, задумчиво затягивается и смотрит вперед, в туман таких же домов, а затем взгляд резко натыкается на Чимина, что замер и не мешал тому наслаждаться происходящим, если от этого удовольствие можно получить, конечно. Очень маловероятно, но возможно. Вокруг всё также серо, только еще и синий добавляется от того, что скоро уже солнце поднимется, но всё равно будет облаками серыми закрыто. Но пока всё будто обволакивают сумерки, а Чимин чувствует, как расслабляются его плечи. Он не говорит «спасибо». Это «спасибо» в слегка повернутом к нему теле, в расслабленных плечах и мягкому выдоху, который сопровождается глубокими и медленными затяжками. Чимин принимает своеобразную благодарность, переваривает в голове что-то своё и возвращается мыслями к стоящему рядом. Рассматривает лицо, а именно — внимательно скользящие глаза, что слегка щурятся, возможно, от неприятного жжения, запаха дыма, сухости, недосыпа — вариантов предостаточно, которые ловят каждое движение ветра. Длинные пальцы медленно подносят ко рту уже наполовину скуренную палочку табака, что горечью остается на губах. — Спасибо, — доносится до его ушей чёткое. Чимин, не ждавший ничего, слегка приподнимает брови, а после слабо улыбается и машет рукой. — Пустяки, — он поднимает глаза и сталкивается с ним взглядом снова; они отворачиваются почти одновременно, только последний с некоторым опозданием, а после задумчиво продолжает смахивать пепел прямо с самого балкона. — Мне даже друзья не отдают последнюю, — летит следом. — Я не настолько принципиален, — не задумываясь отвечает Чимин, смотрит вниз, на фонари, блестящие в сизом тумане. — Да неужели? — в голосе слышен откроенный смешок, Чимин взгляд тупит несколько секунд, а после мечет глазами в того, кто уже ждёт этого. Они цепляются невидимыми молниями, никто не думает отступать. — Не верите? — спрашивает Чимин, засунув руки в карманы глубже, человек перед ним теребит в руке отданную зажигалку. — С чего бы мне вам не верить? — у того губы бледные, которые тот кусает вечно — видно по неравномерному цвету и слезающей коже, растягиваются в улыбке совершенно безобидной. Чимин щурится. Хочет обозвать его как-нибудь в своей голове, но держится, ухмыляется тоже. — Слышу в вашем голосе, что не верите. — Ох, я что, встретил человека с острым восприятием действительности? — Чимин на это хмурит брови. — Не думаю, что это так называется. Мужчина перед ним делает последнюю затяжку, бросает в пепельницу остаток и Чимину: — Узнаете — расскажите. Уходит. Чимин смотрит на часы в своём телефоне и думает, что пора пойти домой и снова окунуться поздним утром в бессмысленность своей серой жизни. Но встреча с этим… Пак не знает, как назвать это знакомство, но знает, что должен будет найти его ещё раз. Потому что зажигалка ушла вместе с шуршащей курткой. Весь день было холодно — ветер ревел недовольно и будто с болью, срывая с деревьев остатки листьев, шарфы с шей и зонты из ослабевших рук. Чимин смотрел в окно, на бегущих по своим делам людей, виноградный чай цедил, да усмехался. Сейчас если холодно, щёки саднит мороз, то что будет дальше? Кто-то возможно сегодня оделся не по погоде и проклинал самого себя за то, что не посмотрел прогноз утром за чашкой чая. Со всеми бывает. Чимин и сам ходит по квартире в старых чёрных штанах и свитере в полоску. Полоски красивые — глубокий изумрудный, бордовый и кремовый, сам свитер вязаный, в нём тепло, что пробивает на слабую улыбку. Сейчас такое время, когда хочется только лежать и смотреть в потолок. Он зевает, ложится в кровать, мечтает уснуть, но не может и глаз сомкнуть — внутри растёт тревога, которая заставляет сердце биться в голове и горле, неприятный пульс бьёт беспорядочно в груди и Чимин уже выть хочет от того, что лежит каждую ночь, прерываясь на очень чуткий сон от истощения. Тревожность. Отвратительное состояние наряду с бессонницей. Пак на износ работает, все силы из себя выжимает, не пьёт ни чай зелёный, ни кофе, потому что нельзя. Ни за что, этот кофе может устроить ему незабываемую паническую атаку, от которой неизвестно сколько отходить. Его шантажом не заставишь выпить эту кофеиновую дрянь. Правда, ему ни горячо, ни холодно от растворимого, но он такой отвратительный на вкус, что его Чимин избегает, возможно, чуть больше обычного. Сейчас он хотел просто лечь и уснуть, но уставился в потолок и чувствовал, как жжёт глаза, как будто в них добрый килограмм песка. Поэтому Чимин решил, что пойти сейчас покурить будет хорошей идеей. Он не особо старался над тем, как выглядит — натянул кроссовки и накинул широкую парку, пошаркал ногами мимо соседских квартир. Ранним утром тихо, как в заброшенных домах, из-за чего чиминовы шаги прекрасно слышны — бьются эхом о стены. Он уверен, что люди, которые сейчас не спят, слышат кашель, он глушит его в кулаке и выходит на балкон, доставая новую пачку. Его друг кажется ограбил целый завод, раз он столько дорогого табака ему привёз. И как он вообще договорился в аэропорту? Но Тэхён молчит партизаном и только улыбку невинную строит, мол, да ладно тебе, кури и умирай внутри молча, твои проблемы. Чимин хмыкает, замечает на столе записку. Любопытство берёт вверх, он подходит и переворачивает клочок бумаги, думает, что там просто расписывали ручку — у них на этаже есть дедушка, который в районе шести-семи вечера смотрит на дороги и гадает кроссворд. Его брови летят вверх, прячутся под светлыми волосами, когда на бумажке написано:

«Купить: сметаны на завтрак Круассаны с шоколадом… три банана…»

Всего лишь список покупок, написанный размашистым почерком. Пак резко вспоминает, что зажигалку его загадочный сосед забрал с собой. И он уже разворачивается, чтобы пойти за спичками, которые должны были остаться в кухне. Он помнит, что пил чай и бросил их на стол минут тридцать с лишним назад… Улетая в свои мысли быстро и стремительно, Чимин почти сталкивается с кем-то нос к носу. Черты лица узнаются за считанные секунды, Пак смотрит в такие же сияющие испугом глаза. — Чёрт, напугал, — первым подаёт голос стоящий, обходя Чимина и усаживаясь на оставленный здесь стул. — Ты меня тоже, — выдыхает Чимин и разворачивается к нему, сунув руки в карманы. — Кто так бесшумно ходит? — Зато ты топаешь, как слон, я из своей квартиры слышал даже то, как ты кашлянул, — бормочет парень, а после впивается взглядом в его лицо, — это ты был? Ну, я так и знал. Чимин не помнит, начали они в прошлый раз говорить на «ты», но вроде бы речь об этом не заходила. Никакая мысль в голову насчёт его прозвища не приходила, поэтому спустя слегка затянувшееся молчание он произносит, отходя от входа на балкон: — Как тебя зовут? — он смотрит на парня перед собой, наблюдает, как тот достаёт из пачки сигарету, зажимает между губ фильтр и после поднимает на него взгляд. Вытаскивает её, чтобы ответить: — Юнги, — Чимин мычит, уже хочет назвать своё имя, но замечает в руке знакомую зажигалку, тут же меняясь в лице. Парень же замечает это и поднимает взгляд на протянувшего руку Чимина. Губы его изгибаются в улыбке, которую он всеми силами пытается скрыть, но смешок всё-таки срывается. — Да брось, это просто зажигалка, — Чимин губы поджимает, но остаётся с протянутой рукой. Тот тянет в ответ свою и интересуется: — Может, моей зажжёшь? — Пак устало машет головой и опускает руку, засунув в карман. Осматривается по сторонам, распрямляет уставшие плечи, рукой привычно откидывает упавшие волосы. Юнги же зажимает губами фильтр и прикуривает. Кладёт на стол позади. Впрочем, она там надолго не задерживается. — А говорил, что не принципиальный, — Чимин глаза опускает и смотрит несколько мгновений, прежде чем засунуть зажигалку в один из карманов своих штанов; ставит ногу чуть вперед. Покачивается на встречном ветру, будто в такт и после произносит, взглядом очерчивая бледное лицо Юнги: — Чимин. Юнги что-то говорит, но Чимин не разбирает его тихого шёпота. Фильтр слегка мокнет, когда он сжимает его во рту слишком долго, но всё равно не отворачивается от неразговорчивого собеседника. Задумчиво смотрит на его профиль и растущие вниз ресницы, которые только слегка закручиваются на концах. Взгляд невольно ползёт дальше, на растянутую кофту, низ которой выглядывает из-под большой черной куртки, которая явно больше, чем сам Юнги. Его имя такой красивое. Чимин ловит себя на том, что про себя уже сотни раз повторил его, будто бы пробуя, как оно звучит. Звучит приятно. Он хочет сказать его вслух, но не знает, что спросить, поэтому просто молчит. Сбрасывает пепел в пепельницу, стоящую на столе, а после: — Юнги, — он говорит это раньше, чем успевает подумать. Юнги мычит, смотрит вперёд, вздёрнутым подбородком показывает, что слушает. Чимин губы поджимает и смотрит чуть влево, на распахнутую дверь. Отчего-то хочется её закрыть, что бы никто не слышал их. — Часто здесь бываешь? — Чимин недолго молчит, Юнги отвечает почти сразу: — В последнее время зачастил, — уклончиво отвечает Юнги. Или так кажется самому Паку. Однако, он продолжает: — А ты? — Каждое утро, — легко отвечает Чимин, пока его волосы треплет встречный вечер. Он стоит статуей, поглощенный слишком в свои мысли и чувства, которые неожиданно становятся острее, будто пробуждаются от сна, в котором были. Он снова бросает взгляд на сидящего человека, позволив себе рассмотреть более детально. Кофта его больше похожа на синий широко вязаный свитер в чёрную полоску. Или чёрный в синюю… — Неужели тебе так рано вставать на работу? — Юнги всё-таки поворачивается. И неосознанно замирает. Чимин выглядит отрешённо. Взгляд у него затравленный, волосы спутанные и серые. В предрассветном свете его лицо отдаёт синевой, что делает его ещё более грустным. Но, несмотря на то, что его губы сухие и слегка треснутые, Юнги запоздало понимает, что слишком долго смотрит. Он в первый раз встретился с Чимином три дня назад, таким же ранним утром, как сейчас. Мин не надеялся больше с ним пересечься, но, услышав шаги, что направляются в противоположную от выхода сторону, отчего-то взволновался. Накинул дутую куртку, оставив незаконченный текст на включенном компьютере, даже не сохранил, надеется, что не выключится, пока он тут сидит, но даже если и выключится, то чёрт с ним. Чимин выбрасывает недокуренную сигарету и не знает даже, что и спросить. Хочет узнать, почему Юнги не спит в такое время, почему выглядит таким уставшим и по каким причинам не отдыхает. Почему от него пахнет цветами, что странно, душистыми, живыми, почему у него шнурок на куртке болтается один ниже другого. Но всё это кажется слишком личным, откровенным для людей, который на вторую встречу узнали только имена друг друга. — Нет, просто… я люблю утро, наверное, — Чимин утро правда любит. Он вечера ненавидит. Их переживать с каждым днём становится всё труднее. Возможно поэтому он просыпается спустя три часа смутного сна, когда за окном уже глубокая ночь. Лето он любит больше — на улице не так темно, как сейчас, в конце ноября, когда темно так, что неуютно становится. — Ммм, — больше они ничего не говорят. Сидят молча, делят одиночество на двоих. Чимин думает, что пора принять душ, чтобы смыть эту тяжелую неделю, а потом выпить снотворного и впервые за эти дни нормально поспать, пусть хоть и так. Юнги думает, что хочет бананов. Или яблок. Язык чешется от желания поесть чего-то цитрусового. Он думает, что нужно сходить в магазин, смотрит на светло-синее утреннее небо, покрытое туманом, вспоминает что в паре домов есть круглосуточный магазин и после почему-то поворачивается на молчащего Пака. — Не хочешь прогуляться? — Чимин поднимает брови, у него под рукой нет часов, чтобы посмотреть который час вообще, смотрит вниз и спрашивает: — Сейчас? — Юнги кивает, тянет губы в подобие улыбки, не поднимая уголки губ. Такой вариант улыбки весьма странный, но выглядит мило. Пак ещё немного молчит, а после кивает. — Куда тебе нужно? — В магазин, я дико хочу клубнику и бананы, — Юнги поднимается с места и выходит с балкона, оставляя Чимина одного. — И где он собрался искать в такую рань бананы… — бурчит тот, догоняя довольно шустрого Юнги. В отличии от Чимина, который предпочитает большой широкий шаг, тот идёт неторопливо и короткими шагами. Пак догоняет его довольно быстро, Юнги из куртки достаёт забытую карту, а в кармане штанов находит телефон. — Шесть семнадцать утра, — Чимин фыркает. Ещё даже семи нет, а они уже ползут по дворам их района, где недавно поставили кучу лавочек и обновили детские площадки. Из-за влажности стелется небольшой туман, но снег сегодня не обещали — Чимин от скуки залез в прогноз погоды. Он осматривается. Атмосфера давит неимоверно. Сейчас даже детские площадки перестали быть яркими, всё выполнено из бежевого дерева, покрытого лаком, серых горок, балок. Есть ещё чёрные канатные дорожки, но Чимину кажется, что он скоро возненавидит серый. Все краски с этого места как будто высосали, иначе описать голые деревья и неестественно серый песок язык не поворачивается. Юнги идёт рядом, смотрит по сторонам, они задерживаются взглядами друг на друге, переставая бесцельно гулять глазами по окружающим домам. Не останавливаются, идут, поворачивают на другую дорожку, обходят припаркованные машины и снова смотрят. Юнги слегка почёсывает глаза, думая, что зря надел линзы. Волосы чёрные убирает рукой, копируя недавнее действие Чимина. В магазине Пак берёт несколько батончиков и останавливается взглядом на рамёне. Вспоминает, когда в последний раз ел. Оказывается, больше суток назад. Это состояние, когда он не чувствует голода, напрягает. Он оборачивается в поиске своего шустрого соседа. Тот на кой-то чёрт ходит с тележкой. Продавец сидит, читает газету и, кажется, очень хорошо игнорирует столь ранних покупателей. — Никогда не ходил в магазин так рано, — Юнги мычит, пока Чимин осматривает его покупки. — Я всегда так прихожу. Люблю ходить по пустому магазину и искать, что мне нужно. У них как раз скоро завоз, — Чимин присвистывает, смотря на приличное количество печенья. Юнги кладёт батон, сжимает его в руке, — забираю всё самое свежее. — Зачем тебе так много батона? — Чимин идёт за ним, у него в руке всё еще две пачки рамёна и два батончика — любит он чётные числа. — Я пью молоко с батоном очень часто, мне нравится лактоза, — Пак сам не любит молоко, пьёт только с чаем, да и то редко. — А это? — он показывает лоток с овощами и два сэндвича в пищевой плёнке. Юнги кладёт рядом апельсиновый сок, ставит еще одну стеклянную бутылку рядом. — Я люблю салаты и сэндвичи, — Он идёт к яйцам, оставляет тележку и Чимина, но быстро возвращается. — а еще яичницу с беконом, бекон — это лучшее, что существует вообще, — тут Чимин согласится. Юнги тормозит перед ним, смотрит на его покупки, выдыхает. — Положи ко мне, так носить неудобно, — он идёт дальше, достаёт несколько слоек и отвечает на заинтересованный чиминов взгляд: — Это мне на перекус на работе. — Вроде здоровое питание, — Чимин смотрит на стоящую рядом тележку и после берётся за ручку, подкатывая её к Юнги, — а балуешься перекусами. — Я ещё сладкое люблю, — Мин заглядывает в телефон, у него, очевидно, там список покупок. Чимину вдруг становится интересно, какие у него обои. Невольно вспоминает свой и цокает про себя, думая, что однотонный серый нужно поменять на что-то более цветное, но такое же сдержанное. У Чимина из ярких цветов были только синие волосы в двадцать два и оранжевая тетрадь в университете. Ну, и свитер, который валяется дома бесформенной кучей, потому что в последний момент Чимин решает, что наденет просто белый. Юнги бегает глазами от экрана телефона до тележки и обратно. Хмурится. — Я что-то забыл… — он ещё раз осматривает содержимое тележки, переводит взгляд в телефон. Смотрит на Чимина и повторяет предыдущую фразу. — Хм, это что-то из еды или может, напитков? Ты пьёшь чай? — Юнги кивает, Чимин продолжает, — может, ты чай определённый хотел купить? — Кофейные зёрна! — Юнги берёт тележку и катит её на выход из молочного отдела. Чимин осматривается и решает взять сливок. Любит он сливочный вкус, несмотря на нелюбовь к лактозе. — Я что, зря старался? — Чимин подходит, ставит рядом в тележку сливки. Юнги, выбирающий кофейные зёрна, бросает через плечо «Молодец ты, молодец», этим заставляет Чимина замолчать и продолжить рассматривать полки. В последние несколько недель он странно себя чувствует и ведёт себя тоже странно. Он вслушивается в гул обогревателя, пропадают куда-то все посторонние шумы. Когда на улице дождь, он подолгу ходит под ним, его пальто сушится неделю после таких вылазок. Он слушает дождь подолгу, открывает окно, смотрит, считает книги на полке. Улетает в себя. Не помнит, был ли когда-то таким задумчивым и внимательным. — Ты снова улетел в астрал? — Юнги щёлкает пальцами перед его лицом и Чимин смотрит на его пальцы мгновение и моргает заторможено. — Извини, — Юнги хмыкает, закидывает кофейные зёрна в прозрачной упаковке, весьма эстетично, кстати. Их маленькое путешествие заканчивается, Юнги раскладывает всё в два пакета, Чимин оплачивает своё и они бредут по двору, кажется, ещё медленней. Уже стало светлее, теперь шансов заснуть у Чимина ещё меньше, но он молится на своё снотворное. Внезапно Юнги останавливается возле какой-то лавочки, Пак тормозит рядом. Мин руки свои суёт в карманы на несколько секунд, чтобы согреть замерзшие пальцы, которые от тяжести пакетов ещё и отказываются его слушать. Чимин смотрит на его слегка покрасневший нос и покрытые румянцем щёки и думает, что они слишком легко оделись для такой погоды. Пак протягивает свой пакет Юнги, совсем лёгкий. Тот берёт его и уже хочет что-то сказать, как Чимин подхватывает оба и идёт к дому. Он смотрит вслед уходящему мужчине, который отошёл на приличное расстояние и остановился, очевидно, чтобы его подождать. И Юнги подходит, чуть ускоряясь. Роняет голову в поклоне и «спасибо», когда они заходят в лифт и забирает пакеты. Чимин, засунув руки в карманы и оставив свои покупки болтаться грузом на запястье, кивает: — Обращайся. И надеется, что Юнги это сделает. Чимин открыл глаза. Безумно хотелось остаться в кровати и снова уснуть. Он посмотрел на часы и выдохнул, поднявшись с кровати. Он заходит в ванную, умывается, чистит зубы и ставит электрический чайник. Садится на стул, смотрит в окно, хочет уже пойти курить на свой заваленный всяким барахлом балкон, но отчего-то тормозит; накидывает пальто, не застёгивая, и выходит в коридор. Ползёт по пустым стенам незаинтересованным взглядом, а после того как заходит на балкон с привычно открытой дверью, слышит: — Опаздываешь. Юнги. Он сидит в привычной куртке и Чимин думает, что сейчас, возможно выглядит в своём пальто немного необычно. Не отвечает сразу, хмыкает и смотрит на Мина: — Прости, заснул, — в доказательство своих слов он сонно зевает. Юнги сбрасывает пальцами пепел в полупустую пепельницу, через закатанные рукава куртки видно его светло-голубую вязаную кофту, и это кажется Чимину милым. «Странно, что заснул я, пока о тебе думал» остаётся молчать между ними. Чимин проходит дальше и становится перед перилами, уложив на них локти. Сейчас уже светает, Пак суёт руки в карманы пальто, ищет сигареты, а когда находит, смотрит на стоящий рядом термос. Юнги что-то пьёт, и это что-то романтично тает в воздухе горячим паром на холоде. Мин доливает себе ещё, когда докуривает, а заметив взгляд своего… Юнги не знает пока, как его назвать, интересуется: — Не брезгливый? — он ставит крышку термоса на стол, наливает туда новую порцию напитка, повернувшись на молчащего парня. — Ммм, нет, — Чимин отрицательно мотает головой. — Тогда держи, взбодрись, — Юнги протягивает ему стаканчик. Чимин принимает его, в нос бьёт знакомый запах. — Это… что? — Кофе. По запаху не слышно? — Чимин фыркает. — Не слышно. Может, цикорий или чай. Кто тебя знает, —он подозрительно смотрит на чашечку в своей руке и после произносит удивлённо, всмотревшись в горячую жидкость, стремительно согревающую руку: — Кофе? С молоком?! — И сахаром. — Оу, — Юнги складывает руки в замочек на коленях, улыбнувшись. — Люблю я сладкое. Жизнь итак горькая, хоть кофе сладкий попью. «И то верно» думается Чимину. — Ненавижу кофе, — в противовес своим словам он делает глоток. Кофе горчит, но послевкусие такое сладкое, что становится приятно, молоко так нежно и ненавязчиво разбавляет вместе с сахаром эту кофейную горечь, что становится хорошо. — Почему не любишь? — Юнги склоняет голову к плечу. Если верить интернету, это признак заинтересованности. — Ммм, какое-то время назад он провоцировал у меня панические атаки, — Чимин задумчиво смотрит на остатки кофе в чашке и думает, попросить ещё или нет. — Тогда лучше не пей, — Юнги у него чашечку забирает, наливает ещё, но уже себе. Чимин не спорит, отходит от перил, где стоял, думает невольно, что его беспокойство заставляет улыбнуться. Приятно, когда за тебя переживают. — Обычно я и так его не пью, — парень голову поворачивает, слушает, понимая, что голос у Чимина мягкий, как шёлк или бархат. Пак тем временем не перестаёт: — Растворимый кофе это такая жуткая дрянь, боже. Но твой вкусный, правда. — Может, обычно ты пьёшь какую-то бурду? — Думаю, что ты прав, — Чимин спиной опирается на балки, ограждающие балкон, смотрит в стену, в длинный коридор, не слышит, что Юнги трясёт термос, неслышно ругается. Зато он видит его руки, порозовевшие фаланги пальцев, вспоминает его замёрзшие щеки и нос с их последней встречи. К слову, с неё прошло больше недели… девять дней, если быть точнее. Если не лукавить, Чимин о Юнги думал, долго думал. Перед сном, перед работой, лёжа, сидя, стоя, не важно. Он хотел встретить его раньше, но не узнал даже номера квартиры. Стоило спросить, ну так, на будущее. У Чимина наблюдается ещё одна вредная привычка — слишком много думать и курить, если вдруг скучно. Но сейчас он просто прикрывает глаза, снова не замечает, как уходит в себя. В чувство он приходит быстро — в тот момент, когда замечает, что пальцы его знакомого(?) становятся ещё более покрасневшими. — Ты давно тут сидишь? Юнги вскидывает голову, прикусывает губу и отвечает коротко: — Часов с шести, наверное? Как обычно, в целом. — Зачем ты ждал меня так долго? — Хотел увидеться, — Чимин внутри вздрагивает от такой открытости и прямолинейного взгляда Юнги. — Для этого не обязательно ждать и мёрзнуть. И вообще, — Чимин поворачивает голову, чтобы внезапно начавшийся ветер убрал челку с глаз очередным порывом. Холодный, метров семь в секунду. — Зачем нам ещё раз видеться? Юнги молчит, скрещивает руки и кладет их на колени. Откидывается на стул и выдыхает. Молчит, думает, наверное, как лучше сказать. Придумывает: — Когда кто-то способен разделить твоё одиночество, становится не так невыносимо. Говорит он про себя или про Чимина понятно не до конца. Сам Пак чувствует, как от этой фразы все внутри медленно останавливается, а после возобновляется вновь, игнорируя секундную заминку. Вместо слов он подходит к столу, облокачивается на него поясницей, чувствуя, как деревянный стол слегка качается, но не критично. Глаза, смотрящие вперёд, хотят скатиться на сидящего слева Юнги, который пьёт непринуждённо свой кофе, грея им холодные пальцы. Пак не знает, что ещё сказать, поэтому он бросает тихое «Мне пора» и идёт на выход. В прошлый раз они ушли вместе, в самый первый раз ушёл Юнги. Настал его черед. Только он всё равно задерживается в проёме, ведущем в подъезд ради того, чтобы сказать: — Я из семьсот двадцать первой. Не сиди здесь подолгу, не мёрзни, — Чимин уходит, не прощается, будто немой, а сам думает, что не стоит того ожидания, которое Юнги ему даёт. Оставшись на балконе, Мин сам себе кивает, улыбается едва заметно. Подхватывает свой термос, идёт в свою, семьсот четырнадцатую.