Alarm.

Становится всё сложнее различать умиротворение и пустоту. Чимин механически жуёт хлебец, запивает зелёным чаем, смотрит себе в душу и не видит там ничего. Не чувствует травяной вкус, только то, что он немного горячий и язык обжигает, а больше ничего. Хлебец быстро заканчивается, он берёт другой, начинает есть его и что-то резко прекращает. Потому что за стенкой что-то начинает шуршать, но это просто слив. Чимин смотрит в окно, на часах едва ли семь часов утра. За окном падает снег — большие снежные хлопья падают до земли и марают уродливой растаявшей грязью дороги, превращают всё в слякоть. Опять всё вокруг серое. На тоску пробивает. Иногда всё становится легче. Переносить хандру, убийственные вечера, потому что со временем бывшее отчаяние притупляется. К нему привыкаешь, оно переходит в безразличие. Заботы перестают волновать сильно или же вообще не волнуют. Чимин путает равнодушие и умиротворение. Что самое ужасное, он начинает делать это прямо сейчас. Сидит, смотрит в стену, в голове мириады мыслей, а на душе ничего. Не ёкает, не бьёт, не движется. Тишина. Колкая, острая, даже если из неё что-то выдавить, получится слабо и надломлено, и это если получится. Пак щёлкает принесённой ручкой в руке, смотрит на свой план на неделю и уже хочет, чтобы она кончилась. Несомненно, он будет жалеть, что просто так прожигает свою молодость, жизнь, но ему, честное слово, не хочется даже моргать. Если бы для того, чтобы моргнуть нужно было бы что-то делать, чиминовы глаза бы уже давно высохли. Он опускает взгляд в свой блокнот и невольно улыбается. А после хочет от души влепить себе затрещину. Выдыхает, всматривается в жестоко написанное прошлым им «Не думать так часто о нём» и стонет от того, каким же идиотом он иногда бывает. Юнги. Они виделись не так давно — прошло дней пять-шесть с тех пор, как Чимин не особо прозрачно намекнул на то, чтобы Юнги заходил если захочет его, Чимина, увидеть. Пока без результатов. От этого на душу не должна горстями сыпаться горечь. Но она сыпется, как из порванного пакета. Затапливает и так не особо радостного Чимина и заставляет думать. Сильнее думать, чаще, каждая мысль оседает у него в голове. Пак проклинает себя: зачем он вообще позвал его, сейчас бы не мучился в ожидании. С другой стороны, сделанное не вернуть. Он стоит, облокотившись на стиральную машину, виснет в телефоне, смотрит на разбросанную одежду — он недавно принимал душ. Собирает её парой движений, щёлкает тонкой дверью, когда выходит, закрывая дверь. Время сорок семь седьмого. Осталось совсем немного до семи часов. А Пак чувствует усталость, думает, что синяки под глазами стали уже частью его образа — боже, он спал в последний раз сегодня, или нет… Но вот часа так в четыре проснулся от сковавшего тело кошмара и приходил в себя. И снова сон на повторе. Он видел его сотни раз, но каждый раз просыпается. Иногда снятся другие. Это удивляет, благодаря им он спит больше обычных беспокойных часов. Голова начинает слегка кружиться — он давно не ел. Надо бы поесть, но он уже минуты три смотрит в одну точку. Стоит в коридоре, за спиной — дверь туалета, налево — кухня, направо — входная дверь. Он помнит, что ел черничный йогурт вчера, или сегодня… Не суть. Суть в том, что йогурты он не особо любит. В животе пустеет дыра, которая размером с той, что сейчас на душе. Только вот если первую можно заполнить едой и она перестанет ныть, болеть и делать больно, со второй так не прокатит. Её едой не заполнишь. Чимин вообще не понимает, как люди заполняют пустоту в душе. Может, у них есть волшебный рецепт по типу эликсира молодости? Антидепрессанты тоже имеют место в этой бесконечной депрессивной заднице, но… есть же что-то ещё, ведь так? Он не знает, как с этой пустотой справится и получится ли у него вообще когда-нибудь широко улыбнуться просто так, а не потому, что его дико смешат, например. Улыбка от того, что ему хорошо как никогда. У него не всегда такое плохое настроение. Когда приезжает Тэхён они выпивают и смеются, когда он выходит на улицу летним утром улыбается тоже. Когда Юнги бормочет что-то тихо и ворчит, это вызывает улыбку. Пак тянет левый уголок губ в слабой ухмылке. Юнги. Снова он. В чиминовой голове, где и так полно мыслей, большую часть занимает этот человек, которого он ждёт, будто щенок. Сидит сейчас в кухне, пьёт воду. Сверлит взглядом дверь, будто Юнги материализуется из воздуха. Ожидаемо, этого не происходит. Пак выдыхает, раскрывает форточку, уже думает пойти покурить на балкон, подсознательно надеется застать там его, но все его мысли прерывает короткий стук в дверь. Чимин замирает с поднятой рукой в воздухе, прислушивается к тишине ещё раз, а после разворачивается и подходит к двери, щёлкает быстро замком, подъездная прохлада под ногами проползает в такую же прохладную квартиру, в которой всё же чуть теплее. Пак смотрит на стоящего за дверью человека с секунду, а после выдаёт: — Ты отвратительно бодрый для семи утра. Юнги закатывает глаза, но всё равно улыбается. Чимин краем глаза замечает, как у того предплечья и руки покрываются мурашками под белой футболкой, отходит, как ему вслед бросают: — И тебе доброе утро, — он не снимает тапочки и хорошо, что не делает этого — у Чимина полы не мыты уже больше недели, всё никак не может заставить себя вымыть их. Пак молча идёт за ним, пока Юнги осматривается по сторонам заинтересованно. Быстро моет руки в раковине, не вытирая полотенцем, подходит к окну. Поднимается на носочки слегка, дабы заглянуть в раскрытую форточку. Там зима, не так уж и много снега, но стабильно холодно. Начало декабря, как-никак. На Юнги штаны чёрные, слегка растянутые в коленях, видно, что любит их. Он ставит пакет на стул у стены. Чимин, который до этого его не видел молча поднимает бровь, но вслух произносит совсем другое: — Могу предложить только бутерброды с джемом. Кофе не люблю, сам знаешь. Юнги хмыкает. Достаёт из пакета те самые сэндвичи в пластиковом контейнере, которые они с Чимином уже как-то выбирали в магазине. Как давно и как недавно это было… — Не откажусь. Чимин нарезает им батон, всё-таки ставит чайник, мало ли. Юнги наблюдает за ним краем глаза, поднимает осторожно пепельницу, подмечая, что сделана она красиво, будто на заказ. Садится на стул, который вытаскивает из-под стола, тянется к пакету и чертыхается, заглядывая в пустую пачку. Чайник еще не кипит, но громко шумит в тишине кухни, Чимин же намазывает ложкой джем, летает в своих мыслях снова, а когда слышит Юнги, его рука замирает. — Возьми мои, тут спички рядом, — Юнги мычит, явно это что-то, связанное с благодарностью, а Чимин возвращается к своему занятию. Понимает без слов, что удивительно, на самом деле. Распаковывает сэндвичи, просто сняв пакет, чтобы не засохли за время, что они тут возятся, а когда замечает на себе взгляд, поворачивается к тому. Мин скидывает пепел в пепельницу и выдыхает со смешком в конце: — Раз ты такой активный сегодня, может, яичницу пожаришь? Пак смотрит молча с секунду, а после подходит к холодильнику, проверяя, есть ли яйца. А Юнги наблюдает за ним и чувствует, что несмотря на холод в квартире ему тепло, он наблюдает за Чимином, который после того, как нашёл все ингредиенты для ранней яичницы, кивает, доставая сковородку из духовки и ставит на плиту, рядом с кипящим чайником. — У меня вроде оставался зелёный чай, — Пак роется в полках, думая, что слишком много суетится. — Может, бутерброды разогреем? — он бросает взгляд на сэндвичи, оставленные на тарелке меньше минуты назад. Юнги, выкинув остатки сигареты в пепельницу, хмыкает: — Как часто ты разогреваешь бутерброды? Осознав, какую глупость он только что сказал, Чимин едва удержался от желания ударить себя по лицу. — Забудь. Просто иногда я разогреваю бутерброды, люблю с плавленным сыром, — Мин на это улыбается, бросив «я тоже» и эта фраза осталась в голове Пака, прокручиваемая на высоких скоростях. Крышка чайника рассыпает тишину между ними, подскочив от кипящей внутри воды. Чимин спешно выходит из кухни, вспоминая, что оставил солонку возле своей кровати, но стоит ему зайти в кухню, ловит силуэт Юнги, в свете раннего утра, который безмятежно уставился во двор, медленно затягиваясь, за окно, где вовсю радуется ветер, раздувая снег по улице. Синева неба всё ещё остается в этом узком пространстве. Чимин уходит обратно в свою комнату. Слегка задевает плечом тонкую белую дверь кухни, когда вновь возвращается. Маленькая солонка остаётся на столешнице, а Чимин к Юнги подходит, весомо опускает на его плечи кофту, тёплую, с начёсом внутри. Юнги едва заметно вздрагивает, но когда поворачивается, Пак уже разбивает яйца в маленький стаканчик. Мин не сдерживает появившийся на лице безмятежной улыбки. Заметил, что у Юнги плечи дрожали неудержимой дрожью, но он курил молча, так и не сказав ничего. — Тебе яйца смешивать или желток целым оставить? — на второй части предложения тот кивает, Чимин опускает стакан, выливая яйца на сковородку, шипящую в масле. — Зачем ты добавил соль на сковороду? — интересуется Юнги, склонив голову. — Моя бабушка так делала, утверждала, что так не липнет и не сгорит, — Пак пожимает плечами, — а потом привычка осталась. — Ты давно её не видел? — взгляд Чимина тухнет сильнее, он молча кивает, мычит, чтобы потом произнести: — Очень давно. Юнги мычит неопределённо, а после смотрит в сторону, задумчиво обрисовывает в голове образ опустившихся чиминовых плеч и после Пак вновь подаёт голос, что вызывает в Юнги очередной прилив теплоты, окатившей грудь. Он отворачивается от Чимина, заглядывает в окно, на синеющее небо, облаками закрытое, краем уха вслушивается в шкворчание масла на сковороде, глазами живыми ищет свет в чужих окнах. Чимин что-то шепчет себе под нос, наверное, причитает, что солонку забыл на столе снова, а после слышит голос: — Я вспомнил. У меня есть чай. Мандариновый. — Юнги улыбается. Чимин поднимает уголки губ в ответ, вкладывая в эту едва заметную улыбку больше радости, чем когда-либо. — В пакетиках? — Нет, травами. Сейчас заварим, у меня есть заварочный чайник. Чимин снова поворачивается к нему спиной, Юнги же пальцами бьёт громко по столу, чтобы Чимин смог остановить его от вторжения и воровства его сигарет. Парень стучит пальцами по поверхности, но в ответ только тишина. Рукава просовывает в тёплую кофту, и его замёрзшие плечи, наконец, окутывает желанное тепло. Юнги не прочь немного помёрзнуть, но только немного. Пока тот заваривает чайник и заканчивает с яичницей, раскладывая её по тарелкам, достаёт перец, крошит что-то на доске — Юнги слышит монотонные постукивания по дереву, не знает, режет тот на доске деревянной или прямо по столешнице, но это не столь важно; сам Юнги курит, смотрит в окно, специально закатив рукав на левой руке, чтобы не так сильно пахло после него. Кто знает, может Чимин запах сигарет на одежде не любит. Чимину всё равно. Он, поворачиваясь на парня, просит тихо: — Раскатай рукав, холодно с открытым окном. — Юнги слушается, рукав раскатывает, чтобы не спровоцировать сильное обморожение. Он уже однажды спровоцировал. Юнги слышит, что Пак уже заканчивает, подходит ближе, выкинув сигарету в пепельницу, чтобы та дотлела внутри, пока он идёт к Чимину. Берёт тарелки две и переставляет их на стол, а Чимин молча смотрит на его слегка сгорбленные плечи. От него пахнет… солью, сигаретами и ещё чем-то родным, наверное… Чимин не помнит этого запаха, но чувствует, как его сердце проваливается куда-то вниз. Он вздыхает судорожно, дрожащей рукой подхватывает тарелку с бутербродами, не роняет, и хорошо. Юнги замечает некоторую странность, но ничего не говорит по этому поводу, только следит внимательней за тем, как вода в чайнике заварочном плещется, когда Чимин аккуратно переносит его на стол и сразу же за этим передаёт Юнги две кружки. — Ты и в чай много сахара кладёшь? Юнги кивает, берёт из его руки ложку и кладёт две ложки, мычит, чтобы ответить: — Ага, я и в этом плане сластёна. А ты не кладёшь в чай сахар? Чимин отрицательно мотает головой, но после берёт чашку, смотрит задумчиво в пока ещё пустую керамику, а после сыпет немного той же ложкой, что и Юнги, проговорив хриплым голосом: — Нет, но можно и попробовать. Мин кивает ему, берёт вилки для еды, Чимин ставит сэндвичи, просто раскрывая контейнеры, и впервые за, кажется, неделю, нормально ест. Он чувствует, что яичница немного не дожарилась, хотя он смотрел на то, как Юнги курит слишком долго, и бедные яйца вообще должны были сгореть к чертям, но этого не произошло. Чимин хочет думать, что это из-за слабого огня на той конфорке, где он её жарил. Потому что жарил он её достаточно. И на соседа своего смотрел тоже достаточно. — Немного подгорела, но в целом я даже люблю, так она более хрустящая, — Чимин хмыкает. Дело не в огне. Юнги сидит, смотрит на него, на этот слегка пустой взгляд, окутанный дымкой от усталости и пережитой боли. Он сейчас отрешённо наблюдал за внезапно начавшимся снегопадом, думал, видимо, о том, когда он закончится. И неясно, что именно он имел ввиду — кратковременное природное явление или же самого себя. Глаза его, тёмные, выделялись на фоне бледной кожи, будто кора дуба на белоснежном снегу, а губы наоборот, бледностью своей напоминали майскую сирень, едва цветную, почти белую. Но Чимин её в задумчивости прикусывает, та кровью наливается стремительно, принимает вид тот сразу более живой, человеческий. Чимин же смотрит в окно, не чувствует к снегу ничего, кроме какого-то отвращения, которое неприятно в самой груди оседает, он отвернуться желает, но продолжает смотреть, словно самый последний мазохист. Он ненавидит снег, зиму и прочее, связанное с погодой. Хотя холод он любит, ненавидит, когда жарко. И где-то в этот момент он ловит себя на том, что в его жизни полно «люблю» и «ненавижу» и нет ничего, что бы просто… нравилось. Интересная, однако, мысль. Он переводит взгляд на устремившего на него взгляд Юнги, моргает слегка, а после они оба отмирают, словно время, до этого замершее в этом маленьком пространстве кухни, снова двинулось вперёд, в привычном темпе нагоняя те секунды, что потратило на эти многозначительные взгляды, в которых слов больше, чем можно сказать. Чимин говорит первым: — Чай стынет, нам лучше начать пить его прямо сейчас, иначе я не знаю, каким он будет после того, как остынет, — Юнги кивает ему и делает глоток. Мычит и смешно поднимает брови, когда губы растягивает в мягкой улыбке. — Слегка горячий, но невероятно вкусный. Что это за чай? Я тоже такой хочу. Чимин улыбается: — Я отдам тебе, можешь забирать. Всё равно он пригодится тебе больше, чем мне, — Мин вздыхает. — Ты мне всё-таки скажи, что за чай, я закажу себе такой же. А этот оставь себе. У меня будет повод чаще заглядывать. В сердце после этих слов странно теплеет. Хочется улыбнуться широко, но Чимин держится; только хмыкает, вспомнив что-то, а после подходит к окну, открывает деревянные ставни, опирается поясницей на подоконник, чувствуя, как приятный утренний мороз холодит его спину. Надолго тут нельзя оставаться, но немного можно. Он закуривает свои сигареты, Юнги бросает, что «когда пойдем курить, отдам те две, что успел тут выкурить», Чимин не соглашается и не отрицает, просто принимает это. Гуляет глазами по своему холодильнику, что прямо возле подоконника стоит, смотрит на выцветшие магнитики, коих там не так много, только его любимые, привезённые несколькими годами ранее из разных концов света его другом и несколько — им самим. Юнги за его взглядом следит, тоже заинтересовывается, после хрипло произносит, принимая наполовину скуренную сигарету из чиминовых рук: — У меня дома этих магнитов не только весь холодильник, но и вся микроволновая печь увешана, — Пак закрывает окно, садится на то же место, берёт сэндвич, задумчиво кусает его, чтобы пережевать и произнести: — Вкусные, — он наблюдал некоторое время, с каким аппетитом Юнги жевал, как надувались его щёки, что сам захотел попробовать. Перед этим бы конечно прочитать состав и просчитать калорийность, но сейчас этим заниматься… не хотелось. На секунду в глазах Юнги проскакивает жалость, которую он прячет глубже, чтобы Чимин не думал лишнего. Пак снова тянется к стакану с чаем; он сладкий, но в меру, с небольшим привкусом. Сахар и соль белая смерть никак, что же, может у него получится умереть раньше, чем ему суждено. Мысли за гранью позитива, ничего не скажешь, но ничего. У него на языке фраза-вопрос вертится, но задать всё никак не решается. Думает, не будет ли это лишним, опять его тревога потихоньку выбирается из плена его безразличия, начиная стучать набатом диким по голове, полной пустых, абсолютно лишённых смысла мыслей. Если бы можно было бы как-то прочистить голову, поставить фильтр на навязчивые, противные мысли, которые не дают жить и двигаться дальше, Чимин был бы одним из первых, кто бы это сделал. И то бы не решался и ломался от невозможности принятия решения. Он не может в магазине выбрать между двумя одинаковыми кусками хлеба, так о каком выборе идёт речь? О нет, он снова уходит в абсолютное никуда со своими мыслями, неудивительно, что он выглядит таким уставшим. Перманентно уставшим. Парень губы кусает, вздыхает тихо, а после думает, что чёрт с ним, с этим вопросом. И спрашивает: — Почему ты не пришёл раньше? — Юнги поднимается, раскрывает форточку, впуская утреннюю прохладу, когда этот вопрос летит ему в спину. Чимин понимает, что вопрос сорвался с губ неосознанно, а сам адресат замирает, впивается глазами в обои. Он отрывается от изучения бледных стен уже через несколько мгновений повисшей внезапно тишины. В ожидании ответа тот чуть губу себе не раскусил до крови, но его собеседник лишь усмехнулся, присев на стул, где ранее уже сидел и, застегивая на себе чиминову кофту, задал встречный вопрос: — Ждал, значит? — Юнги тянется к нему, не разрывает зрительный контакт. Когда он оказывается слишком близко, нарушая всё личное пространство, Чимин не знает к чему, но готовится. Никак не к тому, что Юнги застегнёт его олимпийку до конца, едва не до горла. Ветер резким порывом бьёт в открытую форточку, та со скрипом и стуком ударяется о стену. Чимин, когда Юнги отстраняется, взглянув на него и так и не отведя взгляд, не знает, куда деться от этого взгляда. Он не пугает, сбежать хочется вообще по другой причине — глаза добрые. Открытый взгляд, полный какой-то неизвестной, непонятной Чимину искренности и ожидания, с нотками вопроса, но такого ненавязчивого, что казалось если Чимин не ответит, то Юнги просто сменит тему, да и всё. В голове отбивает ритм тревога, становится противно и страшно, как при приступе. Такое случается с Чимином, когда он привязывается к людям, и когда его накрывает паническая атака. Практически неразличимые состояния сейчас напали на его сердце и разум. И хоть разум и хватался за навязчивые мысли в попытке удержать контроль, сердце полностью захлестнула тревога. Дрожащими губами он отпил чаю, сцепил руки в замок, бессильно упавший на его раскинутые колени, Юнги молча ждал, продолжив жевать свой сэндвич. Хотя Чимин хочет назвать его бутербродом. Какая разница вообще? Он бежит взглядом к часам — гость пришёл полчаса назад, уже восьмой час, получается. Часы тикают, его всегда раздражало это тиканье, но сейчас оно неожиданно умиротворяет. Чимин начинает сам на себя злится. Ему задали такой простой вопрос, а у него тревог и опасений, как будто у него всю семью убили. Стыдно признаться даже самому себе о том, что да, он ждал. Это пробуждало в нём тёплые чувства, которые затаптывались сразу же леденящим изнутри страхом и почти животным ужасом. Он знает, что в этой ситуации нужно делать — просто пережить. Пережить, как и до этого он переживал все свои проблемы. Это ощущения презрения к самому себе пройдет со временем. Ему определённо нужно снова посетить психиатра. Но это потом. Сейчас Юнги смотрит на него, оторвавшись от изучения тех самых магнитов на его холодильнике. Он говорит: — Если не хочешь отвечать, ничего. На деле прошло не больше десяти секунд, но для самого парня эти секунды вязко растянулись на несколько часов. Его немного отпускает, когда Юнги начинает говорить, хотя должно быть наоборот. Он просит: — Расскажи что-нибудь, — облизывает губы пересохшие, вспоминает про потерянный бальзам. — Рассказать? Я поел клубнику сегодня ночью, успел несколько раз пожалеть о том, что не сходил в магазин за сигаретами, вчера звонил маме, а зачем тебе… Чимин понимает, что это неправильно — просить рассказать, а потом перебивать, но раз он не может быть честен сам с собой, то будет честен с Юнги: — Ты прав, — поднимает голову, влетевший ветер чёлку его лохматит и все волосы раскидывает по макушке. — ждал. Ему в ответ прилетает тишина. Юнги же в этот момент чувствует, что внутри у него самого что-то дёргается, тянется в ответ на чиминову честность. Сначала у него был сильнейший завал на работе — несколько стажеров перепутали очень важную кипу документов, неправильно поняв поручение своих начальников, а Юнги пришлось два дня и две ночи сидеть и исправлять ошибки. Но стажёры подарили ему коньяк, так что он выпил немного после того, как закончил, а после завалился спать, да провалился в двадцатичасовой сон, а когда проснулся, ему названивали по работе. Он кратко поясняет Чимину, тот молча кивает в ответ, а после спрашивает, раз уж начал: — А вчера? Теперь его очередь стопорится. Юнги сам по себе натура скрытная, только с Чимином чересчур болтлив, но это только для самого себя. Однако, его надолго не хватает. Он думает разве что о том, что не решался. Он не знал, как появиться, с чем, во сколько, странно, человек вроде взрослый, но волнуется, будто ему снова нет и двадцати. Не от возраста, оказывается, зависит, а от людей. — Знаешь, я не знал, во сколько мне лучше придти. Ты вроде упоминал, что сон у тебя плавающий, да и бессонница. Я боялся, что зайду не в то время. Чимин был несколько озадачен и одновременно тронут этими словами. Они даже номерами не обменялись, а уже в гости друг к другу ходят, максимально странные; видимо, в этом их изюминка. Он не помнит, где его телефон, хотя большую часть времени в нём и проводит, но не тогда, когда поблизости Юнги. В такой близости, что оба почти бьют друг друга по коленям, когда меняют позу. Но никто и не думает отодвинуться. Юнги некуда — позади него стена и подоконник, а Чимину не хочется. Он возражает: — Разве я говорил про бессонницу?.. — Во всяком случае, по тебе видно, что ты недосыпаешь, — «а скорее, вообще не спишь» осталось несказанным на языке, прозвучало бы иначе слишком обидно, Чимин же в ответ на это хмыкает, гладит себя по волосам, слава богу у него хватает сил на то, чтобы помыть их раз в неделю. Кожа головы него сухая, одного раза достаточно. Пак откидывается на стул, спрашивает, подняв обе брови: — Думаешь, я страшный? — Юнги наоборот, брови хмурит, мотает головой отрицательно, — плохо выгляжу? — Не говори так, — перебивает его тот, поджав губы, — я имел ввиду совершенно иное. Ты бледный, даже слишком, да и взгляд у тебя… максимально уставший. — это правда. И пустой. Сказать, что Чимин плохо выглядит у Юнги язык не повернётся. Тот не просто красив, неповторим и так далее. Юнги таких как Чимин никогда не видел. В глубине души ему кажется, что он тянется к озорному ребенку, сидящему внутри, которого обстоятельства ранили жестоко и запрятали в самой пучине страха и боли, где Чимин, пытаясь выбраться, надел маску безразличия. И сейчас этот пустой взгляд, в котором изредка и едва заметно мелькают огоньки, но тут же затухают, на самом деле ждёт то, что поможет ему снова разгореться и сиять ещё долго. Никто не обещает Чимину ничего, но когда мандариновый чай стремительно заканчивается, а их разговоры перетекают на свободные темы, Чимин вдруг поднимается, выходя в коридор, а Юнги молча следует за ним. — Давай сходим на балкон, снегопад кончился, хочу посмотреть, насколько намело, — Чимин в привычной парке, натягивает тапочки, потому что Юнги тоже в тапочках и раз мёрзнуть, так вместе. — Добъём твою пачку сегодня? — Пак кивает ему, шурша карманами в поиске зажигалки. Наверное, в другой. — Добъём, а что поделать, — он пожимает плечами, протягивая Юнги ту самую куртку, в которой должна быть зажигалка. Они взяли сигареты, захлопнули дверь, медленными шагами проходя по подъезду их дома, минуя квартиры, Мин чуть впереди идёт, а Чимин следом, улетев в свои раздумья. Чимин следует за Юнги на балкон, тянется к своей же куртке, потому что не хочет назад. Не хочет снова в то время, где дичайшие истерики перемешивались с болью и после — глухая тишина, безразличие, истощение. Он не хочет возвращаться в те дни, когда чтобы поесть ему приходилось уговаривать себя по нескольку дней, потому что сил сходить до кухни не было, что говорить про какой-то магазин. Психотропные, постоянные приёмы, попытки ухода. Чимин не хочет туда. Там страшно и больно, кажется, что ничего уже не спасёт его. Сейчас он рад тому, что может изредка смеяться, даже не так — улыбаться. После более десятка месяцев, проведённых наедине с собой, с тем собой, кто был не в состоянии встать с постели, лежа на ней по нескольку суток… Ему уже тогда казалось, что он умер внутри, просто его оболочку почему-то оставили бродить по миру из своих мыслей и глупо тратить жизнь, кислород и воду. Его вытащил Тэхён, психотерапевт, дорогие лекарства, сигареты и сердцу воспоминания. Это то, что оказалось глубоко внутри, где казалось, был крохотный сундучок с самым ценным. Когда он понемногу сходил с ума, забыл почти всё. Помнил только самое травмирующее, да несколько воспоминаний из детства. Не сосчитать моментов, когда он не узнавал даже сам себя, по несколько минут вглядываясь в собственное отражение с одним вопросом: «кто это?» И сейчас, стоя на балконе и смотря на Юнги, который роется в карманах его куртки и посмеиваясь с того, что тот уронил найденную зажигалку, Чимин чувствует, что потихоньку начинает просыпаться от этого кошмара. Звучит иронично, ведь он всё ещё не помнит, когда в последний раз ложился спать. — О чём ты думаешь? Чимин смотрит вперёд, на стремительно светлеющее небо, затягивается сигаретным дымом, уже привычным движением сбрасывает пепел с балкона седьмого этажа, а после поворачивается к стоящему рядом Мину. — Думаю, пора прогуляться до магазина за твоими сигаретами. — Скурить по дороге ещё по одной, — продолжает за него Юнги. — И обменяться номерами, чтобы ты не думал, во сколько приходить, — «в следующий раз» остаётся висеть в воздухе, но Юнги всё понимает и без этого, когда они покидают балкон, захлопнув деревянную дверь с тихим стуком. И ещё тапочки переодеть. Юнги же, когда Чимин спешит за ним к лифту, чувствует себя хорошо, когда они наперегонки, будто дети малые, бегут по подъезду до лифта, но быстро тормозят, потому что не спортсмены, да ещё и курильщики. Лёгкие охватывает огонь, они дышат тяжело, почти что опираясь друг на друга, чтобы не упасть от такого резкого забега. Юнги волосы свои чёрные убирает с глаз только тогда, когда они заходят в лифт и он видит свою растрепанную макушку, пальцами начиная разбирать прямо по пробору. Чимин, вдохнув больше воздуха, помогает ему с волосами на затылке. На улице действительно намело достаточно снега, ветер играется с ним, посылает холодные, вмиг тающие на их тёплых шеях капли, из-за чего они невольно поднимают плечи. Но при этом рассвет наступил совсем недавно, солнце из слегка просвечивающих облаков играется лучами со снегом, бросает зайчиков солнечных, чтобы в детских глазах прыгали, да на солнце не смотрели просто так. Чимин идёт вслед за Юнги, в сердцах обоих то самое умиротворение, которое с тоской никак не спутать. Тоска и безразличие останутся далеко, разумеется, придёт новая боль, не важно сильнее она будет или слабее, он всё равно будет чувствовать её и дальше. Ведь это жизнь. Не бывает взлётов без падений, просто взлётов или только падений, хотя иногда так и кажется, что ты падаешь в неё, но... у всего существует баланс. Для тёмной энергии балансом является светлая, так же как и наоборот. Не может существовать счастье без боли. И боль без счастья тоже. В этом мире миллиарды людей, все они испытывали, испытывают и будут испытывать эмоции. Увы и ах, от этого никуда не деться. Однажды и Чимину предстоит осознать это, пока Юнги думает об этом, смотря на него. Парень пока радостен, поддерживает его за руку, чтобы тот не упал на лёд в скользких ботинках. Как бы прискорбно это не звучало, однажды он снова увидит в этих сияющих глазах слёзы и ту пустоту, которая за ними последует. Но он готов к этому.