Apollo
10 февраля 2023 г., 18:07
Примечания:
Соуп ау, древняя Греция, стихи
И благодать сошла на те края, чудесным садом Дельфы расцветали. Пришла весна, одаривая смертных яркими цветами. Зазеленели вновь сады, оливковые ветви засияли, стремительно зажглись огни над храмами и сизыми холмами. Залив Коринфский снова полон рыбы, а на Парнасах склоны вновь окрасились скотом.
На золочёной колеснице в свои владения мчался бог. Прекрасный Аполлон, великий и могучий, красивейший из всех живых богов. Подтянутый и стройный он, обнажив сияющую грудь, нёс этим землям свежий воздух, глоток искусства и даров. Сквозь пряди, поднятые к верху, струился первый тёплый зной, вся кожа бронзой полыхала. Очерчен плеч и скул орнамент, и сотни родинок на нём. Влюбить в себя он мог любого, почти весь мир его желал. Все песни, фрески и скульптуры были посвящены ему, он людям муз своих отдал.
«О, бог искусства, покровитель, небесный врач, прекраснейший из нас», — стенал народ в застенках храма, кладя цветы к изножью лучших статуй.
Весной и летом Аполлон не покидал родных краёв. Любил он Дельфы больше жизни, причудливых холмов узор, античный театр, рынок, заводь и народ. От смертных втайне наблюдал, как город жил, как цвёл и расцветал. Он наслаждался красотой, созвав всех муз, дарил покой. Но с наступленьем осени и первых дуновений холодов, он лебедями колесницу вновь впрягал и мчал по небосклону в край Гипербореи.
Там вечная весна, там зной, цветы и зелень. Он мог бы там остаться навсегда, но сердцем слишком любит Дельфы.
Живёт он праздно, смакует творчество людей. Гуляет незаметно сквозь толпу, заслушиваясь нотами из флейты, любуется картинами с собой и телом в мраморе знакомым.
Он наслаждается хвалой и вознесеньем на верха, и иногда не прочь помочь любому. Его любовь — его народ, и без внимания не оставит. Хоть и влюблён в себя, хоть и надменен, он тело по частям отдаст за свой народ, за райские Фокиды. Кому-то дарит вдохновенье, кому-то новый инструмент, кому-то он подлечивает руки, что кормят юного творца.
И лишь однажды его взор упал на юного актёра. Тот прибыл из Фессалии, слоняясь по стране, ища любой приют, расплачиваясь арфой. Знакомым не был он ни богу, ни народу. Он незнакомец, странник, странный тип. Всех в городе любимых музыкантов, актёров, скульпторов, жрецов, что воспевали Аполлона достоянье, бог знал в лицо, он посылал им вдохновенье, он лучших муз им в стражу слал. Но этот юноша…
«О, Зевс, отец мой всемогущий, — взмолился в тот момент он сам, — я должен знать, я должен прикоснуться. Но непреложен твой запрет, не смею я разрушить жизнь мирскую».
Воистину, «прекраснейшим из смертных» в тот день клеймил его сам бог, и музы вторили упрямо. С тех самых пор приверженец Олимпа не в силах был вернуть себе покой, украдкой наблюдая, слушая и млея, хватая с неба облака и посылая, словно ветер вдохновенье.
Он взор свой отвести не мог, как юноша забвенно отдавал себя искусству, как живо он читал со сцены монологи и как изящными руками, достойными увековеченья в скале, перебирал на лире струны.
Все дни слились в один, наш бог не спал. Лишь наблюдал: он улыбался и смеялся, заслушиваясь сладкими речами, дремал под мелодичность лир, оберегал его покой, которого лишился сам, следил за струнами, письмом, по строчке повторял за ним. Собрал вокруг всех лучших муз, давая им указ сердечный, беспрекословно и всегда быть рядом, чтоб этот юноша всегда был вдохновением венчан.
Актёр тот слишком юн, розовизной залиты щёки, подтянут, стройн, хорош собой. Копна волос как рожь в провинции страны, и бархат кожи, что манил безбожно. Тот профиль, что достоин быть на каждой царской вазе, изгиб плеча и талии волна, небрежно брошенная тога, струящаяся к манящим ногам. Глаза, о те глаза, как два опала, что Посейдон принёс со дна, что воды Критского ручья специально сотню лет точили. Светящиеся две звезды, сворованные смертным с небосклона, что Гере Зевс дарил в любви. И даже лучший из богов почувствовал себя ничтожным, рассматривая юного актёра с облаков.
Но не было в его стихах, и в песнях, и в рассказах упоминания имён. Не восхвалял он Аполлона, не пел ему слова любви, не почитал, не говорил спасибо. А лишь внимания хотел творец прекрасный, хотел коснуться и украсть. Как тот посмел, ходить в земле его родной и даже не обмолвиться и словом, посмел украсть у бога сердце.
И нарушая все запреты, приняв свой лучший смертный вид, спустился Аполлон в мирской театр, не став скрывать свой истинный мотив. Нашёл он юношу в чертогах местного знатья, тот лил со сцены свой талант, улыбчив, как всегда красив. Читал, читал и упивался этим, он был действительно хорош, он всей душой горел за театр, он сердцем всем во власти был.
Лишь позже в закулисье предстал пред ним изящный бог, в шелках, чуть узковатой тоге, в сандалях с золотым венцом, что подарил однажды дядя, как те, что сам носил Гермес.
— Вы благодарить меня пришли? Не стоит! Мне звон монет не мил, и лучшего вина я не желаю, хочу лишь мир делить с искусством, хочу всю жизнь на это положить.
— Как твоё имя, юный странник? — лишь бог немного потянул.
— А есть вам дело, хоть кому, до имени простого парня? В нём нет загадки и восторга нет, Юнги звала меня когда-то мать. Но вместе с ней почил и имени тот звук. Никто давно не звал меня.
— Юнги, — вдруг вторил бог, и молнии разверзли небо. Он знал, что зол отец, он знал, что не имеет право. Забыть, покинуть и умчать, вернуться в лоно божества, но… смертная любовь другая, она когда-нибудь умрёт, другое дело жизнь бессмертных, их чувства навсегда лишь раз.
Глупцом тот парень не был, он сразу смог понять, кто перед ним предстал, чей облик видел он не раз, чьё имя следовало всюду.
— Я вам не рад, мне не нужны ваши подарки, и милости я не прошу. Без вдохновения прожить смогу, ведь зарабатывал и раньше, вдыхая своё сердце в музыку и театр.
— Но почему ты отвергаешь вдруг меня, ведь разве я не мил тебе?
— Вы праздный, эгоист и горделивец. Вы покидаете свои края, когда они нуждаются в заботе. Вы мчитесь в те места, где солнце и весна всегда согреют вас своим теплом, порадуют картиной. Я не восхищён и бить челом не стану, не стану поклоняться тут же Вам. Мои заслуги лишь мои, делить с богами не намерен.
Но лишь прикосновение одно всё сразу изменить могло, лишь руку протянуть, почувствовать тепло, тех рук, той кожи, что лишала сна, но вмиг одёрнулась рука.
— Прекрасней рук твоих мне в жизни видеть не пристало. А я, чтоб знал ты, Олимп весь обошёл, я видел все красоты мира, я видел божескую суть, чудесных звёзд бесчисленные дали, луга над Перенеей и моря. В моих ногах лежит мирская жажда, но я, охваченный тобой, не мог сомкнуть и глаза, вслушиваясь в пальцев этих стук. Они как высшая услада, как то, чего всегда желал. Так странно думается мне, какой-то смертный, без изъяна, влюбил в себя бессмертного мужа. Нам чужда жизнь людей, нам незачем спускаться к смертным, но я, один из тех глупцов, что не способен совладать с желанием. Всю жизнь, гоняя от себя, не уподоблюсь такому, но вот, я здесь, перед тобой, протягиваю руку и зову с собой. Не предлагаю ничего и звон монет не обещаю, пойдём со мной, и ты всегда на небе загоришь звездою.
Отказ, отказ, ещё отказ, разбита лира, Юнги и слышать не желал, он против бога. Но только божью волю смертному не взять, и как бы ни было постыдно, и как бы кто ни упрекнул, прекрасный бог, без церемоний, движеньем рук увлёк творца в дремоту, крадя его и унося к себе. Туда, где не ступал народ, где только он и божеские твари, готовя юноше покой, готовя лучший в мире шёлк, кладя в постель, садясь у изголовья…
