Терминация

Они давно утратили то, что имели раньше: одно солнце на двоих, слепящее с непривычки глаза. Теперь вместо солнца у них выхолощенная карикатура. Они не собираются подкладывать в пожелтевшую сферу зажженные свечки, чтобы создать видимость светила над головой. У них нет свеч. Свечи остались там: далеко, где-то в их общие пятнадцать и семнадцать. Теперь вместо свеч у них искрящие, медленно тлеющие сигареты, пепел которых смахивается в темноту за окном. Теперь вместо тёплого солнца у них иглистый безликий мрак, сжирающий такие же безликие внутренности. Тоже один на двоих. Мегуми делает затяжку, оставляя рот чуть приоткрытым: воздух с никотином даёт в голову куда эффективнее. Испытывать кислородное голодание теперь привычно. Необходимо. Это заставляет почувствовать что-то, что всегда приходит с пошатывающимися шагами после трех-пяти выкуренных сигарет. У Мегуми давно там, за вольными рёбрами, зияющая пустота. Теперь этой пустотой он проглатывает Сукуну. Потому что, блядь, общее. У них все и всегда было общее. Общие пятнадцать и семнадцать; общие двадцать три и двадцать пять. Общие свободные, доверительные разговоры, немые страхи и прозрачные касания. Общие черты, избитые привычки, волевой храбрый взгляд и острые шутки. У них общие знакомые и приятели. У них никогда не было общих друзей, потому что они никогда никому не доверяли. Потому что друзей никогда не было. Потому что быть кем-то друг другу всегда было достаточно. Всегда было слишком. Слишком упоительно и сладко; слишком горько и приторно. Всегда режет ножом по венам до звёздочек в глазах, до лёгкого головокружительного помешательства. Мегуми возвращается в комнату, вскидывая чуть опьянелый взгляд — сигареты с воздухом всегда действовали на него лучше любого алкоголя. Обманка легких в доступе к чистому кислороду, что является лишь чистым никотином, срабатывает самым должным образом. Мегуми из года в год ею пользуется, теперь куда чаще обычного и привычного. Но это так, всего лишь детали. Выкуренных за раз сигарет становится больше — опьянелые взгляды растут в геометрической прогрессии. Почувствовать хоть что-то — вот причина всего спектакля спившегося актера. Мегуми вскидывает мутный взгляд — встречается с точеным лицом Сукуны. Крохотная однушка, на которую едва хватает денег, давит толстыми стенами, сгущает атмосферу и наполняет ее предгрозовым сырым воздухом. У них все и всегда одно на двоих. Один первый поцелуй, первый секс, первая жадность друг другом, первые вредные привычки, определённые по какой-то пресловутой шкале вредности, потому что куда вреднее зажимать все в глубь себя и давиться получившимся фаршем, чем скуривать пару сигарет в день. Ладно, не совсем пару. Но разве здоровье не нужно для того, чтобы его тратить? Полученные деньги — тратим; купленные вещи — носим; приобретённые книги — читаем, выгибая корешок. Почему же здоровье принято хранить? Почему все так боятся его исчерпать, если в самом деле все на свете создано для того, чтобы тратить? Лимит превышен — отправка в печь. До того просто, что смешно. Сырого воздуха однушки слишком мало — он отравляет мозг стрихнином. Горько. Мегуми не успевает отследить, как именно это начинается. Где начало координат и как расположены оси в пространстве. Кажется, это происходит так же, как происходит всегда. Как только Мегуми смотрит в темные глаза — собственная темнота дергается туда, вперёд, в попытке сорваться с цепи и вырваться наконец. Глупая выдрессированная псина. Мегуми не уверен, к кому именно он обращается. Они встретились, когда больше всего друг в друге нуждались, когда смогли отыскать друг в друге равных и спастись. Спасение друг другом всегда оканчивается невозможностью спасти обоих. У них на двоих общий лейтмотив сиротства при живых половинчатых родителях. Общая недоверчивость к миру, что обернулась доверием друг к другу. Они сошлись, когда стали понимать: для переделки половинчатых семей им не хватает значимой части. Значимая часть таилась в лице напротив. Теперь Мегуми изучающе вглядывается в неизменное, наполненное послушной тоской лицо. Татуировки появились раньше, чем они с Сукуной познакомились. Это совсем не съедает Мегуми, конечно, нет. То, что он задумывается об этом слишком часто, — случайность. Но челюсть Мегуми непроизвольно сжимает. Во всех взаимоотношениях наступает этап тотального и всепоглощающего разочарования. (когда вы вместе восемь лет, ощущать разочарование больно, но почти обыденно) Выходом из этого разочарования является несколько изощренных путей: разойтись, преобразоваться и вырасти вместе. Они не могут пойти первым — сиротам тяжелее всего лишаться близких. А второй способ избивали в кровь восемь лет, но не получалось, не срасталось. Зато срастались сами. Они оба, кажется, не понимают, когда и как это начинается. Зато оба понимают: за восемь лет совместного пути они растеряли все приобретённые драгоценности. Теперь вместо слепящего тёплого солнца — мертвенный муляж в виде страшной лампочки в комнатушке. Они утратили способность любить так, как любили раньше; нуждаться так, как нуждались раньше; жить так, как жили раньше. Так уж вышло, что жизнь била тупой стороной топора по хребту, а ползти все равно приходилось. У сирот нет дома. Бездомные мальчишки отыскали дом друг в друге. Это начинается навалившимся комом, чередой желчных доебок со стороны Сукуны, которые Мегуми зло отбривает около работающим мозгом. У Фушигуро всегда были проблемы с агрессией, далеко запрятанной и заточенной под тысячами замков. Сукуна это знает и все равно чужую злость ржавой иглой поддевает. Знает, как нужно задеть так, чтобы посильнее болело. Из череды доебов это резко переходит во взаимные оскорбления. Сукуна доволен. Выводить Мегуми — его извращённый способ почувствовать себя значимым. Потому что в остальное время Мегуми — безликая статуя и беспросветное ни-че-го. Злость — единственное, что Сукуне теперь доступно. Они оба — заточенная в сталь тьма. Они оба — хрупкое стекло, обросшее злой резкостью и свинцовыми иголками. У них всегда и все общее. И они оба знают: последней общей составляющей будет совместная урна с прахом. Они к этому готовы. Мегуми кричит так, что у Сукуны почти закладывает уши. Он уверен: их слышат все соседи, но, должно быть, они давно привыкли. Оскорбления–крики–хриплые-громкие-стоны. Это теперь естество, новый, но уже, мать его, привычный уклад жизни. Они оба знают, к чему их ссора приведёт. Оба знают: ее концом, или продолжением, тут уж с какой стороны посмотреть, станет голодный секс на первой попавшейся поверхности. Они познакомились почти случайно, каким-то невиданным чудом выхватили из говорливой толпы молчаливые макушки друг друга. Сухое одиночество, немые касания и понимание друг друга в абсолютной тишине — они узнавали друг друга всеми доступными им способами. Притирались, отпрыгивая на пару пропастей назад, ощетиниваясь и оголяя клыки. Но все же притерлись. Втерлись во что-то монолитное и единое. Теперь пожинают плоды возведённой одной на двоих жизни. Мегуми кричит зло и ядовито, Сукуна ответно плюётся желчью — все равно жадно и голодно. И, может быть, Сукуна все же немного доволен. Ненависть Мегуми — большее, что ему позволено. Большее из того, что теперь положено. И ладно. Ненависть лучше, чем ничего. Ненависть правдивее стеклянной лести. Ненависть — что-то. Доказательство: Мегуми все ещё может быть кем-то, кроме остаточной оболочки. Подтверждение: Мегуми все ещё что-то к нему чувствует. Пусть ненависть, пусть злость и на подкорке выбитый голод, но чувствует. Сукуна видит прямое следствие: Мегуми жив. Все ещё, блядь, жив. Даже если похож на безликое чучело. Даже если к Сукуне чувствует лишь презрение и ненависть. Сукуна находит в себе силы свыкнуться, пока Мегуми все ещё живой. Они находили в друг друге что-то большее, чем в самом себе. Они срастались постепенно, в те часы ярких обсуждений, смелых касаний и осторожных разговоров, лёжа в ванной. Теперь в ванной они лишь трахаются. Теперь они почти не разговаривают. А если все же говорят, то на живую препарируют друг другу изнанку и выжигают глотки ядом. Это стало привычным, это большее, что зримо. Взгляд жадно вцепляется в чужие внутренности. Злой, пылкий Мегуми — Мегуми с горящими глазами. Сукуна находит в этих глазах отблески того огня, что горел с момента, как он Мегуми встретил. Что планомерно тух, как бы Сукуна не подносил к нему зажигалку. Оказалось, нужно было идти старым методом. Оказалось, необходим был лишь острый луч солнца. У Сукуны теперь нет солнца, он растерял его, идя по костлявой дороге жизни. Все, что осталось — старая подаренная зажигалка с выцарапанными буквами, лежащая в кармане. Все, что осталось от огня его личного солнца — глаза Мегуми сейчас. Пусть и горят они заливающей их ненавистью, но все же горят. Но Сукуне этого достаточно. Они встречаются, когда у Сукуны там, за сотней пуленепробиваемых дверей, — тысячелетняя усталость. Мегуми разглядывает ее не сразу, далеко не сразу, по ошибке принимает за изломанную скуку, а изломанным оказывается сам Сукуна. Чтобы надломиться к семнадцати, нужно много раз стерпеть боль от удара обухом. Сукуна, сжимая челюсть, терпел. Когда Мегуми пришёл, когда ступил на порог чего-то там в подреберье, аккуратно перед входом разувшись, оказалось, что терпеть больше не нужно. А теперь терпеть приходится друг друга. Мегуми злится охуительно, до того восхитительно, что Сукуна наслаждается, упивается таким Мегуми, живым Мегуми, кричащим хрипло и оголтело. Сукуна скалится в ответ, плюётся ядом, отравляя себе нутро. Он не хочет, но реальность изменчива, реальность такова, что теперь их изменённые версии не могут существовать по-другому. Где-то внутри Сукуна надеется, что Мегуми не хочет тоже. Пусть всего на секунду, на гребаное мгновение, но, может быть, о сделанном все же сожалеет. Хотя бы немного. Но Мегуми не останавливается, даже если задумывается, даже если сожалеет тут же. Слепая ярость хоронит старого Мегуми заживо, сжирает Мегуми нового и хрустит косточками, как самой лучшей закуской. В следующую секунду Мегуми сметает. Агрессия всегда была худшим, что есть в нем, тем, что разрушает куда сильнее всего остального нескончаемого разнообразия разрушительного дерьма. Мегуми несёт, и за громкими оскорблениями, попытками вывести и Сукуну из равновесия следует резкое сильное движение руки по кофейному столику — грохот звенит в ушах набатом. Бах. Они встретились в то время, когда образ Мегуми строился на вколотых в кожу тупым концом гвоздей. Когда Мегуми ощетинивался перед каждым, когда показывал клыкастые зубы первому встречному в слепой вере, что, атакуя первым, ты останешься целее. Когда оказалось, что от Сукуны не нужно было защищаться. Когда Мегуми нашел в себе силы спрятать ржавые зубья гвоздей в кожу подальше, чтобы Сукуну не ранить. А теперь Мегуми ранит его едкими, ржавыми как эти гребаные гвозди из прошлого словами, ранит куда сильнее, чем когда-либо мог. Когда-либо себе позволял. Мегуми бьет его ментально, душит ещё живое, ещё предсмертно трепыхающееся. Сукуна на ставший привычным грохот даже не реагирует — тогда Мегуми неконтролируемо, рывком хватает стоящее позади него на столе зеркало и разбивает его об пол тут же. Яростно. Резко. Больно. Плевать. Сукуне кажется, что разбилось что-то внутри. Мегуми кажется, только что он разбил их. Плевать каких: старых, тёплых-тёплых, по-детски наивных, но обглоданных жизнью, или новых, возглавляющих своё погребальное шествие и после захороненных заживо. Сукуна делает вид, что не замечает осколка, — вжимается в него ступней. Больно. Мегуми все равно бьет словами в разы больнее. Стерпеть физическую больше проще простого. Потому что Сукуна знает: позже Мегуми будет осторожно и ласково обрабатывать глубокий порез. И в этих касаниях Сукуне будет мерещится былая нежность. Кровь обращается лаской — привычка. А Мегуми реагирует на движение Сукуны слишком страшным, ужасно болезненным жестом: сжимает брови и замолкает. Сукуне кажется, что он наконец-то дышит. Жалость в сизых глазах проходит так же быстро, как появляется — Сукуна думает, что, должно быть, ему показалось. Мегуми из настоящего не может смотреть так: с сочувствием и живой болью. Это сиплые отголоски прошлого, давно похороненного Мегуми. Мегуми из настоящего — сталь и вольфрам, пустые глаза и безликая линия челюсти. Мегуми из настоящего — мертвенно бледное лицо и трупные, роботизированные движения. Огненная ненависть лучше оглушающего пустого взгляда. Сукуна из раза в раз ее из Мегуми выбивает, и понимает: однажды внутренние ресурсы закончатся. Однажды Сукуна не сможет отыскать в выцветшем взгляде что-то. И тогда следующей общей вещью будет сгущающаяся пустота, служащая последним гвоздем в несвойственного размера гроб. Одного на двоих.