о памятник крылову на патриарших можно открывать пиво

Олега разбудило то, что ему лили холодную воду на лицо. И опять лили. И снова. Он бы хотел, чтобы эту воду лили ему в рот, а ещё дали что-нибудь толкового пожрать, но хуй там плавал. Такие методы пробуждения были только у одного человека. Олег разлепил глаза. Над ним возвышалась глиста, и хотя глиста стояла против солнца, было явственно видно, что она представляла из себя нечто чёрное, и единственный глаз этой тьмы смотрел на Олега так, как будто хотел убить, потом расчленить и сожрать, но неебанный братец так смотрел почти на всех, кроме мамы, Лены и соседского мальчика. Которого к удовольствию Олега ебать было нельзя, от того братец и ходил неебанный, потому что ему было шестнадцать, а брат почему-то был уверен, что до восемнадцати, видимо, никто не трахается, что давало непаханное поле для троллинга. Наивный идиот. Мнение того мальчика он, скорее всего, не спросил, потому что он в их семье вырос настоящим джентльменом. А ещё настоящим боевым пидорасом. Лучше бы Олега ментовка забрала, там просто заплатил бабла и вышел, а теперь придется переть домой в сопровождении вот этого. — Вставай. Олег ещё пожмурился на неожиданно теплом солнце и решил послать брата нахуй: — Иди нахуй. Где хочу, там и лежу. За это он снова получил водой из бутылки «Святой источник» 0,5 по лицу, только теперь её на него не полили, а просто с размаха плеснули. Хорошо хоть, не бутылкой ударили, она конечно пластиковая, и там воды почти не осталось, но размах-то у брата был хороший. КМС по каратэ, хули, которое он бросил, чтобы, видите ли, сосредоточиться на высшем образовании. Прохожие удивлённо оглядывались на их утренние разборки, но чего в городе М только не бывает. Он смутно понял, где он вчера заснул, и решил осмотреться, чтобы убедиться. Ага, пруд. Ага, памятник Крылову, об которого можно открыть пивас, когда ты опять проебал штопор, кому-то его отдав. Ага, великий бар «Пробка и штопор», названием напомнивший об этом проебанном штопоре. Зато, зато, если сейчас больше десяти утра, в баре можно было бы пожрать. Эх, пожрать бы… Если бы только дражайший братец отъебался. В своей голове и вслух Олег всегда называл братца братом, игнорируя тот факт, что его, вообще-то, зовут Эрих, потому что это было странное и уебанское имя. Просто двадцать один год, назад примерно перед рождением, тьфу ты нахуй, Эриха, когда батя с мамой выбирали имя будущему сыну, батя как раз прочитал «На западном фронте без перемен» и, впечатленный пацифистическим посылом, решил назвать сына сука Эрихом в честь Эриха Марии Ремарка. Олег запомнил этот пассаж про историю имени брата, потому что её слишком часто рассказывал батя на застольях, объясняя, как в русскоговорящей семье с армянскими корнями родился Эрих. Это было неебись как в батином стиле. А ведь мама хотела назвать его брата Павлом. Был бы сейчас не Эрих, чьё имя вслух было называть при людях стрёмно, потому что вышеназванный стрёмный был блондином с высокими скулами, повязкой на глазу и ебучим орлиным носом (сука такая, Олегу вон достался мамин пряменький и почти курносый), весь в черной коже и учащий уже хрен его знает сколько немецкий, всем объясняя, что это простое совпадение, а просто братан Паша. Совпадение, блять, у него, ага! — Вставай, — раздалось над ухом намного громче. — Да свали ты, — Олег обнаружил, что его часы, которые он купил незнамо где и незнамо за сколько, кажется спиздили, пока он лежал в отключке, а поэтому ему пришлось задать необходимый вопрос, — сколько времени щас? — Одиннадцать двадцать четыре. — Ага, по м-скому времени, ещё секунды добавь. — Одиннадцать двадцать пять и семнадцать секунд. — Спасибо за точность. — Всегда рад подсказать. Ужасной чертой брата было то, что он улыбался только по праздникам и когда мама говорила ему, что он хороший и умный мальчик. Поэтому, никто вообще не понимал, издевается он, не издевается, и вообще что хочет донести. Брат нехило так умел в иронию, и многим из-за этого очень доставалось. — Ты что тут вообще делаешь, ты не должен в одиннадцать вообще быть в универе? — У меня весенняя сессия. — Чего, блять? Какая весенняя, какая сессия. — То, что ты последний раз посещал университет полтора месяца назад, видимо сделало тебя ещё тупее, чем обычно. У меня четыре сессии в год вот уже три курса подряд. — Поэтому ты такой злой и ебанутый. — А ты такой тупой. — А ты на экзамены свои тогда не опаздываешь? Историю истории, или чего там у вас в дурке. — Я уже сдал. К твоему сведению, это была история исторического знания. — И нахуя тебе она? Шёл бы, не знаю, в клуб реконструкторов, эльфом там был, а то и вовсе бы в кинематограф подался, нацистов играть. Если бы у брата было в бутылке больше воды, он бы на Олега всю бы её и долил. — Кстати, как сдал-то? — Одиннадцать. У меня был автомат, ездил просто поговорить и проставить. Ебучий, ебучий брат, который всё знал, на которого никто никогда не давил, который сдал сука ЕГЭ на 296 с отростком баллов и вообще призёр какой-то там олимпиады по истории и проходил на бюджет всех истфаков в городе М. А потом пошёл на платное, потому что раз родители могут это позволить, он не будет отнимать у страждущих бюджетное место. Благородная сволочь, блять, на каком заводе таких пекут. При этом его ещё и никто ни разу не спрашивал, нахуя ему истфак, а не какое-нибудь на наверное адекватное высшее, потому что Эричка же не Олег, который ЕГЭ сначала проспал, на следующий год не прошёл порог, потому что нахуй надо, и только с третьего раза сдал на что-то там выше 230, чтобы родители наконец отъебались и отдали первенца на их вожделённое платное ГМУ в РАНХиГС. Поэтому они, кажется, сейчас с братом были на одном курсе, только вот если брат пришёл с экзамена, на котором получил автомат, Олег в принципе даже не помнил, какие у него предметы. А хули в универ-то ездить, если на Юго-Западной пить не так прикольно, и пивас о памятник не откроешь. Поэтому он сидел на лавочке и грустно тёр виски. Голова всё-таки болела, всё ещё хотелось пить, жрать и ссать, а ещё, чтобы брат отъебался и дал ему жить свою жизнь, потому что этого ему никто никогда не давал и никто что-то ни разу не спросил, чего хочет он, по причине старший сын, а потому всё за него было уже давно решено. То ли дело Эрих, семейная надежда, будущее светило исторической науки. Был ещё Дима, но Дима вообще свалил из их дурдома в какой-то институт где-то в Архангельске, и никто не помнил, какого чёрта, но брат был спокоен, в восторге и на среднегодовую температуру в три градуса по Цельсию не жаловался. — Так чё ты приперся меня будить? — Мама попросила. Сказала, что очень переживает, что ты опять не ночевал дома и не брал трубку. Мама. Мама была мамой. Сыночек любимый у неё был конкретный, но всё-таки она волновалась и за остальных детей. Олег почувствовал лёгкий укол вины, который тут же сменился раздражением: — Как ты нашёл-то меня тут? — У меня однокурсник с тобой вчера пил. Только рано ушёл, потому что твоя компания не располагала. Он утром подошёл и сказал, где вы пили, и что ты, скорее всего, опять упьёшься до отключки, и волновался, что тебя повяжут Хуй с ним с однокурсником, ком злости-то на семью всё-таки нарастал: — Мне блять двадцать четыре, а я до сих пор живу с родителями, хотя они уже давно могли бы купить мне квартиру ну хоть где-нибудь. Какая разница, чем я там занимаюсь и с кем, они чё, свечку держать хотят? Вообще-то это только для тебя надо держать, а то кто знает, чем вы там с мальчиком своим по вечерам занимаетесь, мало ли что. — Заткнись, — и всё-таки шутки про то, что брат у него педофил, Олегу никогда не надоедали, потому что Эрих начинал злобно шипеть, ещё более злобно, чем обычно, — и ты знаешь, что сказал отец. — Ах, да, я забыл, что ему уже есть шестнадцать, ну, мальчику твоему, не отцу, и это не педофилия, а возраст согласия. Ты бы записал это куда, а то так тебе ещё два года страдать. — Мы говорим сейчас не об этом, а том, что сказал отец по поводу отдельной квартиры. А отец сказал, что пока не будет диплома, не будет и квартиры. Справедливости ради, он всем детям такое сказал, проявив редкую для него твердость. Но Эричка, например, съезжать никуда пока не горел, потому что как он без своего мальчика рядом будет, а мальчик ещё маленький, и его мама жить с мужиком в кожанках, с одним глазом и ножом-бабочкой в каждом кармане не отпустит. Дима написал, что всё понял, и опять несколько дней не был онлайн, а Лена и вовсе не волновалась ни о чём, и просто копалась в своих насекомых, будучи абсолютно в восторге от биофака МГУ. В общем, никто из его братьев и сестёр разочарованием для родителей не был, поэтому Олег решил это компенсировать и спиться к тридцати. Достойная цель достойного человека, и чего все так взъелись? — Напиши ей, что ли, что я в порядке и шатаюсь по центру, и что меня не сбила никакая машина. — Я написал сразу, как тебя увидел. — И? Какие у тебя планы? Поесть-то дашь где-нибудь? И отдай свои остатки воды, я пить хочу. — Следующим словом ты скажешь, что «хочешь ссать», так что вон тебе общественный туалет, — но воду отдал, и это была самая вкусная вода в жизни Олега, потому что он её допил, и больше её на него не выльют. — Блять, почему ты не хочешь просто пойти куда-то нормально поесть, вокруг тебя куча нормальных ресторанов, ты ж сам голодный, потому и злой такой. Встал-то наверняка рано, потому что хотел ребёнка своего в школу отвести. — Сколько. Раз. Я. Тебя. Просил. Не. Называть. Его. Так. Эрих выглядел просто прекрасно: сжатые в кулаки обе руки, такие же сжатые губы, которые от злости аж потеряли цвет, и дергающийся единственный глаз. Охуенно. Если сейчас он его убьёт или хотя бы захуярит об скамейку, убийцу найдут мгновенно. А перед смертью Олег успеет сказать ментам, что юноша с говорящим именем Эрих — это педофил-скинхед из опасной семьи, и угорающий по Третьему Рейху, вон, смотрите, как выглядит, а Олега решил убить за то, что у того армянские корни, уходящие ещё куда-то в какое-то в загадочное Урарту, о которой знал, скорее всего, только сам Эрих. И все поверят! Главное тактично умолчать, что они вообще-то родные братья, и кровь у них тоже одна, а Эрих не педофил-скинхед, а чел с третьего курса истории ХУИ ВСЕ, у которого на чёрный (кто бы мог подумать) шоппер со внутренней стороны в кармане был прикреплен радужный флаг, только никто этого никогда бы не увидел. А ещё он в свой двадцать один год писал посты (которые никому, кажется, кроме мамы, сестры и мальчика не показывал) в свой закрытый канал в телеграме, про то, что у власти сидят одни уроды. Олег случайно увидел. Диплом он и вовсе собирался писать про жертв чего-то там, а может про какую-то там войну в Англии в 14 (15? ёпт, да почему век один, а циферки вначале другие), только Олег нихуя в этом не разбирался и никогда не собирался. — Много просил, много, но я же тупой, все знают, что я только со сто пятидесятого раза понимаю. И вообще, сейчас серьёзно: может мы правда пойдём куда-нибудь и поедим? — Нет. Я обещал тебя как можно быстрее привести домой. Там и поешь. — А ты пойдёшь куда-нибудь сам размышлять о высоком, прям как ты, только ты ещё и дрыщ, и ждать, сколько там, четырех часов, чтобы забрать мальчика из школы и отвести его, туда, куда он там вообще после этой школы ходит. Кстати, как учителя и одноклассники твоего невинного дитя смотрят на то, что к нему практически каждый день приходит стрёмный хуй со внешностью истинного арийца? Брат схватил его за воротник рубашки — между прочим, сносного салатового поло от лакост, и рывком поднял его с лавки, да так, что на этот раз все немногие гуляющие по территории Патриарших прудов в полдень буднего дня аж обернулись. Затем отпустил и как будто успокоился, что тут же убило в Олеге весь азарт. Взрослеет, одноглазый чёрт. — Нормально они реагируют. Я с учителями общался несколько раз, когда Луку задерживали, приятные люди, и историк у них толковый. Спрашивали, где учусь, что делаю. Без этого всё равно бы не отпустили, у них там контроль жёсткий. Я им просто сказал, что я от его мамы прихожу забирать, так как мы родственники, пусть и дальние, и с ней похожи, у меня и расписка есть. Что-то в духе «его некому везти далеко на дополнительные к ЕГЭ, вся семья работает, он же из многодетной, поэтому это делаю я, дата подпись». — Ага, только дополнительные у него на Охотном ряду, и вместо того, что нормально поехать на такси, раз уж отказываешься водить свою машину, ты просто с ним пешком идёшь, мучая бедного мальчика своими пешими прогулками. Он ещё и, здоровый зуб даю, точно за твоими отвратно длинными ногами едва успевает. Мальчик-то на самом деле был вовсе никаким не мальчиком, а обычным шестнадцатилетним вытянутым подростком с конкретным именем Лукас, потому что его отец был то ли греком, то ли ещё кем-то, и там в их семье было аж три таких, и с копной кучерявых волос, который был очень умным и способным, а потому школу заканчивал в шестнадцать и мечтал поступать в театральное. С Эрихом они нашли друг друга когда, кажется, столкнулись в лифте, и братов волкодав попытался соседа по дому сожрать, и с тех пор эта судьбоносная встреча, скорее всего, стала главным событием в жизни брата, обскакав даже его попадание на вершину рейтинга ебучей ВШЭ. Олег точно на следующий день рождения подарит ему футболку с надписью золотым «вы шо гомики». Так вот, на фоне брата несчастный мальчик, конечно, и выглядел немного странно, но на фоне брата все выглядели странно, как будто думали, что сейчас он зарежет собеседника, если тот на него криво посмотрит, но мальчика это, кажется, совершенно не парило. — Ого, вот это люди с широким сознанием, сразу видно, наука. Знаешь, мне кажется, за твоей спиной они уже вписали тебя первой строчкой в список пидорасов, которых нужно запретить за развращение малолетних. — Да успокойся ты уже. Почему вы все просто не можете от меня отстать с этим. Что ты, что мама, только Лена одна нормальная. Моё дело и моя жизнь. Вы все думаете, что я стрёмный, а он глупый и наивный ребенок, но всё не так же. Мы просто время вместе проводим, ну шестнадцать ему, да, но он сам про себя говорит, что он не стремится быть взрослым раньше времени. Как ты, например. И он очень хороший, вы просто все ничего не понимаете, даже мама. А ещё у него шестеро младших братьев и сестёр, и только один старший брат, и они за всеми всё должны успевать. Затем Эрих немного подумал и добавил: — Тебя бы с их старшим познакомить. Специфический человек, но зато хоть узнаешь, какими должны быть старшие братья. Олег хотел ему что-то ответить, такое же едкое и злое, но увидел, что брат как-то совсем сник. Олегу пришлось моментально снять с себя маску идиота и похлопать брата по плечу. Понурый, но добрый Эрих, который говорил о чём-то, что его искренне радовало, разительно отличатся от Эриха агрессивного, потому что понурый сутулился, начинал ковырять пальцы в кожаных перчатках и чесать шрам около повязки, и резко начинал выглядеть на свой возраст и как обычный студент-панк, а не отпетый бдсмщик со странными кинками. А добрый ещё и стеснительно улыбался уголком губ, но это была обычно разовая акция. Олег внезапно вспомнил, что брат был на три года его младше, выращен в основном мамой, не бухал с пятнадцати лет как не в себя, как он, а просто учился. Подумаешь, черные кожанки любит, с кем не бывает. А тут первый нормальный друг кроме сестры появился, и может быть они с другом этим и за руки даже не держались никогда, просто со стороны так выглядят. И собеседник из брата был нормальный, если его не бесить, так что подходящий человек с ним точно мог найти общий язык. Олег был неподходящим, и не бесить не умел, но периодически старался, поэтому, придав своему голосу наиболее утешающий тон: — Добро пожаловать. Я так уже двадцать четыре года живу. Когда-нибудь пройдёт, просто… Люди. — Утешил, конечно. Но про людей ты прав. — А одногруппники-то твои друга душевного хоть раз видели? — Видели, он иногда приезжает, когда у меня пары вечером, мы домой вместе идем. Я его знакомил, когда кто-то рядом до метро шёл, — брат улыбнулся, — он обычно молчит, что в школе ещё учится и увиливает от вопросов, но он ребятам нравится. — Вот и хорошо. Шутить про то, что ты педофил, я, конечно же, не перестану, хоть ты меня за шкирку по всему третьему транспортному протащи, но я это буду делать с уважением к тебе и к твоему мальчику. — Олег. — Да-да, я, двадцать четыре года уже Олег, очень приятно, нормально имя, в отличие от твоего. И знаешь, упущение какое, ты вместо грека нашёл бы себе обычную русскую Марию, и вы бы вместе вставляли ремарки. Господи, какой же это был потрясающий каламбур. Настолько потрясающий, что Эрих сжал губы, зашевелил губами, а потом откашлялся, а всё ради того, чтобы скрыть, что он очень засмеялся: — Это было неплохо, признаю. Но мне моего имени и так хватает, хотя оно нормальное. — Нормальное-нормальное. Позволь спросить, ты и в этот раз не собираешься вызывать такси до дома? — брат всегда ездил только на общественном транспорте, избегая любых машин, потому что был за такое ругательство как «осознанное потребление». — Конечно нет. И мы пешком пойдем, вообще-то. — Блять ты чё нахуй, я тебе с похмелья два километра не пойду. — Пойдешь, заодно проветришься, чтобы на маму перегаром не дышать. И ты, кажется, в туалет хотел? Иди-иди. — Какой же ты уебан. Космический, космический уебан. — Ага. А ты брат космического уебана.