Между панельных домов

Рюгужин Иноккентий Александрович – поганая бестолочь. Кеше еще бабка так говорила. Ездил к ней на сад в детстве, разгонялся по сельским дорогам и влетал на велике в чужие заборы, а тут вечно она будто из ниоткуда – просто берет и хватает за шкирку, отчитывая перед соседями и вопя громче утренних петухов. Он не помнит дословно, но, когда у старухи было неплохое настроение, он оказывался просто бестолочью; когда плохое – еще и паскудником. Вот так и сейчас: сидит и гадает, бестолочь он дрожащая или все-таки паскудник, право на собственную комнату имеющий. Максимка, свесив голову с кровати, не помогает. Не мешает – спасибо и на этом. Обстановка нагнетала. Чем дальше, тем сильнее Чойжинима, который просил называть его просто Чойжи, охеревал. Кеша думал, смирится; уживутся как-нибудь, притрутся друг к другу, найдут общий язык, но Чойжинима, который просил называть его просто Чойжи, оказался не просто Чойджи, а просто тварюгой. Кеша пытался. Правда. – Меня твои носки уже заебали, – цокал, собирая тряпье по всей комнате, но все равно вежливо швырял их на кровать, где когда-то спал Антоха, не в лицо даже. Чойжинима недовольно кривился, скулил там что-то себе под нос, выделывался, рыпался, но в открытую конфронтацию не вступал. Кеша думал, что боится; Чойжинима боялся, что убьет. А без Антохи стало совсем тоскливо. Он, конечно, не исчез никуда, все так же написывал и названивал в вайбере, который все так же называл вибером, и отчитывался за каждый шаг, будто Кеше, в общем-то, было не пофиг. Он не признает вслух и тем более никогда не расскажет об этом Шуджину, но с Антохой под боком вся эта комната, тесный десяток квадратных, скупо, но обжитый, прокуренный, пропахший дуростью поколений, ощущалась приятнее. Кеше просто нравилось цеплять Антоху – так было хотя бы весело. Если бы Кеша снова заводил шарманку про носки, то кидал бы их Тохе в рожу сразу, чтобы не щелкал, и Тоха бы взрывался на месте. Снова дрались бы, переводя потасовку в шутку, снова бы сносили стулья своими километровыми шпалами, снова бы бегали потом в курилку запыхавшиеся, выливали бы друг на друга ушат помоев. Так, почти по-домашнему, как с родными. А без Тохи плохо. Как будто и комната не Кешина, как будто это его к буряту подселили. Или к башкиру. Или кто он там. – Так ты же сам ныл ходил, – напоминает Максон учтиво, пиная усевшегося на пол у кровати Кешу ногой в плечо. Максон-пупсон этот тоже, будь он неладен, рот свой дурацкий все никак прикрыть не может. У Кеши, может, кризис, а сучоныш издевается. Кеша пихает его локтем. – И что теперь? Ну ныл, – соглашается. Потому что правда ныл ведь. Таскался за комендой, все избавиться от Тохи пытался, не то что упрашивал, умолял выселить урода – и чего добивался? Допрыгался, в общем, теперь сидит и сопли на кулак мотает. У Кеши так обычно и случается. На то он, собственно, и бестолочь. – И че ты жалуешься теперь? Валите со своим Тохой нафиг с этого тараканника. – Куда? На коврик к тебе? – Нет, – вздыхает Максим блаженно. – Ко мне надолго дед не пустит. Меланхолия на Кешу нападает странная. Настроение совсем осеннее, как бывает, когда выходишь в ноябре в новых джинсах, а тут какая-нибудь сволота из лужи окатит. Возвращаться в общагу, чтобы снова пересекаться с Чойжи, Кеше не хотелось, потому комната Максима была оккупирована почти круглосуточно. Кеша, конечно, знает, что в этой квартире он почти всегда желанный гость, что дед Макса его жалует, да и даже если все-таки попрут, он завалится к кому-нибудь из других знакомых – не пропадет, короче, но все равно становилось неловко. Все ждал, пока дед спросит Максима: «Что, у него своего дома нет?», и Максим честно ответит: «Нет, деда, нет у него нихрена», и Кеше все-таки придется позорно выметаться, поджав хвост и просто из вежливости прихватив мусор из-под раковины. Так и случается в итоге. Уходит, уныло повесив голову, когда Максим непрозрачно намекает на недовольство деда. Кеша, конечно, не так все понял, не то совсем Максим имел в виду, но спорить Санов тоже устал. Если Кеша решил, что знает что-то там лучше недопонятого гения комнатного розлива, кто же его переубедит теперь? Да и с общагой не очень красиво получилось утром. Кеша уже даже не вспомнит, что конкретно довело его до кипения – как будто все навалилось сразу. Слишком долго кипел чайник на тумбе, слишком громко жужжал холодильник, слишком воняли стиранные носки Чойжи, оставленные на батарее. Телефон за ночь не зарядился, потому что кто-то – и Кеша догадывался, кто именно это был – будто бы случайно вырубил переходник. Йогурт испортился, а у Кеши на него планы были. Так, по мелочам, вроде, но на голову накапало. На голову, если честно, накапало вообще знатно – особенно в душе, где из горячего была только полыхающая жопа Рюгужина. Мыться ледяной водой – плевок в лицо цивилизованному человеку. Что он, опять у бабки на саду? Так даже там она хотя бы в тазах нагревала, а тут – хоть подыхай, аж зубы сводит. Утро, в общем, не особо задалось. Злее Кеши – только собаки у бабкиных соседей, которых раньше было так весело дразнить из-за забора. Поэтому утром Кеша не церемонится. Хватает ляпнувшего какую-то чушь Чойжи за шкирак и вышвыривает в коридор, хлопая за ним дверью и держась за ручку, не позволяя открыть снова. Придурок долбил кулаками и орал на всю общагу, разбудил бедолаг по соседству, разбудил коменду, навел шороху и проклял на своем родном, но Кеша его обратно все же не пустил. Приоткрыл дверь, чтобы бросить выродку его шмотки, и тот проскользнул в комнату, а следом – коменда. И Кеша как-то сам упустил момент, когда рыпнулся на Чойжи, когда схватил его за грудки и дернул к шкафу, чтобы впечатать спиной. Упустил, как они зацепили коменду, и та вскинулась вся как ошпаренная. Не то чтобы больно зацепили на самом-то деле, но вышло некрасиво – Кеша аж растерялся. Молча взял куртку, выслушивая гадости вслед, и ушел. Реально как на саду. Поэтому, собственно, Кеша тоже не хотел возвращаться. Не стыдно лаже, сама ведь под руку полезла, дура эта, никто же не звал ее вообще – сами бы разобрались, но попахивало последствиями. Смердело хлеще, чем от Чойжи. Кеша нашел себя в гаражах. – А если вообще выгонят? – спрашивал он гулко, присосавшись к бутылке светлого. Такая вот у него натура просто: малейшая неприятность – и он сразу ставит крест на всей своей жизни. Старшой, стуча ключами под капотом черной ласточки, вздыхал и цокал. Сопли Кеши ему, в общем-то, не то чтобы были интересны, но выслушивать хотя бы из вежливости пришлось – не чужой все-таки человек. – Из универа типа? – Ну типа. Скажут, что буйный, и выкинут, и что потом? – Не пропадешь, – обещает старшой. Всматриваясь в замазанное маслом лицо, Кеша думает, как они все-таки с Максимкой похожи, этот только повыше, покрепче, местами посимпатичнее, наверное, даже будет, ну да ладно – Максон хромосомами взял. – Если совсем туго будет, заберем тебя в монтажку. – И что мне делать в вашей монтажке? Всю жизнь колеса колымагам менять? – Деньги есть деньги, – просто пожимает он плечами, и Кеша прикрывает рот, снова заливаясь Жигулями. Он не то чтобы пьет даже – в голову бьет сразу, сразу развозит как школьника, да и голова по утрам звенит колоколом, но настроение сегодня такое. Ну просто не задался день как-то, как-то все из рук валится, все против него сегодня. Бутылка на пол опускается уже третья. Перед глазами мутно, и Кеша роняет голову в ладони. Погано и тошно, куда идти – непонятно, хоть в гаражах и оставайся. Домой ехать, к маме, денег не хватит, да и билет еще купить надо, и вещи в общаге остались. А если уезжать – Максим обидится, что не попрощался, и Эма еще, ее ведь тоже не бросить… Перед Эмой стыдно просто до безумия. Увидит его таким, жалким, грустным и пьяным, и чокнется. «Зачем ты мне такой нужен?» – скажет, и развернется, и уйдет, и найдет себе кого-нибудь правильного, кто не пьет, не курит, крутит солнышки на турниках и яйца на пасху в церковь ходит освящать. Тажудина какого-нибудь, в сырном – бонусом. Пакость. Вариант снимать с Тохой что-то вне общаги – ну, честно говоря, заманчивый. Кеша мог бы бросить универ и прийти в ту же монтажку, поднять хотя бы немного, вложиться в светлое будущее и забрать своего конченного в какое-нибудь Лефортово, но опять же – вопрос времени, которого у Кеши нет. Быть бомжом для него сейчас – роскошь непозволительная. Тоха названивает без устали. Набирает заново сразу, как только Кеша сбрасывает звонки, и Кеша ругается уже едва разборчиво, еле ворочая языком, что заебал его этот Антон Шуджин уже, как и Чойжинима, как и общага эта помойная, как и универ, как и вся эта жизнь, в которой он не просил рождаться. Достали его эти проблемы, которые душат и давят, которые он разгребать уже не успевает просто. Все достало. Тошно. – А много вы поднимаете? – спрашивает, ни на что особо не рассчитывая, и старшой опять плечами жмет. Кешу все это на агрессию выводит. Заикнулся – выкладывай. – Ну скок? – Да по-разному, смотря, сколько работы бывает. Не жалуемся. – Конечно. Тебе-то че жаловаться, ты с дедом живешь, – бросает. Кеша не настолько трезвый, чтобы на него обижаться. Понимает, что борщит, но как будто заткнуться не может, все порет бред свой и порет, позорится как в последний раз. – А с какой стати ты старшой-то вообще? – А я че, сам себя так назвал? – плюется, и Кеша разводит руками. Он и сам не помнит уже, откуда оно пошло – просто как придаточное к Максону-клаксону, потому что старший его – вот и все. Иногда Кеша думает, что уже и не уверен, как его зовут на самом-то деле, его даже дружки его по имени не зовут. – Хорош уже глушить тут, я работаю. Хочешь бухать – иди на площадку. – Щас пойду, – Кеша вздыхает. И отсюда гонят. У старшого бизнес. Какая-то полувшивая-полулегальная монтажка в гараже без оформленных по-человечески документов, без графика работы и нормальных сотрудников, без прейскуранта – просто приезжаешь и чинишься, если кто-нибудь из мастеров соизволит явиться. Кеша с Максимом, бывало, забредали сюда. Санов клянчил мелочь на газировку, стабильно получал пиздюлей за попрошайничество (не без мелочи все-таки) и упивался потом до посинения Колокольчиком. Колозвончиком его называл, и Кеша все подкалывал, типа читать не умеет, позорник мелкий, да и просто мелкий. Потом уже, после школы только, Кеша совершенно случайно узнал, что Колокольчик и Колозвончик – это разные газировки, но оправдываться перед Максимом было поздно. Он уже и сам, наверное, забыл. А теперь вот так – взрослая жизнь, взрослые проблемы, взрослые Колозвончики в стеклянных тарах. Кеша роняет бутылку; стекло не лопается из-за своей толщи, но старшой напрягается и смотрит строго, будто тряпкой огреет. Мести стекло за Рюгужиным он тоже не нанимался. – Давай, Кеш, иди, – просит спокойно, лишь бы не буянил. – Приведешь себя в порядок и подумаешь, что делать, а не придумаешь – приходи к нам. Кеша хочет отмахнуться, мол придумаю я все, че ты жалеешь меня, ну расклеился просто – бывает. Хочет, но рука не слушается и повисает плетью. Он же и не пьяный-то по сути, устал просто, злится просто, расстроился. Уважающий себя человек имеет право расклеиться. Отоспится, правда приведет себя в порядок и решит, что с этой жизнью вообще делать, куда податься и чем заняться. С машинами он, конечно, никогда не возился, скорее зашибет себя где-нибудь, проиграв интеллектом домкрату, ну да ладно. Телефон звонит снова. Кеша хочет взять и разораться, чтобы Шуджина самого инфаркт хватил, и он не то что номер его забыл – чтобы он забыл вообще, что есть у него там где-то вибер, и что они с Рюгужином в принципе знакомы. Сука же покоя не дает. Капает на голову и треплет нервы, все накаляет, накаляет и накаляет. Шуджин ведь реально под горячую руку просто лезет – как коменда утром. Никогда это все хорошим не заканчивается. Но взять Кеша не успевает – руки ватные. Тоха сбрасывает сам, и экран мигает пропущенными смсками. Паника – не только из вибера, но и просто на телефон. В вотсаппе достучался даже, совсем беда. Кеша всматривается слепо. Ты где Быстро в общагу лети Выселяют И все – и Кеша на конечной. Опозорен и обомжачен. Сегодня Кеша ночует на Казанском. Он не помнит, как добирается до общаги, на каком вообще автобусе; не помнит, платил ли, прощался ли со старшим – просто взлетел с просиженного диванчика и понесся к остановке, которая в итоге оказалась даже не его. Кеша не помнит дорогу в принципе, добрался как будто на автомате, на тяге полыхающей жопы, на разгоне адреналина в крови. Все, нечего ему терять больше – реально выгнали. И непонятно ведь даже, кто на самом деле виноват: Кеша, который сам себе все обломал, Чойжинима, которого реально надо было убивать еще тогда, когда Максон был готов вписаться, или коменда, которой ну вот надо было полезть их разнимать. Может быть, виноват и Тоха – потому что оказался не самым поганым вариантом, из соседа стал корешом, заставил полюбить себя, научил по себе скучать. Если бы Кеше было похер, смирился бы он с этим Чойжи несчастным, да вообще бы делал вид, что нет его, все носки бы его игнорировал – но был где-то там изгнанный Тоха, и без него все было по-другому. Кеша летит в общагу вихрем. А его и звать не надо – вышагивает, размахивая спортивной сумкой. И Кеша думает насколько получается: все, уходит. Кеша уходит в новое будущее – без диплома, без образования, без перспектив, без ставшей родной общаги. Его прогнали – потому что не осилили. Честно? Обидно настолько, что в руках себя держать не выходит, и хочется просто размахаться кулаками. Чойжинима напротив – очень кстати. Кеша орет: – Слышь! И Кеша разом забывает, кто и где поминутно сосал на своем самбо. Он размахивается щедро. Еще на подходе к крыльцу разминает плечо, чтобы зашибить одним ударом, но неудобно мажет, встречаясь сначала с растерянным взглядом, затем – с открытой агрессией. Чойжи машет на него сумкой в ответ, и Кеша, прикрываясь предплечьем, дергает урода на себя за куртку, едва не роняя на землю и все же распуская руки. Вопль поднимается сразу. Торопясь вершить правосудие, он и не заметил, как вокруг вьются первогодки, что кто-то курит, высунувшись в окно, что на улице вообще-то – все еще оживленный день. Он путается в ногах и валится на Чойжи верхом, оглушаемый чужим криком где-то на периферии, и будь Кеша трезвее, прилетевшие пропущенные в лицо ощущались бы неприятнее, а сейчас – ну, терпимо. Кеша бьет сильнее. Кеша в принципе сильнее какого-то там Чойжинимы, что извивается под ним червем и снова проклинает Рюгужина, отбросив сумку. Кеша думает: ладно. Уходит без диплома, без образования, без перспектив и все такое прочее, но уходит гордо, ярко, сияя – Кеша уходит легендой. Кешу душат. Ловкие руки хватают сзади, пытаясь оттянуть за шею, но Кеша цепляется за бедного урода, боясь не добить. Не убьет – пусть хоть разукрашенный походит, чтобы ни за одной своей маской не спрятался. Кеша бьет снова, и руки перехватывают предплечье, пытаются удержать. На ухо шипят: – Угомонись, клоун. И Чойжи оттаскивают тоже, едва ли не за капюшон. Он брыкается и отпинывается, и Кеша хватает его за ноги, срывая кроссовок. Кеша вообще ничего перед собой не видит и бьет почти наугад, попадая и по лицу, и по асфальту, и по чужим рукам, что пытаются разнять. Только когда женская ругань режет ухо, а собственную талию со спины обхватывают длинные ноги, в башке щелкает, и Кеша зависает всего на секунду – ловит пинок в живот и одновременно позволяет уронить себя на спину прилипшему, как банный лист, Антохе Шуджину, прилетевшему во двор на первый же крик. И Кеша думает: все. На этом – все. – Сука! – плюет Чойджи. Реально, сука, плюет – на джинсы Кеше попадает, и Кеша подрывается снова, но Тоха держит, пока не успокоится. Чего налетел – не совсем понятно, но на привязи его подержать придется, чтобы не уехал в не столь отдаленные. – Я сейчас полицию вызову! – угрожает коменда, и Тоха верещит на ухо. – Не надо! Нормально все, перепил парень! Щас! Щас отойдет! А Кеша отойдет – попозже, правда, когда отряхнувшийся Чойжи вытрет свою паршивую рожу от крови и исчезнет на горизонте с баулом наперевес. Кеша так и сидит на ступеньках крыльца, не зная, куда идти дальше, трезвеет даже по ощущениям. Тоха протягивает банку спрайта, стащенную у так удачно снявшего в окно всю драку Баджиева, и Кеша прикладывает ее к переносице. Проснется завтра не только знаменитостью, но и первоклассным красавцем. Не жалеет вообще. Ну вот вообще нисколько. Если бы голову так не вело, еще догнал бы полудурка, навешал бы так, что тот в пространстве потерялся бы и на нули поделился, но стало тошно, да и Тоха не пустил. Тоха, который все это время представлялся Кеше обыкновенным паразитом, с которым он просто научился сосуществовать в каком-то странном, но приятном симбиозе, вдруг оказался таким серьезным и внимательным, что сделалось не по себе. Неловко почти даже. Толстовку Юности заляпал. Вот за нее единственную и обидно, дорого когда-то брал. – И че это было? – спрашивает Тоха после, когда особо любопытные наконец рассасываются, а нос Рюгужина перестает кровить. Разводы подсыхают на щеке, и Тоха стирает их пальцем, предварительно облизнув большой. Кеша не дергается – больно. – Какая уже разница? Все равно съезжаю. – Куда? – Не знаю. Шуджин молчит. Рассматривает надутое лицо Кеши и кривится сам, искренне не улавливая пьяный гон. – Ты реально валишь именно тогда, когда меня заселяют обратно? Ты че, прикалываешься? Пауза затягивается. Где-то над головой каркают вороны, ветер будто по-осеннему задувает под толстовку, и от бетонных ступенек под задницей морозит все тело. Кеша не понимает, отбили ли ему что-то, или третье пиво было лишним, или Тоха просто тупой и говорит на языке, что Кеше пока не доступен; может, все сразу – Кеша не догоняет, поэтому все-таки корчится, кривится, изгибает брови. Антон закуривает. – Выселяют же?.. – Кого? – А кого выселяют? – тихо и неуверенно, и Тоха хлопает себя по лбу, вздыхая. Он его ненавидит. Он реально его не переваривает. Как он вообще мог забыть, что Рюгужин тоже, как и он сам, конченный? Второй сапог его пары. – Обсоса этого тупорылого, блять, ну Кешан! – орет. – Что ты устроил тут уже? – А че ты не написал, что его? – в ответ, и Тоха дергается. Ну, не подумал. Забыл, что Кеше нужно каждое слово разжевать. Кеша переводит дух, сутулясь. – Его реально выперли? – Ага. Числанули или сам числанулся, я не особо понял, но с комендой уже договорились. Кеша смотрит перед собой и думает: а реально – что устроил? Лицо побаливает. Тоха – сволочь и дрянь, каких поискать. Тупой и наглый, бесполезный, слишком шумный и назойливый, но Тоха – зло уже знакомое, и с ним Кеша мириться не то что готов – просто хочет. Просто Тоха – зло родное, и отпускать его, менять на каких-то там чучел Кеша как будто не готов пока, даже если и придется ходить за это битым. Зато вон как разнимать пытался, еще и сам затылком об асфальт приложился. Разбогатеет – купит Шуджину баночку в качестве компенсации. И смотрит куда-то перед собой, снова в будущее, только теперь все то же – все еще с дипломом и прочей мишурой, с открытыми дверями и бла-бла-бла. С Тохой, что будет храпеть на кровати напротив, и курить в форточку, думая, что Кеша по возвращению не учует. Кеша кривит разбитые губы в подобии ухмылки. Кеша – бестолочь.