Между панельных домов

Согнувшись за столом колесом, Костя щелкает подыхающей мышкой по пиксельным террористам, искренне пытаясь представить на их месте Казика. Или себя. Или обоих сразу, чтобы ни один, потеряв второго, не смел потом паскудно радоваться освободившейся хате. Замечания Казика и просьбы не орать игнорируются методично. Терроризм – это ведь как, это ведь с целью запугать устраивается; Баджиев точно знает – без пяти минут психолог, не на помойке себя все-таки нашел. Поэтому, собственно, орет и ругается вслух – выбирает нападение вместо какой-либо защиты. На шаг впереди. – Ты рот свой вообще закроешь? – воет Казик, запуская в Костика тетрадью. Мятая, она со шлепком летит на пол и остается там бесхозной – настроение заниматься под вопли Баджиева пропадает. – Сходи проветрись, ты скоро стухнешь тут уже. – Щас, – отзывается Костик глухо, не слушая. Он в последнее время, в общем-то, совсем ничего вокруг себя не хочет ни слышать, ни видеть, ни ощущать. Костя свое упадническое состояние называл простой сезонной апатией. Отмахивался от назревающей депрессии, сублимировал и важно флексил умными словами, которыми когда-то где-то на случайных лекциях заразился. Оценивать свое состояние он пытался как без пяти минут дипломированный специалист: не подыхает – уже неплохо, а что там с башкой, почему так погано, почему существовать не хочется, почему проще сутками сидеть за компьютером, чем выйти в реальный мир и разгребать свои проблемы – это уже побочное. Костя говорит, что это сезонное. Не хватает витаминов, устает на парах, на которые совсем перестал таскаться. Дергается, когда Казик предлагает сменить обстановку и съездить к матери в область. Однажды Баджиев некрасиво и неуместно пошутил о том, что жизнь – хоть за хуй держись, и вообще подохнуть бы ему скорее, пополам бы разорваться, и Ханемиев предусмотрительно спрятал все острые предметы в комнате, начиная канцелярскими ножами и заканчивая обувной ложкой – мало ли что. В отличие от некоторых, Казик редким гостем на лекциях не был, а потому хотя бы примерно, но все же представляет, чему их все эти годы учили. Без всяких заумных слов, пресловутых советов попить магний или реально обратиться к специалисту Казик поставил свой диагноз. Костино состояние он обозвал обыкновенным пиздостраданием. И не то чтобы Казик его трагедию обесценивал – только Костик уже искренне надоел. Он на человека уже походить перестал: злобный, как черт, и выглядит так же; мало ест, жрет одни энергетики и пахнет тоже ими, много курит. Честно? Казика тоже все это душит. Костян ведь ему тоже не чужой, они ведь с детства дружат, и смотреть, как он себя гробит, тяжко – но как помочь человеку, который не хочет, чтобы его спасали? Сидит, давится своими проблемами в одиночку вместо того, чтобы взять и на Казика все, что гложет, выблевать. У них же всегда так было: и проблемы решать, и блевать – все вместе. На то они ведь и дружат. И не то чтобы Костя сам по себе был ему в тягость, но жизнь клином на нем не сходится, а Казик клоуном не нанимался. Шуджина, который тоже клоуном не нанимался, но по воле судьбы им все же стал, поначалу к решению чужих проблем было решено не привлекать – он только новых создаст, потом выгони его еще из комнаты – как плесень же засядет. Казик правда пытался разговаривать. Правда. И ртом, и смсками – бесполезно, сидит и жрет сам себя. От безысходности Казик даже швырнул в Баджиева самой мощной картой, припрятанной в рукаве, и предложил напиться и еще раз друг другу подрочить, на что Костя наконец оторвался от монитора, долго рассматривал Казика с таким отвращением, с каким не смотрел даже на Тоху, и резонно поинтересовался: – Ты ебанутый? А ебанутым оказался вовсе не Казик. За всю свою недолгую жизнь Казик справлялся со всяким. Вышел из воды сухим, когда пробил пацану на площадке голову, чудом не сел по малолетству и даже не встал на учет. Не помер где-нибудь под мостом, пока паркурили с одноклассниками, не свернул себе шею, ни разу не траванулся палью, которую покупали в ларьках без паспорта. Казик в целом был таким, везучим парнем. Всякое случалось, и с Баджиевым тоже – а вот с ним-то как раз шансы подохнуть где-то по глупости чем дальше, тем все стремительнее росли. Костик даже перед ЕГЭ на нервах не убил себя, и если Казик вынес его психоз тогда, то и внезапную депру сейчас вывезет – только посидит, подумает, как быть. Разберется. – Здорово! Покурим? – зовет Антоха, завидев Казика с другого конца перехода, и летит навстречу, не дожидаясь, пока светофор загорится зеленым. Зачем – неясно, все равно ведь с Казиком уже обратно и переходит. Казик вздыхает. Может, и не такой уж он везучий. Тохе в последнее время зато везло несказанно. За какие такие заслуги судьба решила прекратить на нем отыгрываться – загадка, решать которую Казик не брался, сам бы потом по другую сторону дурки оказался. Зато язык у Тохи подвешенный. Тоха, в общем-то, не столько противный, сколько назойливый, и Казик не то чтобы против его компании, но иногда выносить его тяжко. Выносить секреты Баджиева – тоже, и что Казик за друг, если не растреплет все главному балаболу необъятной? Получается, и не друг вовсе. Пришлось все же привлечь. – Че, как вы? – А вы че, как? – спрашивает Казик в ответ, и Тоха расцветает поганой ухмылкой. С тех пор, как бурят был выдворен из общаги, жизнь Антона Шуджина стала налаживаться. Кеша пока держал себя в руках и на Тоху эти самые руки не распускал, мирился с его приколами и нехотя, недовольно, но, когда Тоха надоедал, признавал: да, раз в жизни Антон Шуджин оказался прав, и сосед из него вышел не самый плохой. Кеша его не ценил. Вообще не ценил – настолько, что иногда язык у Тохи развязывался, Тоха плевался привычным «а я говорил», и тогда у Кеши развязывались руки. Но так, ничего серьезного – просто потолкаться. За Тоху сердце радовалось почти искренне. На фоне чужой блаженной радости стремление Костяна сдохнуть за компом отдавалось в подкорках все болезненнее. За ленивыми, пустыми разговорами Казик тащит Тоху в торговый центр и даже расщедривается на воппер с колой. Кормит, потому что не жалко, и слушает, как вперемешку с чавканьем тот делится свежими и не очень сплетнями. С Тохой они как будто тысячу лет уже не виделись, не пересекались и даже не списывались. В последний раз, когда Антоха звонил Казику поболтать о мелочах, тот бросил Баджиева с Ванькой на площадке, а когда вернулся, Костян как будто там же и помер. Казик, в общем-то, не глупый парень, но иногда складывал два и два и вместо четырех получал пиздюлей от вселенной, высших сил, или в кого еще там призывают верить всякие прогрессивные. Упадничество и общую тоску Костика с Ванькой связать не удавалось – он же души в нем не чаял. Дай Костяну выбор между Казиком и Ваней, тот бы и не думал. Он бы, конечно, не думал, дай ему выбор между Казиком и вообще кем угодно – потому что Казик его с завидной периодичностью, по-дружески, со всей отдачей доводил, и все же в башке не щелкало. Пришлось искать виноватых на стороне, и Антоха, лох по жизни и козел отпущения по гороскопу, под руку подвернулся очень кстати. Пиная его ногой под столом, Казик бросает: – Ну давай, думай, подсказывай, че делать. В общие настроения Костика Казик Тоху все же посвятил. Обрисовал ситуацию, в красках расписал, как и в каких объемах течет башка, и отмахнулся от всех попыток Шуджина отрабатывать диплом и философствовать. Тоха не был экспертом, но стремление Казика растрепать о проблемах Кости на весь мир оценил – заботится, значит, переживает. – А ты не пытался напрямую спрашивать, че он так загнался? – А ты думаешь, он скажет? – Ну реально, а ты спрашивал? – Тоха отпивает колу из стакана и кривится – разбавленная. Давится, но отпивает снова – зато бесплатная. – Может, ему просто выговориться надо. – Хорош заливать, – отмахивается Казик. – Ты тоже его сколько лет знаешь, он хоть раз с тобой по душам разговаривал? – Он мне в душу только плевал, – замечает Антоха важно, стирая с подбородка подтекающий майонез. Костик всегда таким был, не только с Тохой. Таким он просто уродился человеком: грубым, неприятным, резким. Тоха говорил, что у Кости нет сердца, и что такие, как Баджиев, заканчивают одинаково – да мать его, в общем, передразнивал. Казик его таким не видел. Да, противный, невежливый, местами агрессивный – ну каким, собственно, воспитали. Они-то с детства друг друга знают, Костик на его глазах вырос. Это ведь не значит, что он плохой какой-нибудь, что он прокаженный, и надо бы его в этой его хандре бросить. Костян – душа вообще искренне ранимая, Казик даже переживает, не сделал бы он с собой ничего. С этого же станется. – Я думаю, дело в девчонке, – признается Казик тихо, осматриваясь на случай непрошенных свидетелей. Тоха гнет брови и, отсасываясь от трубочки, наклоняется к столу ближе. – Мне кажется, его отшили, и щас он так в себя прийти пытается. – А он че, по девчонкам? – шепчет, и Казик жмет плечами. До определенной поры он точно был уверен, что да, теперь уже – разве что частично. Костя может отпираться хоть до посинения, и все-таки у него тогда встал даже спьяну, что уже говорит о многом. – И че, кто? – Может, Маринка? Староста наша. – Она же чмошная. – Да где она чмошная? – Да везде. – Нормальная она, – цокает, и оба от стола отодвигаются. Маринка – универсальный вариант, если дело касается Костика. У Казика эта тема еще с первого курса тянется: сначала – как шутка, потом – как тихое, невысказанное подозрение. Костик с Маринкой давно собачились. Грызлись как в последний раз, ругались, блокировали друг друга и периодически подставляли – Маринка отказывалась отмечать его на лекциях, а Костик отбирал темы, которые она занимала себе на семинары. Из таких придурочных, казалось Казику, обычно самые страстные пары и складываются: ругаются, а потом мирятся так, что соседи снизу по батареям стучать начинают. Не то чтобы между ними проскальзывало что-то открыто, но других вариантов у Казика не было. Как-то шальная башка подкинула мысль, что, может, Баджиев именно по Казику и убивается, но Казик от себя ее отогнал. Будь оно так, Костян бы вряд ли отказался от протянутой ему в трусы руки помощи. Костян же очевидно влюблен – и очевидно безответно, потому и самобичеванием сидит балуется. Жаль его просто по-человечески, но выносить его таким тоже становится невозможным. Дружба в тягость – это и не дружба уже вовсе, проблемы Костика – и проблемы Казика тоже, а проблемы надо решать. – А ты эту Маринку не пробовал к нему подослать, чтобы они поговорили? – Да он не станет с ней разговаривать, даже если она явится. – А с кем станет? Так история приобрела новый поворот, и в запутанной цепи, тянущей Баджиева на дно якорем, появилось новое звено – то самое, с которым Костик как раз правда мог бы поговорить по этим самым душам, кому он мог бы выплакаться в плечо и перед кем ему было бы не стыдно признаваться в чувствах. Казик свалил Костяна и все его проблемы на сутулые, уставшие плечи Ванька. Если бы Костян узнал, чем занимается Казик, он назвал бы это свинством и предательством. Казик же как умный и почти образованный человек решил называть это делегированием полномочий. Костик, если честно, надоел быть зоной его исключительной ответственности. Может быть, со стороны Казика в каком-то смысле это тоже было некрасиво – он, в общем-то, не то чтобы спорил. Антоха Шуджин, внезапно признанный авторитетом вообще в любом вопросе, согласился: если Казик не может вытянуть Баджиева из той ямы, в которой он пытается сгнить, надо к нему в эту самую яму толкнуть того, кто сможет. Ну, не толкнуть, конечно, а отправить протягивать руку помощи, а потянет ли Костик за собой или выкарабкается – это уже дело десятое. Маринка вариантом была хоть и универсальным, но все же паршивым: во-первых, слова Казика для нее не имели вообще никакого веса, и он мог хоть на колени перед ней падать, она не стала бы слушать; во-вторых, Казик и сам бы к ней не пошел. Она все-таки и Костика как-то умудрялась обижать. Что-что, а крепкая мужская дружба для Казика была превыше всего. Отправлять на переговоры Антоху? Да-да, очень смешно. Ответ лежал на поверхности. Запрокинув за голову руки и лениво покачивая ногой под электронщину в наушниках, Ванек, развалившись на постели, и не сразу заметил гостей – только когда Митька, открывший незнакомым, дернул. Гнать по старой памяти не стал, но Шуджина все-таки выставит. Тоха и не обиделся: истерики и депрессии Баджиева ему были интересны только как предмет сплетен и повод похихикать; решать его проблемы, латать потекшую башку и подтирать ему сопли он не планировал. Казик не стал держать, и Тоха слинял, зачем-то не столько пообещав, сколько пригрозив вернуться. – Беда, Вань, – тихо и заговорщически, падая на кровать рядом и укладывая чужие ноги себе на колени. – Костик помирает. – Хорош трепать, – отмахивается Мацуно, но Казик перехватывает его за запястье и заставляет подняться. Тянет на себя, игнорируя тяжелый вой, и срывает с него наушники, шумно швыряя на стол. – Ты че, обалдел? – Спасай, Ванек, реально плохо все. Ванек не отвечает. Поджимает губы, ждет, пока Казик отшутится, но тот не шутит, и Мацуно пыхтит, усаживаясь ровнее. С того неловкого разговора на площадке, когда Костик вдруг выпалил, что сердце его занято, они толком и не разговаривали. Дежурно перебрасывались любезностями, если пересекались в коридорах, пока общение совсем не сошло на нет – стали просто здороваться, иногда и вовсе через раз. Мацуно не знал, как к нему подступиться и стоило ли вообще. У Баджиева так повелось с детства: если закрывался в себе и записывался в отшельники – все, лучше его не трогать, сам в себя рано или поздно придет. Костян был тем самым противным черным соседским котом, который, вроде, и красивый, но который сам же расцарапает тебе руку, которой попытаешься его погладить. Костян часто обижался на то, что выдумывал сам, закатывал истерики самому себе, друзьям и матери, но всегда брал себя в руки и приползал обратно. С одной стороны, Ваня давал ему время, с другой – да хер его знает, если честно, правильно ли он поступал, не пытаясь даже узнать, как он там вообще, живой ли еще, может, помощь какая-то нужна. Костик его тогда, говоря откровенно, расстроил. Ваня и сам не знает, чем сильнее: тем, что не посчитал нужным поделиться чем-то таким важным, как, видимо, первая и правда сильная симпатия, или тем, что к кому-то у него эта симпатия возникла в принципе. Он не был дураком, не жил в этих воздушных замках и осознавал, что так, как сейчас, не будет вечно: рано или поздно их с Костей и Казиком жизни могут разойтись, кто-то обзаведется семьей, кто-то, может, сядет, кто-то сдохнет – да что угодно. Так просто получилось, что Костик нашел себе кого-то первым. Вот и все. Никто не умер. Солнце не взорвалось, и Земля не замерзла через пресловутые восемь минут. Просто Баджиев сказал, что да, кто-то ему нравится, и Ваня просто слился домой, чтобы, может, не через восемь минут, а попозже, но все-таки сдохнуть от совсем детской обиды и откровенной ревности. Вот это было эгоистично: Ваня просто хотел, чтобы Костя был его. Казик не был третьим лишним, Ваня готов был делиться, он родной, но с кем-то посторонним? Да с какой стати? Он не для того опекал этого болвана столько лет, не для того не давал ему себя угробить, чтобы Баджиев забил на друзей и при первой же возможности перелез с них на какую-нибудь девчонку. Да это даже в голове не укладывалось: Костя – и с девчонкой? В какой такой вселенной? О том, с чего бы Косте найти себе именно девушку, Ваня не думал. Как-то так в башке его уложилось, что мальчикам типа Костика другие мальчики неинтересны. Обычно все происходит наоборот – уж Ваня-то в курсе. – Он тебе писал? – спрашивает Казик тихо, и Ваня мотает головой. Да никому Костя не пишет. Сидит в своих стрелялках, орет как болезный, в мир не выходит – пожизненный режим инкогниды. – Я уже не знаю, что с этим придурком делать. – Знаешь, из-за кого? – шепчет Ванек в ответ. Голос волнительно подрагивает – стыдно признаваться, что на что-то там наивно надеется. – Догадываюсь, – и замолкает. Бросает косой взгляд на притихшего на кровати напротив Митьку и громко кашляет. И еще раз. И снова, пока Митя не косится в ответ, тут же отводя глаза, будто не подслушивал. – Слушай, у нас тут разговор деликатный намечается, ты не можешь погулять где-нибудь полчасика? Митя раскрывает рот в немом вопросе и тут же закрывает. Дергается, нервно пыхтит – не знает, что такого ляпнуть, чтобы и действенно было, и пиздюлей не прилетело в ответ. Ваня на него смотрит с просьбой – знает ведь, что Митя не станет возникать. – А ничего тот факт, что я как бы занимаюсь? – кивает на тетради, брошенные на столе в районе пяти вечера и нетронутые до сих пор. Ванек цокает. – Мить, ну реально вопрос жизни и смерти. – Да ты же только что не верил! – Малой, ну уйди, – воет Казик, – нам реально надо поговорить. Сбегай до Дикси, возьми по баночке пепси, не знаю, придешь – меня уже не будет. Да я тебе даже денег на пепси скину, себе тоже возьмешь. Казик, конечно, не скинет не копейки, да и пепси он за Митькин счет пить будет – все трое осознают прекрасно. Мите как будто и крыть нечем: двое против одного – расклад поганый, не уйдет добровольно – силой же вытолкают. Снова дергается, снова нервно пыхтит, но комнату под уставшим взглядом Ваньки все-таки освобождает. Капитулирует. И Казик обрисовывает ситуацию с Костяном, раскрывая рот прежде, чем Митька успевает закрыть за собой дверь. В любой другой ситуации Ваня, может, и рад был бы просто посидеть вот так, как в детстве, забравшись с Казиком на одну кровать, скрестив ноги и развязав языки. Сплетничать об общих знакомых, выдумывать пакости, вспоминать какие-нибудь глупые шутки из прошлого – что угодно. Сейчас же атмосфера душит. Для Вани-то ничего кардинально не меняется, но предстоящий разговор отчего-то ощущается тяжелым. Будто уйдет Казик, и все, и жизнь прежней не будет, и они с Казиком и Костиком прежними не будут – и Ваня с Костей тоже. Ведь оба понимают, к чему собрались: надо уже как-то Костю к этому его предмету воздыхания подтолкнуть. Костя же хороший, когда рот не открывает. Красивый, высокий, смешной – да наверняка, кто бы ему там ни нравился, все у них сложится нормально. Ваня не знает, как Костя может не нравиться взаимно. Это же Костик Баджиев. Его лучший друг, его Костик. Тот Костик, по которому он сам сохнет так, что перед самим собой уже стыдно. Не договариваются, собственно, ни о чем существенном. Казик просто жалуется на то, что не узнает Костю, и просит с ним поговорить, потому что «ну тебя-то он послушает», а Ваня просто соглашается, потому что других вариантов нет. – Напишешь ему? – просит, и Ваня кивает, стягивая телефон с зарядки. – Ты только помягче с ним, он парень ранимый. – Да знаю я, – отмахивается, выпроваживая. Казик уходит, так и не дождавшись своей халявной пепси. Вспоминает о ней, только вернувшись к себе, и пишет Ване смску с просьбой оставить ему баночку. Костика нет – шляется, самобичуется где-то. У Казика, оставшегося наконец наедине с самим собой и головой, которой отчего-то вдруг стало полегче, и без Кости дела находятся. С Костей они, конечно, тоже нашлись бы, он парень, как оказалось, такой – падкий на всякие дурости, но в его нынешнем состоянии это наверняка закончилось бы плохо. Или вообще бы не закончилось, а это тоже нехорошо – мужское здоровье Казик бережет. Он закрывается изнутри. Ваня же, меряя комнату шагами, ломает голову над тем, как подступиться к Баджиеву. Перебрав десять тысяч вариантов, пишет просто:

Ты в общаге?

Костик мелькает онлайн, но сообщение не читает. Мацуно знает этот прикол: зажимает сообщение пальцем, не переходя в диалог – крысится. Поэтому догоняет вежливым:

Слышь

И, не думая больше ни секунды, быстро печатает следом:

Короче, если в течение 30 мин ты ко мне не зайдешь, можешь сразу идти нахер, я тебя чсну

Телефон отлетает на кровать и пружинит на матрасе, отскакивая на пол – Ваня нервно цокает и с шумом отбрасывает его на стол вниз экраном. Костя реально его доведет. Зато Баджиев неожиданно не заставляет себя ждать: приходит, как побитая собака, и тихо стучит перед тем, как зайти. Где шатался, с кем был и что делал – Ваня не знает, но взгляд на время все-таки бросает. Через двенадцать минут приперся. Надо же. Костик выглядит плохо. Бледный, будто в щеках даже похудел, лохматый, с глубокими синяками под глазами – только и делает, что позвоночник за компом гробит. Ваня не спрашивает, не здоровается, да вообще ничего не говорит, просто толкает за Костей дверь и сплетает на груди руки, ждет, пока тот начнет говорить сам. Косте откровенно стыдно. Ведет себя, как размазня, и вместо того, чтобы пытаться брать себя в руки, только сильнее себя в своей дурацкой тоске топит. Сам себе придумал проблемы. Снова все и всем портит, треплет нервы, заставляет нервничать тех, кем дорожит сильнее прочих. А что Костя сделает сейчас, когда и без того всем вокруг уже мозги выебал? Прикинется, что ничего не произошло, и вернется к родному образу быдлоида, хама и клоуна? К тому же, судя по всему, еще и голубого. Да как ему в глаза теперь Казику с Ваней смотреть? Они-то, конечно, его примут, но неужели они не станут смотреть на него косо, зная, как того перемалывает изнутри очередная дурость? Костя не знает, куда себя деть. Исчезнув из поля зрения, он пытался внушить себе, что все, что вдруг в его башке случилось, было простой, давно не накрывавшей так мощно истерикой. Что-то там себе надумал, в кого-то там влюбился, сам представил, как его отшивают, как все на него тычут пальцем, пытаются травить и насмехаются, и сам же из-за этого загнался. Правда пытался отвлечься, даже на пары соизволил походить. Внушил себе, что жизнь на этой мысли не заканчивается, но вот приперся к Ване – и все, и все напрасно. Смотрит на него, готовый в ноги ему падать, и едва не задыхается от обиды на себя за то, что заставил его нервничать. Да как бы он не пришел? Да приполз бы. Сидел бы под его дверью и скулил псиной, пока Ванек не уберет из блока. А с него же станется, реально забанит. – И что происходит? – спрашивает Ваня строго. Костя жмет плечами, повесив голову. Да если бы он сам знал, что с ним происходит – так он же и сам не знает. Сам же и загибается просто потому, что не понимает, что с собой делать. Ваня щелкает пальцами ему над ухом. – Алло, мы оглохли? – Да не знаю, Вань, я не знаю, – отзывается глухо, прижимаясь спиной к стене, сбивая плечом вешалку и подхватывая ее, едва не роняя куртки. – Просто навалилось всякое. Долги, сезонная фигня еще эта… – Завязывай уже херню нести, – перебивает, и Баджиев послушно затыкается. – Мы все прекрасно знаем, что на тебя навалилось. – Вань. – Ну влюбился ты, сука, дальше-то что? Что дальше? Лечь и подохнуть? Вот так, как Казик и просил – помягче. А Костян стоит, как по голове огретый, и таращится на Ваню глазами по пять копеек. Пугало огородное, не иначе; растерянный и глупый, он кривится – так, будто Ваня не во влюбленности его уличил, а за чем-то по-настоящему непристойным, прям за руку поймал будто – за ту, которой он Ханемиеву в штанах наглаживал. Прям в процессе будто и поймал. И Костя хочет выпалить, что да – да! Да, лечь и подохнуть! Потому что неловко, потому что непривычно, стыдно и безответно, потому что у него вот так – впервые, и никто его, блять, не учил, как с таким справляться. Кто ему бы подсказал? У него же все друзья такие же, все незрелые и нелепые, какие им там влюбленности, что они понимают? Тем более в таких сложных, как в случае Костика. Косте уже ничего не помогает: ни эскапизм, ни Балтика, ни вечное полоскание мозгов от Казика, который во всем, в общем-то, был прав, просто говорил все всегда невовремя. И Ваня же тоже не поймет. Скажет, может, что «да, Костян, беда, конечно, ты не обижайся, но не по мне все это, но я-то тебя не брошу». Пообещает, что все будет по-старому, что они просто не будут обращать внимания на ту ситуацию, что между ними нарисовалась, и однажды Костик просто соврет, что его отпустило. Скажет, что пошутил, что перерос это все, что ему показалось, что это сезонное, и ему захотелось экспериментов. Пиздеть для Костика – не мешки ворочать, только кому, Ване? Да он же его знает лучше, чем Костя сам себя. Поэтому и стоит перед ним так, будто ему на роду написано. И страшно, что Ваня понял все сам. Страшно, и Костик хочет оправдаться, но Ваня не дает ему и рта раскрыть, выплевывает резко: – Ты нас всех из-за какой-то девчонки решил кинуть? Ведь так и получается: правда ведь кинул всех, ушел в себя и не вернулся, потерялся где-то там, исчез бесследно, пропал без вести и все такое. Что Ване делать? Трубил бы в Лизу Алерт, может, если бы не знал, где и как искать. Казик ведь потому к Ване и пришел – Ваня знает. Он именно потому и знает: они ведь не чужие друг другу люди. Родные, даже если Костик так усердно пытается об этом забыть. – Нет, Вань. – А как это выглядит? – спрашивает тише, переводя дух. Поддаться эмоциям – наговорить лишнего, случайно признаться в нелепой ревности, опозориться и тоже со стыда на месте сдохнуть. Нельзя так. – Если у тебя течет башка, ты должен прийти ко мне и просто поделиться. Если наша дружба для тебя хоть что-то значит. И Ваня знает: это запрещенный прием. Дешевая манипуляция, на которую Костик в адекватном состоянии бы ни за что не повелся – только теперь он вдруг вскидывает на Мацуно стеклянный взгляд и тут же отводит в сторону, вздыхая и цокая. – Блять, Вань, давай без этого. Ты сам все прекрасно знаешь. – Да ладно? – усмехается. – Раньше, когда у тебя были проблемы, ты всегда приходил ко мне, даже когда башку тому пацану на площадке с Казиком разбили. Детской комнаты милиции ты не постеснялся, а какой-то любви своей дебильной постеснялся? – Да, – рявкает. – Да, постеснялся, поэтому я к тебе и не пришел, Вань. Ты реально дурак, что ли? Мацуно усмехается горько. Костик никогда на него не рычал. Надо же. – Да почему? Ты же знаешь, что я всегда на твоей стороне буду, чего ты стесняешься? Перед кем?! – Короче, – перебивает, и Мацуно хмурится. Воздух в утонувшей в полумраке комнате густеет от напряжения. Баджиев, пришедший поникшим, расправляет плечи, и никакой он уже не поникший – просто снова злой, как черт, и раздраженный, будто не с Ваней разговаривает, а с Тохой каким-нибудь. Тон неприятно колет. Говорит, как с чужим, как с мухой назойливой. – Ты сказал прийти – я пришел, дальше что? Ты просто наорать на меня хотел или что? Если наорал, то я пойду. И Ваня думает, что Костик правда изменился. Что Казик был прав, и у Костика реально плохо все, Костик реально помирает. Ваня тоже не знает, как с ним разговаривать. – Ладно, – кивает, бросая спокойно, опустив глаза в пол и важно вскинув брови. Тоже не на помойке себя нашел, чтобы с ним так разговаривали. Он из лучших побуждений, он по-дружески, а с ним по-свински. Щас. – Ладно, Кость. Пошел нахуй тогда, – поджимает губы, и Костя хмурится. Не ожидал. – Давай, пиздуй. Иди таскайся по своим юбкам, хоть подохни там от тоски. Делай, что хочешь. – По каким юбкам? – Мне все равно, – врет. Косте в глаза Ване смотреть страшно – обидел. Извиняться – не время и не место, Мацуно надо его хамство переварить, Косте – самобичевнуться за свой язык поганый. Тяжелый будет вечер. – Я не шучу, Кость. Пошел вон. И Баджиеву так хочется рассмеяться. Не может быть. Ну не может быть, чтобы он реально пришел и испоганил все, что у них было, разрушил многолетнюю дружбу, предал доверие, выставил перед Ваней себя тем, кем так боялся оказаться – свинотой и натуралом. Это же его Ванечек. Мацуно, с которым Баджиев рос и вырос, которого он по-разному все эти годы, но любил, кем дорожил так, как никем не дорожил. Это же его Ванечек, который правда всегда был на его стороне; который правда вытирал ему сопли, пока Костик скулил, что боится встать на учет за чужую разбитую голову. Вся его жизнь, как ни посмотри. А его Ванечек стоит, сам на себя не похожий, и выгоняет Костю словами, которых тот от него и вовсе никогда не слышал. И Костя думает, что хуже уже не будет – да и некуда просто; думает, что Ваня правда не заслужил его таким, поэтому, раз выгоняет, то пусть хоть знает, за что именно. И спрашивает: – А ты не думал, что мне юбки в принципе не нравятся? – и губы поджимает. Голос даже не дрожит – спрашивает с таким злым наездом, что Ваня неловко вздрагивает, снова в глаза заглядывает. – Что я кинул вас не потому, что девчонку себе завел, а потому что мне показаться тебе стыдно? Ты вообще башкой думал, или она тебе для красоты дана? – Ты о чем вообще? – тихо, с очевидной, неприкрытой надеждой. Костик и не догадывался, какой Ваня на самом деле придурок. – Голову включи, Вань. Может, мне не юбки нравятся, а ты? И Ваня закрывает рот. Да быть не может. Он смотрит на Костика потерянно, испуганно и удивленно одновременно, хочет оспорить, хочет заткнуть, хочет выгнать за то, как бессовестно он им вертит, но тело каменеет, от лица разом отливает краска, и Ваню мелко потряхивает. Он пытается внушить себе, что Костик просто языком чешет, что верить ему нельзя, и все это он говорит просто потому, что Ваня его вышвыривает за порог, но Ване тяжело – у Вани сердце заходится таким темпом, что Костик его, наверное, и у двери слышит. Той, что как раз так неудачно толкает его со стороны коридора. Косте приходится отойти, придвинувшись к Ване ближе, и пропустить Митьку в комнату. Тот бросает на Ваню с Костей косые взгляды, но ничего не говорит – только присматривается. Очевидно, поругались – Митька не лезет, тем более к Баджиеву, что и без того его кошмарил одним своим видом даже в лучшие дни. Просто опускает пакет с газировкой на стол и валится обратно на кровать прямо в уличных штанах, будто и вовсе никуда не уходил. Ваня спрашивает тише, почти шепотом, совсем не обращая на Митьку внимания: – Прикалываешься? – Нет, – отвечает Костик мягко, устало. – Ты думаешь, почему я к тебе с этим не пришел? И Ваня выдыхает. Это меняет многое, но теперь он тоже не знает, куда себя деть. Потому что взаимно. Потому что он бы к Косте с таким тоже не пошел – по крайней мере первым. И у Вани такое тоже впервые, поэтому он по-дурацки мнется и кривится нелепо, растерянно: – И что мне с этим делать? – Делай, что хочешь, – передразнивает – так, беззлобно, снисходительно. – Хотел знать – теперь знаешь, а я пошел нахуй. Мацуно думает, что отпускать Костю сейчас – плохая идея. Упускать момент страшно, Ваня знает, сам себя потом сожрет, если не признается тоже, но язык будто распухает, и горло пересыхает разом – еще и Митя тут этот не к месту, как всегда невовремя. Ваня думает, что сказать что-то нужно, чтобы Костя не уходил таким же, как пришел, чтобы не ушел сейчас к себе и не вскрыл себе брюхо от стыда – но как он признается так прямо? Он же не Костик, ему смелости не хватит. Он раскрывает рот и закрывает, словно рыба, раскрывает и закрывает снова, и только Костя вскидывает брови, понимая, что Мацуно тоже что-то хочет сказать, как Ваня выдает: – Там Казику пепси в пакете, он просил. Костик кивает. – Ладно, – бросает легко и тихо. Забирает банку и уходит, аккуратно закрывая за собой дверь. И Ваня просто сверлит взглядом закрывшуюся дверь, облупившуюся в краске у петель, и думает: а что это сейчас вообще было? Костик ведь никогда не намекал даже. Вел себя странно, но не давал поводов заподозрить неладное – неужели правда нравится? Неужели правда взаимно? Да в каком таком мире вообще? И почему не знает хотя бы Казик? Эти двое и живут-то вместе, неужели выведать не смог? Как давно? Почему и за что вообще? Ваня – он же обычный, совсем не интересный, глупый, скучный; как такой может нравиться Баджиеву? Баджиев похож на парня, что меняет девчонок, как перчатки – нет в нем ничего от той размазни, что сегодня неловко дрожала, прижимаясь к двери. Ваня же так давно об этом думал. Представлял, каково это – когда с Костей. Думал о том, как повезет кому-то, кого он подпустит к себе настолько близко, с кем он согласится разделить свое сердце, вся вот эта нежнятина сопливая – о всяком думал. А теперь счастье само плывет Ване в руки, а Ваня что? Не то сам топится, не то кролем от него уплывает, не то брассом. Да неважно – Ваня не различает, он и плавать-то нормально не умеет. И он думает только о том, что если сейчас кинется к телефону и увидит, что Костик его заблокировал, чтобы избежать неловких разговоров, то Ваня поднимется к нему лично и вынесет дверь. Уже успевает продумать, чем и как именно, как объяснит шумиху слетевшимся соседям, что скажет, как видит, что нет, не заблокировал его Костик – только так ничего и не написал за прошедшую минуту. Зато написал Казик, но Казик, в принципе, подождет. Ваня снова пишет Косте первым.

У тебя минута вернуться

И думает: да гори оно все если не синим, то хотя бы голубым пламенем. Что будет, то будет, даже если сейчас они разругаются, и Костик правда уйдет навсегда. Даже если Ваня не сможет найти в себе силы признаться, даже если снова упустит шанс и дернет Баджиева просто так еще раз – да пусть. Ваню перетряхивает. Он надеялся, что просто вправит мозги Костику, и они вернутся к тому, что у них было еще недавно, а мозги перемешали самому Ване – так, что он ориентацию в пространстве теряет, что его ведет на нервах, и лицо вспыхивает краской. Он смотрит на Митьку, и Митька смотрит в ответ так, будто не понимает, но догадывается – и думает, как и Ваня, совсем не в ту сторону. Ваня знал: с кем поведешься. Он, как и Костик, правда оказался дураком. И он не то чтобы ждал, что Баджиев вернется – но Баджиев возвращается, запыхавшись. Залетает в комнату без стука и снова подпирает стену, будто деть себя больше некуда. Снова растрепанный, но уже не растерянный – нацеленный на разговор, каким бы неловким он ни был. И Ваня смотрит на него и думает: да ладно. Да ладно, да быть не может, чтобы вот они взяли и разошлись. Может, они что-то где-то недопоймут, поссорятся сейчас, навешают друг на друга обидных ярлыков и снова потеряются, но Ваня знает: они все равно будут вместе. В каком там уже статусе – неважно, просто будут друг у друга и все. Так и должно быть: Костя – Ване, Ваня – Косте. Лучшие друзья навек, ну и еще Казик. – Мить, – зовет Мацуно едва слышно, не сводя с Баджиева взгляда, – можешь еще погулять где-нибудь? Митка воет. – Я тут тоже живу вообще-то! – Нам поговорить надо, Мить. – Сгоняй за пепси, – встревает Баджиев, тоже не отводя от Мацуно глаз. На Ваню не насмотреться. И Митька снова дергается, снова нервно пыхтит – но снова не спорит, потому что с Баджиевым спорить боязно. Недружелюбный он пацан, Митьке проблемы не нужны: вдруг еще до драки дело дойдет, и он Баджиева в больницу сошлет, перед кем ему потом оправдываться? – Деньги давайте. – На свои возьмешь, – бросает Костик, – потом перекинем. И никто ему ничего не перекинет – только и знают, что чушь пороть. Все как с одного завода. Митя исчезает, на этот раз громыхнув за собой дверью. А Ваня просто смотрит на Костю, и в голове снова пусто. Снова в комнате густеет неловкая тишина, снова сердце заходится так шумно, что вот-вот под ноги Баджиеву кинется. Костик ведь тоже наверняка все понял и просто ждет, пока Ваня соберется с мыслями – не то издевается, не то сам заново учится дышать и крепко стоять на ногах. И неловкости, вроде, быть не должно, ведь все все поняли, на все уже намекнули, все переварили, и теперь Ваня правда может смотреть Косте в глаза, а Костя – Ване. Теперь они могут стоять друг к другу так близко, что и Казик между ними бы не втиснулся. Стоят, как два дурака, и просто пялятся друг на друга, не зная, с чего начать. Ване отчего-то так хочется разулыбаться. – Ну? – спрашивает Костя тихо, почти шепотом, и Ваня жмет плечами. Усмехается нервно, и Баджиев усмехается в ответ – вообще не смешно на самом-то деле, нервы всего жгут током. – Вань, че делать-то будем? – Не знаю. – И я не знаю. Мацуно переминается с ноги на ногу и нелепо растекается в улыбке, дергая Костика за молнию на вечно распахнутой куртке. Зима за окнами все лютует, а он так и ходит, застудиться пытается. Дурак. – Разберемся, Кость, – обещает. – Ты только не уходи. Костик вздыхает, криво ухмыляясь и ловя пальцы Мацуно своими, едва ощутимо подрагивающими. Да кто бы ему позволил? – Куда? – Нахуй. И Костя смеется – легко и мягко, будто и башка не текла совсем, будто все у него в порядке, и на душе ничего не скребет. Смеется так, как не смеялся давно, будто ему снова двенадцать, и они снова пакостят соседям, стучат в чужие двери и убегают на этаж выше, пока не поймали. Костик будто расцветает весь, когда Ваня рядом: горячий шоколад уставших глаз снова греет сердце, а лицо заливает такой невинный, совсем мальчишечий румянец – Костик красивый. Хороший, живой – любимый. – Ладно. И он сгребает лицо Вани в ладони, сминает руками его плотные, нежные, раскрасневшиеся щеки. Ваня чувствует: слова лишние. Говорить – значит портить момент, значит снова нести ерунду. Ваня не подберет подходящих слов тому, что внутри происходит, что жжет грудь и колет где-то под ребрами. Он не находит слов признаться, что ему тоже не нравятся юбки, что даром не сдались ему всякие там Юльки Шибаевы, с которыми его все пытаются познакомить. Только Костик. Если не глупый, то все поймет сам. И Ваня видит, что Костик хочет потянуться ближе, но мешкает, нервничает – а потому просто тянется сам, осторожно, почти по-детски прижимаясь к чужим губам своими. И ничего больше не нужно. Никого и никогда – только бы Костик правда не уходил: ни нахуй, ни куда бы то ни было. А Костик пообещал, что не уйдет, и Ваня верит: останется. Ваня всего себя ему отдает без остатка. Целует.