НЕМЕЦКАЯ СОДОМИЯ (нина)

Германия, Ротенбург-об-дер-Таубер, 1914 год, 28 июля. Новый год по прабабушкиному календарю. Вечернее праздничное застолье. Тихое потрескивание камина и томный бой маятника прадедушкиных часов нежно окутывали Нину. Постукивая старческими пальцами по белоснежной скатерти, она вдумчиво глядела на доставшийся от предка циферблат и обдумывала, сколько денег за него готовы отвалить торгаши на Кибабе. Нина уже давно считала, что часы не вписываются в современные стандарты, и что могли бы оказаться ценной вещью для любителей антиквара. Она с непониманием перевела взгляд на воркующих словно голубки родителей, недоумевая, как можно заниматься любовной ерундой, когда напротив стоит тарелка с аппетитной, только что приготовленной курочкой. Любвеобилие отца и матери всегда смущало и вызывало много вопросов, ответы на которые детский мозг дать не мог. Тишина за столом резко прервалась громким биением часов, знаменующим о наступлении нового и столь долгожданного года. Наконец прекратив любование женой, глава семейства, облокотившись хилыми руками о стол, поднялся, вытянувшись в полный рост, словно струнка. По давней традиции, отец произнёс устоявшуюся фразу: — Откушаем же курочки, мои дорогие! С присущим ребёнку нетерпением, Нина бросилась к тарелке, жадно отрывая от курочки левое крыло. Вцепившись зубами в плоть, она стала поедать лакомство, благодаря жизнь за глуповатую, но умеющую вкусно готовить мать. Прервать трапезу ей пришлось из-за резкого, режущего уши звука, напоминающего стук о крыши домов града, но вызывающего странное чувство тревоги, не присущее реакции на обычное погодное изменение. Но вкус курочки затянул её целиком и полностью, заставив не обращать внимание на тревожное предчувствие. Тем временем, протянув длинную костлявую руку с ножом, мужчина стал грациозно и медленно отрезать курочку, непрерывно глядя в глаза своей супруге. Их взгляды не смог разорвать даже разрезающий воздух звук, доносящийся из открытой форточки, и падающий на курочку неопознанный объект, краем глаза замеченный Ниной. Испуганно сверля взглядом курочку, она решила оповестить родителей о странном происшествии. — Мам, пап, у вас там что-то в курочку попало… — нервно произнесла Нина. Увлечённые друг другом родители проигнорировали реплику дочери, продолжив отрезать ножку и собираясь незамедлительно её отведать. Подцепив вилкой отрезанный кусок с инородным объектом внутри, супруги стали медленно тянуться к нему ртами, пока Нине оставалось лишь наблюдать за этим сомнительным действием. В последний раз влюблённо взглянув друг другу в глаза, парочка одновременно вцепилась зубами в ножку, заставив Нину вздрогнуть от резко подступившего чувства паники. Мгновенье спустя комната осветилась яркой вспышкой, сопровождаемой громким хлопком. Дом, в котором секунду назад проходил последний праздник семьи Нины, ужасающе вздрогнул и свалился под шквалом оглушивших всю улицу взрывов. Ослеплённая поднявшимися дымом и пылью, она не заметила, как оказалась под крепким дубовым столом 1897 года, некогда купленном отцом на Кибабе. «Хотя бы одна покупка отца не оказалась бесполезной чушью» — подумала Нина перед тем, как потерять сознание.

***

Угрожающий скрип, доносящийся сверху, заставил Нину открыть и медленно потереть глаза. Не успев окончательно пробудиться, она почувствовала свалившееся на её спину семикилограммовое нечто. Этим нечто оказался дубовый стол 1897 года, купленный отцом на Кибабе, резная ножка которого лежала в метре от лица Нины. Оказаться придавленной столом казалось лучшей участью, чем быть взорванной насмерть на семейном празднике. Она почувствовала встающие на место позвонки: сколиоз вылечился! Нина привстала, слегка отстранившись от стола. Но ликование длилось не долго: вторая ножка прогнулась и отвалилась в след за первой. Ещё одна порция «лечебного придавливания» обрушилась на спину Нины, заставив её тихо проскулить: выбраться без помощи возможным не представлялось. До неё донеслись приглушённые грузные шаги, которые с каждой секундой становились всё ближе и ближе. Она с трудом повернула голову в сторону звука, и увидела большие ковбойские ботинки. Пёстрые звездочки на их носах отражали походящую на коровью морду. Нине подумалось, что она бредит, но после послышалось характерное «Муу», которое развеяло все сомнения насчёт реальности происходящего. — ¿Quién es este que está tirado aquí, Tutti? ¡Debemos ayudar! — прозвучало мужским басом. Стол над Ниной приподнялся, дав ей возможность свободно дышать и двигать конечностями. Она стала потягиваться, и вдруг почувствовала хруст позвонков, которые вставали на свои законные места: освобождение от сколиоза было временным. Нина огорчённо взглянула на вновь образовавшийся горбик и обречённо произнесла: «Вот те раз, ёперный театр!». С репликой на непонятном Нине языке, мужчина скинул корову, на ошейнике которой красовалось имя «Тутти», со спины, и взял девушку на руки. На вид мужчина казался высоким и мускулистым ковбоем в шляпе: на груди красовался белоснежный жакет со стразами и многочисленными мексиканскими узорами, а на ногах были протёртые джинсы и надетые поверх чапы.Корова, к удивлению Нины, вскрикнула нечто похожее на «ай». — Малая, помоги! Эта хламыга держала меня в погребице тридцать три года, хлестала меня вийцей, постоянно вякала что-то про свою музыку поганую, галилась надо мною всю дорогу до Ротенбург-об-дер-Таубера, сраного фашистского курмыша! Помоги, Христа ради! — ¡Vaca asquerosa, te comiste mi guitarra, hijo de puta! — Марикон безбожный!!! — ¡Estarás en la zanja, maldito cabrón, pero antes de eso, me mearás con mi guitarra, estúpida zorra! Нина с недоумением наблюдала развернувшийся конфликт. «Это что, какой-то реп-баттл?» — проносилось у нее в голове, пока следующая сцена не шокировала ее настолько, что она чуть не упала обратно под дубовый стол 1897 года, купленный отцом на Кибабе. — Bastardos inútiles como tú solo son buenos para sentar tu trasero en el maldito sótano… khkxhkxkhhKKHHHHHHXXKKHHHHHXXXFFFFFFF Мексиканский Мужчина начал заходиться в дитчайшем приступе кашля, пока из его рта вываливался его собственный язык. Нина потеряла дар речи, глядя на эту картину, а корова Тутти попятилась назад, видимо, улучив время для удачного побега. Нина в панике переводила испуганный взгляд то на Мексиканского Мужчину, то на корову Тутти, не понимая, как следует себя вести, когда с одной стороны от тебя говорящая корова, а с другой - выблевывающий свой собственный орган речи человек. Обрадовавшаяся появившейся возможности корова, посмотрев на девушку, вдруг почувствовала укол вины за то, что оставляет бедную незнакомку в полном одиночестве рядом с умирающим человеком, и решила отложить свой побег на несколько секунд. - Этот хлопец был болен скарлотиною. Ему бы уже ничего не пособило. - печальный взгляд остановившейся на мгновение коровы дал Нине надежду на то, что в этой непростой ситуации ей не придется оставаться одной, и ее общество скрасит говорящая на двух языках корова. - Прощай, дитятко. - Нет! Не оставляй меня, прошу! Я сделаю все, что ты пожелаешь. - в глазах девушки застыли мелкие слезинки, и корова Тутти задумалась, подняв голову в небо. - Ты поможешь мне устроить революцию в моем первобытно-общинном аграрном обществе? - Конечно! Это меньшее, что я могла бы сделать для тебя. - Глаголишь с толком, дитя. Твой старческий вид может озадачить многих, но не меня. Я вижу в тебе заблудшую душу. Ступай со мной, и мы изменим этот мир. - Оки. С этими словами две спутницы ушли в неизвестность, а точнее взяли под руку старые пробабушкины часы и направились на Кибаб. От коровы Тутти поступало предложение продать дубовый стол 1897 года, купленный отцом на Кибабе, но Нина решила, что без двух ножек он не будет иметь никакой ценности. Напротяжении всего пути до Кибаба корова Тутти горько плакала, склонив голову. В это время Нина досадно пинала камни, думая об упущенной возможности полакомиться трупом Мексиканского Мужчины. - Его скрытые под белой материей мускулы выглядели до безумия аппетитно! Нам нужно было отведать хотя бы кусочек его сладостной плоти... Корова Тутти взглянула на Нину глазами, полными удивления и горечи. - Ты, окоянная! Как смеешь ты брехать на моего махотку?? Закрой свой хлебальник! Нина замолчала, но в ее голове все еще крутились мысли о поедании Мучачо. - Когда мы дочапаем до Кибаба, мы сможем добыть гривен и нормально похавать вместо того чтобы съедать моего Мохнатку. - Окей. Безлюдная тихая улица встречала заблудших путников солнечным зноем. Кибаб встретил их порванной отвалившейся вывеской "ибаб". Потерянная буква "к" уютненько лежала в обломках близнаходящихся домов. - Вот мы и дочапали, - произнесла Тутти уставшим голосом и упала на вывеску. Она показалась ей