Дом воронов

Мы — не наши печали, Мы — не наши шрамы. Мы всего лишь люди. Таковы мы есть.       Мало что могло сравниться с ослепительно солнечным днём посреди лета. Разве что день чуть менее солнечный, когда трава не так иссохла и не колола спину, а десять минут на улице не оставляли кожу красной и обжигающе горячей.       Какаши почесал расползающееся красное пятно на предплечье и перевернул страницу книги. Это был детектив, полный эксцентричных и крайне подозрительных персонажей, и хотя он был только на второй главе, он уже знал, кто убийца и как всё было сделано. Он вздохнул, внимание на миг ускользнуло, и он уставился на страницу, не вникая в смысл слов. Ему не хватало «Ича Ича». Но как и сигареты с алкоголем, они больше не были частью его жизни, упрятанные вместо этого в больничный шкафчик Сакуры (а вместе с ними, как шутило большинство его «друзей», и его яйца). Конечно, единственная причина, по которой он до сих пор не вооружился надёжной монтировкой и не освободил их, заключалась в том, что Сакура, вероятно, была права. Когда живёшь в доме с существом, чей читательский возраст примерно в четыре раза превышает реальный, и чьё любимое слово — «Почему?», необходимы меры предосторожности против неугомонного любопытства. Особенно после последнего инцидента в школе, когда Ирука-сенсей ворвался к ним домой с вопросом, почему трёхлетка цитирует фразы вроде «вертикального самозарядного пистолета» посреди урока математики.       Всплеск с реки внизу заставил его на мгновение прищуриться и нахмуренно посмотреть на воду, прежде чем вернуться к книге, не зная, о чём шла речь последние три страницы. Он вздохнул и перелистнул назад, полный решимости заставить себя на этот раз сосредоточиться.       — Па~ап! — пропел тоненький голосок с реки.       — Да~а? — буркнул Какаши, с досадой осознавая, что придётся перелистывать обратно к началу главы, потому что он понятия не имел, кто такой этот капитан Маргарет.       — Посмотри на меня~я!       — Я смотрю.       — Нет, не смотришь!       Какаши снова поднял взгляд на маленького мальчика, стоявшего посреди реки. Точнее, на ней.       — Очень хорошо, — крикнул он и снова уткнулся в книгу. Возможно, он был бы впечатлён больше, если бы Эноки не демонстрировал свои способности ходить по воде уже эдак в сороковой раз. Когда же это должно было перестать быть новинкой?       Был необычайно жаркий выходной, и они были не единственными у реки в тот день. Ещё одна семья с детьми постарше устроила пикник повыше на травянистом склоне, а вдоль берега сидели рыбаки с удочками и наживкой под тенью зонтиков. Какаши с завистью посмотрел на этих мужчин. Без тени на их берегу зонтики выглядели сейчас чертовски умной идеей.       Эноки тоже заметил рыбаков, и помимо подпрыгивания на ряби водной глади, он время от времени набрасывался на проплывавшую под ним рыбу. Пока что удача ему не сопутствовала, но неудачи, казалось, его не смущали. Какаши предположил, что веселье заключалось не столько в поимке рыбы, сколько в том, чтобы промокнуть и вообще вести себя так, как могут позволить себе только взрослые, готовые угодить в дурдом.       На берегу были и другие, но их едва ли можно было заметить, если специально не искать: «неприсутствующий» ниндзя, лежащий на траве в паре сотен метров от него, видимо, дремлющий на солнце; или куноичи, сидящая на скамейке у дорожки выше него, разгадывающая кроссворд в ежедневной газете… или мужчина, сидящий рядом с ней и уставившийся в затылок Какаши. Иногда «неприсутствующий» ниндзя и куноичи тоже бросали на него взгляды, но делали это с большей тонкостью и меньшим интересом. Уставившийся парень был новым. Через пару недель ему наскучит это задание так же, как и двум другим, и он утратит интенсивность. Какаши научился игнорировать их присутствие, и хотя он мог бы обойтись без трёх пар глаз, следующих за ним весь день всякий раз, когда он выходил из дома, он знал, что это небольшая цена. Были люди на его положении, которым не так повезло… кого заперли в тюрьме или под домашним арестом без второго шанса и уж точно без поблажек.       На самом деле, если бы не Эноки, Какаши был уверен, что правила его домашнего ареста были бы куда строже. Сейчас он мог ходить куда хотел и когда хотел, и хотя ему приходилось мириться с постоянным наблюдением, его жизнь была почти нормальной.       Почти. Потому что в глубине души его грызло подозрение, что эскорт, следующий за каждым его шагом, также сопровождает его сына в школу, как будто за тем нужно следить. Он мало что мог с этим поделать, кроме как надеяться, что сын слишком мал, чтобы заметить, понять или спросить: «Почему?»       Звук смеха двух детей отвлёк его, и он взглянул вниз к краю реки, где Эноки стоял среди камышей, показывая что-то девочке его возраста — вероятно, лягушачью икру — и оба были в полном восторге. Какаши усмехнулся. В отличие от отца, возможно, Эноки будет настоящим бабником, когда подрастёт. У него определённо был тот самый бесхитростный шарм, который притягивал других детей, как мух, и Какаши подозревал, что он унаследовал это от матери. Несмотря на её уверения, что большую часть детства она мечтала быть такой же популярной, как её подруга Ино, и жила в её тени, у Сакуры всегда были поклонники, замечала она это или нет.       — Маю!       Девочка вздрогнула и виновато обернулась на звук своего имени. Какаши приподнялся, внезапно насторожившись при виде женщины, спешившей вниз по склону к детям с протянутой рукой. Она схватила дочь за руку, будто выхватывая её из огня, оттащила прочь, ни разу не взглянув на Эноки, и всю дорогу до тропинки отчитывала огорчённого ребёнка.       — Я тебе сто раз говорила, — услышал Какаши её шипение. — Не играй с этим мальчиком! Он ненормальный. Если я ещё раз увижу, что ты к нему подходишь, расскажу всё отцу!       Она внезапно встретилась взглядом с Какаши и побледнела. Больше она ничего не сказала, таща дочь по тропинке, но он не сомневался, что, оказавшись вне зоны слышимости, мать снова начнёт ругать ребёнка, наполняя её страхом и, в конечном счёте, предрассудками.       Выше по склону молодая семья, наконец, заметила его и Эноки, и хотя их пикник не был закончен, а дети громко возмущались, что не получили десерт, родители стали собирать вещи и уходить, старательно не глядя в их сторону.       Какаши посмотрел на Эноки, и что-то неприятно сжало его сердце. Он видел, как мальчик закатывал истерики, видел, как тот заливался слезами, потому что у его любимого мишки оторвалось ухо, видел его таким больным, что сам чуть не умирал от страха. Но ничто не ранило его так, как выражение лица сына сейчас. Потому что это не мимолётная истерика, не слёзы перед сном и не болезнь, которая пройдёт через неделю. Эта боль была тем, что будет сопровождать его всю жизнь.       Эноки смотрел вслед девочке и её матери, как брошенный пёс. Он был скорее озадачен, чем что-либо ещё. Сейчас он, возможно, слишком мал, чтобы понять, почему мать так резко увела дочь, будто та была в опасности, но он уже в том возрасте, когда начинает осознавать, что так ведут себя не все люди… так ведут себя только вокруг него. Он достаточно взрослый, чтобы задуматься, не в нём ли дело.       — Эноки-чан, — мягко позвал Какаши, отвлекая мальчика. Он поднял руку, подзывая его, и Эноки подошёл… хотя и шёл без той энергии, которую обычно вкладывал даже в самое обычное движение.       Как только мальчик оказался в пределах досягаемости, Какаши подхватил его, усадил к себе на колени, прижав к груди.       — Ого, господин Харуно, — сказал он, изображая впечатлённый тон. — Что это у нас тут?       Форель тихонько извивалась в руках мальчика, но Эноки лишь безвольно держал её и тупо смотрел вниз, без гордости или хвастовства. Просто смотрел. Какаши взял рыбу и притворился, что измеряет её.       — Это определённо самая крупная рыба, которую я видел в этой реке. Может, нам подумать о твоём призвании рыбака?       — Что такое «при-зва-ние?» — медленно спросил Эноки.       — Ну, как работа, — сказал Какаши.       — Как у мамы?       — Как у мамы, — безэмоционально согласился Какаши.       — А у тебя есть работа? — спросил Эноки, начиная забывать свою угрюмость.       Хотя теперь Какаши почувствовал себя слегка угрюмым. Он полагал, что правильным ответом было бы «нет, я потерял работу, когда ты родился». Но через год хорошего поведения даже совет не сможет придумать больше отговорок, чтобы не позволить ему вернуться на службу.       — Моя работа, — небрежно сказал Какаши, — заботиться о тебе. Она занимает всё время, платят гроши, но бонусы бесконечны.       Эноки, наверное, не совсем понял, что он имел в виду, но всё равно хихикнул. Какаши с нежностью обнял его и снова обратил внимание на рыбу.       — Это твой способ сказать, что на ужин хочешь рыбу, а?       — Ага!       — Но сегодня возвращается мама. Не думаю, что одной рыбы хватит на всех, — сказал он мальчику. — Может, поймаем ещё?       Мальчик заёрзал, едва сдерживая волнение.       — Пап?       Что ж, это был самый озорной тон, какой он когда-либо слышал.       — М-м?       — Сделай ту штуку.       — Какую штуку?       — Ту штуку!       — Какую штуку?       — ТУ ШТУКУ! — ликующе выкрикнул Эноки. — Ту, где ты делаешь пщщщ и зззззззз, а потом всё!       — А, — сказал Какаши, наконец поняв. — Эту штуку.       — Да!       — Наверное, не стоит, — вздохнул он, но когда лицо Эноки задрожало, готовое расплакаться, он понял, что выбора нет. — Ладно. Подержи книгу.       — Урааааа!       Какаши встал и добросовестно снял обувь, прежде чем спуститься к кромке воды, Эноки запрыгал рядом.       — Отойди подальше, — легко предупредил он мальчика, зайдя в заросшие камышом мелководья и осмотрев зеленоватую воду. Вверх и вниз по берегу рыбаки, видевшие их играющими у реки не раз, смотрели с осуждением, некоторые с ворчанием сматывали свои удочки.       Оглянувшись, чтобы убедиться, что Эноки всё ещё стоит на траве, Какаши собрал немного чакры у босых ступней и выпустил её в воду чистым электрическим разрядом.       Несмотря на описание Эноки, не было ни звука, ни видимого признака, что что-то произошло… пока десятки бледных брюшек не начали всплывать, как яблоки, и река не превратилась в настоящий урожай оглушённой рыбы. Если какие-то рыбаки кричали протесты, Какаши сделал вид, что оглох.       — Быстрее, — сказал он Эноки. — Хватай двух, пока они не очнулись. Крупных.       — Ла~дно! — закричал Эноки, заковыляв по воде, чтобы схватить, что сможет. Когда он вернулся, он держал рубашку как корзинку, неся двух трепещущих форелей.       — Хорошо, — сказал Какаши, сунув меньшую рыбу в руки сына. — Пора домой?       Эноки встретил это предложение с таким же энтузиазмом, как если бы ему предложили шоколад и надувной замок на выбор. Этого малыша было не так уж сложно развеселить — или, вернее, перевозбудить – и Какаши не смог удержаться от улыбки и последовал за Эноки, который вскарабкался на склон и зашагал домой. В свою очередь, ниндзя, дремлющий на солнце, поднялся и, похоже, решил идти той же дорогой, как и разгадывавшая кроссворд куноичи со своим пристальным спутником. Однако Эноки не заметил никого из них, занятый очень фальшивым пением песенки про рыбок на тарелочках, которую Сакура пела ему, когда он ещё даже не умел говорить. Казалось, это было не так давно. Поразительно, как быстро дети переходят от ползанья к ловле рыбы и коверканию классических колыбельных, и всё же Какаши чувствовал, что за последние четыре года он постарел больше, чем за предыдущие двадцать лет взрослой жизни. Не в том смысле, что стал усталым и морщинистым… но ответственность и обязательства, которые он когда-то считал лучшим способом избежать здравомыслящим взрослым, изменили его. Он был не совсем тем человеком, которым был пару лет назад; теперь он был другим.       Кем-то, кто ему нравился больше.       Он знал, что скоро вернётся к работе и начнёт тяжёлую битву за возвращение достоинства и уважения, и он с нетерпением ждал этого дня. Но это будет горько-сладкий день, подумал он. Потому что возвращение на миссии будет означать, что он оставит Эноки позади… Идя по парковой дорожке, он не сразу заметил, что Эноки перестал петь. Он обернулся и увидел, что его сын замер как вкопанный и смотрит через травяное поле направо. Какаши последовал за его взглядом и отметил, что они проходили мимо детской площадки. Несколько детей играли на качелях и горках, карабкались вверх и вниз по сложной конструкции под присмотром родителей.       Какаши почувствовал ком в горле и резко перевёл взгляд на дорожку, снова зашагав.       — Пошли, Эноки, — отрывисто сказал он, стараясь звучать как строгий родитель, который всё портит. Он надеялся, что сын обвинит его в излишней строгости и подумает, что именно поэтому ему нельзя присоединиться к другим на площадке… а не потому, что как только он это сделает, другие дети уйдут один за другим, уведённые родителями или просто потому, что так поступают, когда видят приближающегося Харуно Эноки.       Но Эноки не был глупым ребёнком. Он знал, почему не может играть, и его энергия снова покинула его, превратив в маленького плетущегося робота, уставившегося в землю, без интереса к пению, к наступанию на трещинки или к прыжкам со следа отца на след.       Какаши остановился, и Эноки врезался ему в ноги, чуть не уронив свой улов.       — Всё в порядке? — спросил он сына.       — Да… — угрюмо и неубедительно ответил Эноки.       — Ох, ну ты даёшь. — Какаши присел и поднял его, усадив на бедро. Почти сразу голова Эноки уткнулась ему в плечо, и он начал всхлипывать, издавая разбивающие сердце жалобные звуки. — Ну же. Мама сегодня вечером возвращается домой. Ты же не хочешь, чтобы она увидела тебя таким грустным?       Но даже упоминание о возвращении матери — той самой причины, по которой Какаши проснулся утром от того, что его сын использовал его живот как батут — не смогло его развеселить. Напротив, ему, казалось, хотелось плакать ещё сильнее.       — Это не конец света, — попробовал он другой подход.       Но так как Эноки никогда не думал, что мир кончается, это тоже не помогло. Какаши бесполезно похлопал его по спине, вспомнив, что искусство бормотания утешительных пустяков было подвластно только Сакуре. Обычно требовался какой-то подкуп, чтобы Какаши смог заставить сына перестать плакать, но сейчас под рукой не было сладостей. Только рыба.       — Почему они меня ненавидят? — заплакал Эноки.       — Никто тебя не ненавидит, — твёрдо сказал Какаши.       — Ненавидит! Ненавидит! — настаивал малыш. — Я не знаю, что я сделал…       Какаши терпеливо вздохнул, мельком глянув через плечо на трёх своих вертящихся неподалёку сопровождающих в парке. Это было не совсем то время и место, где он хотел бы вести такой разговор, но у него не поднялась рука отмахнуться от горя сына до лучших времён. В конце концов, это была не обычная детская истерика.       — Никто тебя не ненавидит, — повторил он, поглаживая короткие мягкие волосы сына, — они просто боятся.       — Чего? — всхлипнул Эноки.       Давным-давно они просили у Наруто совета в этом самом вопросе, и Какаши очень хорошо это помнил. «Не лгите ему». Знание причины его социальной изоляции не делало боль менее острой, но неведение относительно его собственной природы невольно было худшей частью гонений. Его отец и другие хотели как лучше, когда договорились, чтобы Наруто большую часть своего детства оставался в блаженном неведении, но даже если дети не знали прямо, что не так с Наруто, они копировали поведение своих родителей вокруг него, пока не стало разницы, знали ли они о Кьюби или нет. Они вели себя так же жестоко.       Теперь то же самое происходило с Эноки, и хотя Какаши понимал искушение скрыть всё от сына и попытаться сохранить для него подобие нормальности, это было безнадёжно. Уже были моменты, когда он замечал, как его сын замирал, уставившись в пространство посреди игры или за ужином, глохнул к голосам родителей, будто прислушиваясь к чему-то ещё. К какому-то другому голосу.       — Ты знаешь ту… штуку внутри тебя? — осторожно начал Какаши. — Ту, что иногда с тобой говорит?       Эноки поднял голову и с заплаканными глазами кивнул с полным пониманием.       — Рокки-би?       — Да, ну… у других людей… у них этого внутри нет.       Эноки моргнул, обдумывая это, так сосредоточенно, что забыл плакать.       — Ни у кого? — робко спросил он. — Но… Наруто-сенсей…       — Единственный другой человек, такой как ты, — быстро сказал Какаши. Чертёнок нашёл единственное исключение. — Вы оба очень особенные. А другие люди… они не понимают, как это, поэтому они просто немного боятся, а может, даже немного завидуют, что у них нет такого красивого и умного сына, как ты.       Эноки очень усердно над этим подумал.       — Люди любят Наруто-сенсея… но меня не любят.       Это была горькая правда. Какаши надеялся, что Наруто подал Конохе прекрасный пример того, что джинчурики способны быть надёжными, верными и дружелюбными людьми, но со временем стало ясно, что Наруто воспринимался лишь как исключение, а старые предрассудки всё ещё глубоко сидели в сознании деревни. Наруто упорно трудился, чтобы заслужить доверие и уважение жителей, чтобы достичь того, чего достиг, и Эноки не получил бы лёгкой жизни на его фоне. Ему придётся работать так же усердно, сталкиваться с теми же препятствиями и жестокостью, и в конце концов он может потерпеть неудачу.       — Тебе будет трудно, но ты же храбрый, да?       — Да! — решительно ответил Эноки.       — И ты умный, быстрый и сильный?       — Да!       — Тебе придётся работать вдвое усерднее любого другого, чтобы стоять с ними наравне, но в конце концов ты будешь вдвое лучше любого из этих лузеров. Так?       — Так!       — Ты знаешь, что отец тебя любит, да? И мама тоже? Мы всегда будем тебя любить.       Эноки, к счастью, был ещё слишком мал, чтобы смущаться от этого.       — Да, — счастливо чирикнул он.       — Поцелуй?       Эноки наклонился и звучно чмокнул Какаши в щёку и захихикал, когда тот постарался вытереть поцелуй рукавом.       — В следующий раз поменьше слюны, милый… — поддразнил он. — Ладно, рыба классная, но думаю, нам пора домой, помыться и переодеться, потому что мы сейчас не особо пахнем розами, да?       — Не хочу ванну.       — Мама не станет тебя обнимать, если ты не примешь ванну.       — Мама говорит, что тебе нельзя использовать «эмоциональный шантаж» на мне.       — А про шаринган она ничего не говорила, да?       — А!

***

      Едва завидев ворота деревни, Сакура перешла на бег трусцой. Она бы рванула домой, если бы команда её отпустила. Командир даже позволил себе усмехнуться её явному нетерпению, пока она подбегала к регистрационной будке и наспех вписывала своё имя и обозначение миссии в журнал привратника.       — Куда спешишь? — фыркнул её капитан, пока она пританцовывала на месте, заполняя данные.       — Я обещала вернуться к шести, — отозвалась Сакура, бросая взгляд на часы. — Чёрт... уже без четверти семь.       В спешке она швырнула ручку лидеру команды и почти бегом рванула вперёд по улицам, стараясь не слишком трясти коробку в руках. По правилам ей следовало бы сразу отправиться в административную башню с отчётом к Хокаге, но она решила, что Наруто поймёт, если она отложит рапорт до завтра. Была ещё одна маленькая деталь — ей нужно было занести бумаги в больницу, и хотя Цунаде менее снисходительна, Сакура предпочла бы её гнев гневу четырёхлетки, которому нарушили обещание.       Она промчалась мимо закрывающегося цветочного магазина.       — Сакура! — крикнула Ино, занося внутрь букет орхидей. — Ты вернулась! Выпьем?       — Не могу! — сказала Сакура, не останавливаясь. — Я опаздываю!       — Что ещё новенького? — с сарказмом отозвалась Ино.       Узнав свою улицу, Сакура почувствовала прилив тоски по дому. Она отсутствовала всего неделю, и раньше уезжала на долгие сроки (четыре года назад — на памятные полгода), но сейчас её охватило глубокое облегчение от вида знакомых мест. До рождения ребёнка она не задумывалась дважды, уезжая на задания, ведь её ответственность сводилась к тому, чтобы не забыть выключить свет и отопление. Теперь же любое отвлечение на работу было разочарованием.       Подходя к дому, она заметила, как один из соседей выходит из своего дома. Она сделала вид, что не видит его, ведь всё, что он делал при виде её сына, — бормотал ругательства. Даже сейчас краем глаза она видела, как он замер, закрывая дверь, и уставился на неё, пока она спешила мимо, будто решая, не вернуться ли обратно, — его планы испортил один только её вид. Что ж, чувство было взаимным. После такого злобного взгляда часть радости покинула её, и к тому моменту, как она распахнула калитку сада и подбежала к двери, настроение заметно поутихло.       — Я дома, — крикнула она, распахивая дверь, чтобы скинуть обувь и куртку в прихожей. Никто не ответил, хотя из кухни доносился восхитительный запах жареной рыбы.       Прижимая коробку к груди, она заглянула в гостиную и заметила мужчину, развалившегося на диване — если это, конечно, был он. Под огромной горой подушек, пледов и игрушек сложно было разглядеть, что именно там лежит, хотя можно было смело предположить, что это Какаши — обычная жертва экспериментов Эноки в родео.       Судя по тихому похрапыванию, он крепко спал.       Широко улыбнувшись, она бесшумно проскользнула через комнату, поставила коробку на пол и наклонилась над погребённым мужчиной. Когда он всё ещё не отреагировал, она забралась на него прямо поверх игрушек.       Он охнул и попытался сбросить новый груз.       — Мгх... хватит, Эноки, — прохрипел он. — Папе нужно проверить веки на прочность.       Сакура отодвинула плюшевого жирафа, чтобы коснуться его носа своим.       — Уже нашёл в них дырки?       — Мм? — глаз Какаши приоткрылся, холодно оглядев её. — А, это ты.       — Как холодно, — надулась она, изображая дрожь.       — Ты опоздала.       — Разве это важно? Ты же и духовку-то включил минут пять назад, да?       — Я не обещал, что ужин будет на столе в ту же секунду, как ты вернёшься. Но если бы и обещал — ты бы всё испортила. Хорошо, что я предвидел, что ты нас подведёшь.       — Ты хотел сказать — уснул.       — И это тоже.       — Прости, что опоздала, — сказала она искренне. — Мне пришлось разбираться с подарком. — Она легко постучала по коробке на полу.       — Для меня? — спросил он.       — Для Эноки, — поправила она.       Теперь настала его очередь дуться.       — А где мой подарок?       Её пальцы подползли к краю его маски.       — Твой подарок прямо здесь, — прошептала она с лёгким хищным блеском в глазах, потихоньку стягивая ткань и наклоняясь, чтобы… — Погоди, что это за фигня?!       — А?       Сакура резко поднялась, таща его за собой за отвороты жилетки. Плюшевые звери и пластиковые кубики посыпались во все стороны. Одной рукой она схватила его за подбородок, повернув в сторону, и пристально уставилась на его лицо.       — Что это? — потребовала она, грубо протерев большим пальцем несомненный след помады на его щеке в виде поцелуя. — А, понятно. Кошка из дома — мышам пляска. Что ж, отлично! Просто отлично! Я возьму у Наруто список всех, кто навещал тебя за последнюю неделю, и мы сыграем в игру «найди помаду», а потом я убью ту, кто…       — Э-э, всё не так, как ты думаешь, — сказал Какаши, выглядевший слегка озабоченным.       — Молись, чтобы я только что раскрыла твоё увлечение переодеваниями, — процедила она сквозь зубы. — Потому что после неё наступит твоя очередь, и я не спеша наслажусь...       — Мамочка!       — Малыш! — Сакура мгновенно бросила Какаши и с сияющей улыбкой развернулась, чтобы поймать маленького мальчика, врезавшегося в неё на полной скорости. Они рухнули на пол, смеясь и хихикая, пока Сакура осыпала лицо сына десятками поцелуев. — Я скучала по тебе, Эноки, — рассмеялась она, сжимая его в объятиях. — Ты вёл себя хорошо?       — Да! — он сиял.       И тут Сакура заметила...       — Что это? — спросила она, глядя на его лицо.       — Я как папочка!       Прищурив один глаз — но не сумев толком открыть другой — он ткнул пальцем в полосу красной помады вдоль левой щеки, которая почти наверняка была грубым изображением шрама Какаси. Получилось бы довольно точно, если бы он не размазал той же яркой помадой и свои губы. Сакура была впечатлена. Ему даже удалось, так сказать, не вылезти за линии.       Она посмотрела на Какаши, который пожал плечами.       — Я говорил ему, что «Пламенная Любовь» — не его цвет, — сказал он, сбрасывая остальные игрушки, чтобы поставить ноги на пол.       — Потрясающе, — сказала Сакура, делая вид, что недоумевает, глядя то на одного, то на другого. — Не пойму, кто есть кто... А у меня тут подарок для Эноки, но кому же его отдать?       — Мне, мне! — Эноки выглядел встревоженным и быстро вытер рот рукавом. — Я Эноки, мамочка!       — Ах! Точно, это ты! — Она обняла его снова и звонко чмокнула. — Раз ты был таким хорошим мальчиком и так хорошо заботился о рыбке, пока меня не было в прошлом месяце, у меня кое-что для тебя есть. И это не просто подарок, Эноки, это огромная ответственность. Я доверяю это тебе, ладно?       Она подняла коричневую коробку, поставленную на пол, и положила её на колени Эноки. Коробка тихо зашуршала, и когда Сакура потянула за ленточку, удерживавшую крышку, навстречу Эноки любопытно высунулась маленькая пушистая мордочка, к его восторгу.       — Кися! — воскликнул он.       — Она из последнего помёта Ня, — сказала она ему, помогая маленькой трёхцветной кошечке выбраться из коробки. — Она доверяет тебе заботиться о её котёнке, и она будет твоей на всю жизнь. Твоей ответственностью будет дрессировать её и учить говорить. Думаешь, справишься?       Эноки смотрел с открытым от восторга ртом на маленькую кошечку, которая ворочалась у него на коленях, тыкаясь головой в его руку. У него был большой опыт с животными — от кошек до собак и даже жаб, — но выражение восторга от того, что у него наконец-то появился свой питомец, было чем-то невероятным.       — Я постараюсь! — щебетал он, сияя от удовольствия, с розовыми щёчками. — Можно я её назову?       — Как захочешь.       — Ня Вторая!       — Придумай что-нибудь пооригинальнее, малыш.       — Эм... — Он поднял кошечку и бережно подержал её, хихикая, когда она мяукнула на него. Он посмотрел на её лапки, все четыре были покрыты чёрными пятнышками. — Носок! Её зовут Носок!       — Сакура.       Она подняла взгляд на Какаши, поняв, что он хмурится довольно мрачно.       — Мм? — Она продолжала беззаботно улыбаться.       — На пару слов, пожалуйста, — отрезал он и поднялся, чтобы выйти из комнаты. Его шаги затихли на лестнице.       — Это никогда не ограничивается парой слов, — пробормотала Сакура. Она в последний раз погладила Эноки по голове и встала. — Помни, играй с ней аккуратно.       — Угу! — Эноки уже нашёл торчащую нитку на рукаве и весело дёргал её вверх-вниз, развлекая котёнка. Сакура оставила их и поднялась к Какаши, внутренне готовясь к разговору, ведь если он хотел говорить наверху, это обычно означало, что он не хочет, чтобы Эноки слышал. Она прошла мимо своей старой спальни, теперь комнаты Эноки, прямиком в главную спальню, которую делила с Какаши. Всё произошло резко. Как только она переступила порог, дверь захлопнулась за ней, и тут же перед ней возник Какаши, прижав её к ней.       — Что с тобой? — спросила она спокойно, с налётом вызова.       — Что ты творишь, даря ему нэконина? — набросился он. — Я думал, мы договорились взять ему нинкена? Мы должны были подарить ему щенка.       — Должны? — Она пожала плечами, сохраняя отстранённость. —Я думала, это ты сам так решил.       — Сакура...       — Ладно. Если хочешь пойти и забрать у него котёнка — давай, — сказала она, скрестив руки.       Хмурость Какаши углубилась.       — Это нечестно, Сакура. Это я кормлю его, укладываю спать и читаю сказки по ночам, пока ты пропадаешь в горах — ты не можешь просто ворваться и купить всю его любовь подарками.       — Не то чтобы мне нравилось уезжать на несколько недель, оставляя его, но кто-то же должен зарабатывать деньги, — парировала она, — и уж точно не ты. И не притворяйся, будто я «покупаю его любовь». Все знают, что он больше всего любит тебя.       — Неправда, — сказал он, смягчаясь. — Он боготворит тебя.       — Но он видит тебя чаще. Я знаю, как это бывает. Не отказывай мне в возможности баловать его, чтобы он не забывал свою бедную старую маму.       — Не преувеличивай.       — Если тебя это так беспокоит, подари ему и щенка. Нет правила против двух контрактов призыва, — отрезала она. — И это всё, что я получаю? Я провела ледяную неделю в Стране Железа, мечтая быть здесь с семьёй, и когда приезжаю — здесь ещё холоднее? — Она надула губы и заглянула ему в глаза снизу вверх, из-под ресниц. — Я скучала по тебе. Я примчалась прямиком домой, только чтобы увидеть вас. Разве я не заслужила хотя бы маленького поцелуйчика?       Его щека дёрнулась, будто он изо всех сил пытался сдержать гнев или какое-то другое, быстро ослабевающее самообладание. Сакура скользнула взглядом вниз по его фигуре и тихонько ахнула, заметив переднюю часть брюк.       — Ну, хоть кто-то по мне соскучился, — прошептала она, нежно проводя рукой по его бедру.       Он отстранил её руку.       — Не смотри туда. Это не для тебя.       Сакура широко улыбнулась, снова потянувшись к нему.       — Позволю себе не согласиться...       — Ты не заходила в администрацию по пути? — спросил он, заставив её замереть.       — Нет, —ответила она. — А что?       — Значит, ты не слышала…       — Не слышала что?       — Что Саске видели совсем рядом с деревней дня три назад.       Руки Сакуры отпрянули. Она не встретилась с ним взглядом, но её колебание было трудно не заметить, прежде чем она снова начала играть с воротником его рубашки.       — Ну и?       — И это для тебя ничего не значит, да? — В его голосе звучало недоверие.       Она посмотрела на комод.       — Что ты хочешь, чтобы я сказала? — спросила она.       — Хоть что-нибудь… — он вздохнул и упёрся руками в дверь по обе стороны от её головы. — Вероятно, однажды Наруто удастся вернуть его в деревню, и когда это случится…       — Ох, думаешь, я тут же брошу семью и помчусь к нему? — фыркнула она.       — Нет. Я знаю, ты никогда так не поступишь. Но, — тяжело произнёс он, — есть ли шанс, что ты... пожалеешь, что согласилась на меня? Если бы не Эноки, была бы ты вообще здесь?       — С чего это вдруг? — нахмурилась она. — Жалость к себе тебе не к лицу, Какаши, ты же знаешь, я люблю тебя и Эноки, и я ни на минуту не пожалела ни о ком из вас...       — Тогда почему ты не выйдешь за меня?       Она удивлённо моргнула.       — Выйти за тебя? И всё? — спросила она. — Но я ещё не вернула тебе деньги за…       — Ты могла бы сделать это завтра, если бы захотела. Я видел твои банковские выписки, ты заработала более, чем достаточно, чтобы вернуть мне за дом, — резко прервал он. — В чём же настоящая проблема? В фамилии? Я же говорил, тебе не обязательно менять свою. Я даже свою поменяю, если захочешь. Или можем поменять обе на господина и госпожу Ямада.       Она чуть сморщила нос.       — Мне не так уж важна фамилия… — тихо сказала она.       — Дело в сексе? — откровенно спросил он.       — Боже, нет!       — Тогда в чём?       Моргнув, она металась в поисках приличной отговорки, но, кажется, они закончились.       — Ох, Какаши, чего ты ожидаешь! Ты не можешь выйти из дома без вооружённого сопровождения. Как мы должны пожениться? Я хочу настоящую свадьбу, куда смогу пригласить всех друзей и коллег, и хочу выйти за парня, который не будет идти к алтарю под взглядами всех, уставившихся на отслеживающее устройство на его лодыжке.       — Его никто не видит, — защищался он, смущённо.       — Но он там! Для большинства это всё равно что кандалы. — Она снова начала теребить его воротник. — И прежде чем ты пошутишь об этом — нет, единственными «кандалами» на тебе в тот день будут не те, что в свадебном платье. Я не хочу, чтобы все пялились на нас в самый счастливый день нашей жизни, жалея нас.       — С каких пор тебя волнует, что думают другие… — Он замолчал. Сакуру всегда волновало, что о ней думают другие. — Если мы приглашаем друзей, это не должно иметь значения. Ни один настоящий друг не станет смеяться над нами исподтишка.       — Ино, — этим всё было сказано       — Что ж, она не придёт, — коротко сказал Какаши.       — Я не могу не пригласить её.       — Значит, ты хочешь подождать год, а потом пожениться. Так? — Он раздражённо постучал пальцами по двери. — Не думаю, что смогу ждать так долго.       — Ох, — фыркнула она. — И что ты сделаешь? Перекинешь меня через плечо и потащишь в ближайший ЗАГС? АНБУ набросятся на тебя в секунду.       — Не набросятся, если я сниму браслет, и не думай, что я не могу. — Это прозвучало ужасно серьёзно.       Сакура прищурилась и долго, пристально смотрела на него, прежде чем сказать: — Это правда так важно для тебя?       Он отвёл взгляд, ничего не говоря.       Отношения были полны уступок — это первое, что ей пришлось усвоить, живя с отцом своего ребёнка. Она любила его. Она была счастлива тем, как всё сложилось, и брак мало что изменил бы, так что она не тосковала по нему. Но если уж выходить замуж, то так, как она всегда мечтала. Однако, глядя на Какаши, избегающего её взгляда, она поняла, что для него это куда важнее, чем для неё. В последнее время он так мало контролировал свою жизнь. Куда бы он ни пошёл, даже за продуктами, всё должно было быть строго согласовано и утверждено за день. Чтобы забрать Эноки из академии, он должен был ждать, пока прибудет сопровождение, прежде чем выйти за дверь.       — Ладно, — сказала она.       — Ладно что? — угрюмо повторил он.       — Я выйду за тебя. Когда захочешь, назови дату.       Он на мгновение опешил. Потом, словно испытывая её, сказал: — Завтра.       — У меня завтра запись к парикмахеру.       — Тогда в субботу.       — Я работаю.       — В воскре...       — Как насчёт следующего месяца? — быстро предложила она. — Нам нужно время всё как следует организовать. Нужно выбрать одежду, разослать приглашения, купить торт... и придётся нанять кейтеринг. И — о — я могу надеть старое свадебное платье мамы! Мне только нужно его перешить, потому что она была примерно на пятом месяце, когда выходила замуж.       Он самодовольно улыбнулся.       — Видишь, тебе это понравится, — сказал он. — Тензо может быть шафером, Ино — подружкой невесты. Эноки будет девочкой с цветами…       — Мальчиком.       — ...мальчиком с цветами, и все будут так заняты улыбками тебе, потому что ты будешь невероятно красива, что никто и не вспомнит о том, что у меня на ноге.       — Ох, — пискнула она от восторга, нарочито прижимаясь к нему и обвивая руками его шею. — Ты такой подхалим. Но знаешь, что будет по-настоящему потрясающе?       — Мм? — Он закрыл глаза, его губы были так близко к её.       — Если мы дадим обет не делать это до брачной ночи.       Челюсть Какаши сжалась.       — Нет.       Её спина ударилась о дверь, тело прижалось к его груди, когда его губы внезапно встретили её. Наконец-то. Семь холодных дней и ночей, и она умирала от желания вновь познать, что такое тепло. Она простонала в его рот и провела руками по его широкой спине.       — Я скучала по этому, — почти замурлыкала она.       Он пробормотал что-то похожее, только куда менее внятное. Он целовал её шею, поднял её, прижав к себе, пока их тела не выстроились в идеальном, восхитительном соответствии. Сакура вздохнула, услышав, как лопается застёжка её лосин, которые стаскивали вниз.       — Месяц? — прорычал он. — Я еле выдерживаю неделю, вряд ли смогу месяц.       — Да? — задыхаясь, набросилась она на пряжку его ремня. — Но это же будет весело... делать это с господином Харуно.       — О чём ты, госпожа Хатаке?       — Просто заткнись и поцелуй меня. — И она оттолкнулась от двери, их ноги сплелись, и они оба рухнули на пол в клубке одежды и смеха.

***

      Громкий глухой удар сверху заставил Эноки поднять глаза к потолку и посмотреть, как качается люстра. Котёнок тоже посмотрел.       — Они всегда так делают, Носок, — сказал он своему новому другу. — Когда мамочка приходит домой, она и папа всегда идут наверх и прыгают на кровати.       Глупый ребёнок.       Эноки замер.       — Если будешь злым, я не буду тебя слушать, — сказал он певучим голосом.       Они не прыгают на кровати.       — ...а что они делают?       Голос рассказал ему, но Эноки мало что понял.       — Звучит глупо, — сказал он и посмотрел на котёнка. — Эй, Носок, хочешь посмотреть сад? Я покажу тебе папину клубнику.       Прихватив котёнка, он заковылял через кухню в сад. Носок, казалось, осталась довольна. Она бодро протопала по клубничной грядке, пока не вышла к маленькому прудику под ивой. Тут плавали рыбки, и она остановилась у края, внимательно наблюдая за ними.       Просто столкни этого пушистика в воду. Терпеть не могу кошек.       — А что не так с кошками? — спросил Эноки.       Они едят птиц.       — Мне нравятся птицы, — сказал Эноки.       Хороший мальчик.       — Но мне кажется, Носок любит рыбок больше, чем птиц, — сказал он, опускаясь на колени рядом с кошкой и наблюдая за мелькающими золотыми рыбками, которые когда-то жили на кухне. — Мы сегодня едим рыбок на ужин. Надеюсь, папа опять не даст ей подгореть... смотри, Носок, вот это называется рыбка! Рыыыба. Поняла?       Носок мяукнула с энтузиазмом, как прилежная ученица.       — А это мячик! Его можно подбрасывать и всё такое. Эм... а это травка. Она мягкая под ногами, когда ты на улице. А это... — он указал на зелёный шланг, извивавшийся по лужайке, — ...я не помню, как это называется.       Скажи ей, что это змея, которая ест кошек.       Эноки рассмеялся.       — Нет, это не так. Она поливает растения водой — ой — вода! Это то, что пьют, Носок.       Хотя было спорно, понимала ли Носок хоть что-то из того, что ей говорил человек, она казалась очень заинтересованной, пока он показывал ей сад, и Эноки решил, что его «при-зва-ние», наверное, быть учителем, как Наруто-сенсей. Хотя он подозревал, что настоящее при-зва-ние Наруто-сенсея — быть начальником деревни. В последнее время у него оставалось мало времени, чтобы учить Эноки, а когда и было, то только скучным вещам вроде сидения смирно и попыток ни о чём не думать. Он называл это медитацией.       — Сенсей говорит, что это помогает учиться, Носок, — сказал Эноки, садясь на траву с котёнком. — Просто сиди смирно и очищай голову.       Глупость.       — Не будь злым.       Кошки не умеют медитировать. Посмотри на неё.       Носку быстро заскучала и на цыпочках направилась обратно к пруду, чтобы ещё раз взглянуть на рыбок. Грохот и звон на кухне дали Эноки понять, что родители закончили прыгать на... нет... как это называлось? В любом случае, скоро он получит свою рыбу, и, возможно, он попросит отца поделиться с Носком, хотя он ненавидел кошек так же сильно, как Рокуби.       Тебе тоже не стоит медитировать. Это вредно.       — Почему?       Потому.       — Сенсей говорит, что это полезно для меня. Я думаю, я ему верю.       «Сенсей» тоже идиот. Тебе стоит держаться от него подальше. Лис — худший из нас, знаешь ли. Я не могу позволить тебе умереть. Если ты умрёшь, умру и я.       — Умереть… — повторил Эноки. — Что это значит?       — Эноки.       Он вздрогнул от неожиданности и виновато повернулся, закинув голову, чтобы посмотреть на отца. Он не слышал, как тот подошёл, и по неприятному выражению его лица понял, что тот слышал, как он разговаривал с этим. Отец ненавидел, когда он разговаривал с этим, даже больше, чем кошек. И почему-то он переоделся.       — Я звал тебя ужинать, разве не слышал? — мягко спросил Какаси.       — Прости… — Эноки съёжился.       Отец бесстрастно смотрел на него мгновение, потом вздохнул и поднял его.       — Не слушай это, Эноки. Он не твой друг.       Да что он знает? И кого он называет «это»?       «Прости», — подумал Эноки и очистил разум, как учил сенсей. Постепенно этот бурлящий, хаотичный голос стих. Это был единственный способ заглушить его, и он становился в этом лучше, хотя иногда ему было жалко; голос был не всегда злым. Старик, живший четырьмя домами дальше, пугал его куда больше и говорил куда худшие вещи.       — Пошли, вы двое, — позвала мать с порога кухни, размахивая кухонным полотенцем, чтобы разогнать клубы дыма.       — Всё в порядке? — спросил его отец.       — Да, — Эноки кивнул с улыбкой. — Он ушёл.       — Тогда пора ужинать! Давай, Нос... или как тебя так, — крикнул Какаши котёнку у пруда.       — Носок, — поправил Эноки.       — Без разницы. — И отец понёс его внутрь, к ужину с матерью.