Дом воронов

Ваши улыбки... Они делают мой день. Ты ещё не знаешь, Но ты — всё для меня.       Сладковато-горький. Именно такой привкус витал в воздухе той ночью.       Они сидели под густой кроной деревьев на берегу озера, слушая, как невидимый дождь барабанит по водной глади и листьям их укрытия. В глухую ночь земля задрожала и загудела. Пузыри воздуха вырывались из озера и лопались, как кипящая вода.       Пещера рушилась. Любые следы того, что там произошло, будут смыты и погребены навсегда. Кровь, перья, останки «жертвы»… всё исчезало.       Какаши закрыл глаза, прикрыв их рукой. Наруто велел им спать, восстанавливаться до рассвета, но этой ночью никто не спал. Эноки плакал часами, от боли, которую столь юному существу испытывать не положено, а Сакура тихо шептала ему, успокаивая его муки чакрой и кормя, когда приходило время. Какаши не мог помочь. Он ничего не мог сделать для своего сына.       Никто не разговаривал. Наруто периодически пытался заговорить, указывая на странное свечение на горизонте южного берега, словно всходило солнце. Какаши было всё равно. Сакура была слишком уставшей, чтобы смотреть. Груз всего случившегося тяжёлым камнем лежал на них обоих. Осознание нового состояния их сына... это было не то, о чём можно говорить запросто. Никто из них не знал, что сказать. Они едва понимали, что думать. Наруто лишь тревожно поглядывал на них. Он хотел вернуться в Коноху за оборудованием для экстренной транспортировки, но пока не решался оставить их даже на пару минут.       Свечение на юге погасло. Солнце выглянуло из-за гор на востоке, и Эноки наконец выплакался до изнеможения и уснул. Передышка была недолгой, но Сакуре удалось задремать: она лежала на траве, а малыш спал у неё на груди. Это должно было быть приятным зрелищем, но всякий раз, глядя на них, он видел тень той ужасной птицы, нависшей над ними. Он видел мёртвые, остекленевшие глаза Карасу, уставившиеся в пустоту, прежде чем его тело просто развеялось. Это был совсем не тот мальчик, которого он когда-то знал — всегда смеющийся, шутящий, заставлявший Какаши чувствовать себя неловким чурбаном в сравнении. Он думал, они любили друг друга.       Когда же всё это было растоптано каблуком убийственных амбиций?..       Утро наступило, Эноки проснулся — снова голодный. Сакура с трудом поднялась, чтобы покормить его, выглядела настолько мрачной и уставшей, что двигалась на автомате. Ей нужен был сон, но здесь она его не получила.       — Что там? — спросил Наруто, указывая на южный берег озера. Он пялился туда всю ночь и всё утро. Какаши пожал плечами.       — Поместье, — проворчал Какаши, пожав плечами.       Его ученик встревоженно глянул на него.       — Думаю, нам стоит проверить, что это был за свет. Возможно, ещё не всё кончено.       — Я останусь здесь, — сказала Сакура, всё ещё кормя Эноки.       Наруто, похоже, изо всех сил старался не смотреть на неё.       — Нет, лучше держаться вместе. Никто из вас сейчас недостаточно силён, если Синдикат ещё поблизости.       На лице Сакуры появилась недовольная гримаса, но спорить она не стала. Докормив сына, она встала.       — Я могу взять его, — сказал Какаши.       — Я справлюсь, — отрезала она, проходя мимо.       Может, ей было важно пока не отпускать от себя ребёнка? Или теперь, когда Эноки наконец перестал плакать, она не хотела рисковать, передавая его кому-то другому? Скорее всего, она просто была не в духе. Какаши понимал. Сам он тоже не испытывал особого подъёма, тем более что Наруто хотел тащить их за километр вокруг озера к дому, который Какаши не желал бы видеть до конца своих дней.       К его изумлению, желание было более-менее исполнено.

***

      — Это... вау... что за хрень здесь случилась?       Наруто отшвырнул ногой слегка дымящуюся доску, некогда бывшую частью стены, и оглядел двор. Услышав о поместье Зуру и его стоимости, он ожидал чего-то впечатляющего. Многоэтажный особняк, возможно. Столетний дзен-сад. Сотни слуг, наверное.       И хотя стоять среди обугленных останков особняка, настолько выгоревшего изнутри, что от него остался лишь скелет из чёрных балок, пепла и руин, было впечатляюще — особенно с тем, как он дымился и парил в утреннем тумане — этого он никак не ожидал.       Растерянный, Наруто обернулся к товарищам.       — Он всегда был таким?       Какаши смотрел на Сакуру рядом с ним с явным подозрением, а та, в свою очередь, возилась с невидимым пятнышком грязи на щеке Эноки. Младенец крепко спал, как и полагается после такого изматывающего испытания, и хотя для молодой матери естественно быть без ума от ребёнка и суетиться над ним, особенно над тем, кому имплантировали ужасающе мощного мифического зверя, она явно изо всех сил старалась не замечать, где они стоят.       — Сакура...       А ещё она чудесным образом оглохла.       — Что ты натворила? — громко спросил Какаши.       Слегка покраснев, Сакура бросила на мужчин раздражённый взгляд.       — Чего вы уставились?       — Потому что ты выглядишь подозрительнее, чем если бы держала в руках канистру бензина и коробок спичек, — отчитал Какаши, проводя рукой по волосам. — Должно быть, это был тот свет, что ты видел, Наруто.       — Не моя вина, что никто не потушил… — буркнула Сакура.       — Напомни мне никогда тебя не злить, — решительно сказал Какаши.       — Как будто это тебя когда-то останавливало.       Наруто потёр нос и отвёл взгляд, чуя приближающуюся между ними перепалку.       — Надеюсь, внутри никого не было, — сказал он, оглядывая чёрно-серые обломки, в прошлой жизни бывшие чем угодно.       — Оно заброшено. Никого не было, — сказал Какаши.       — Откуда ты знаешь? — с сомнением спросила Сакура, звучав немного обеспокоенно.       — Я бы учуял. Пахло бы примерно как жареная свинина, если...       — Ой, не надо! Не при ребёнке, — зашипела она, прикрывая нежные ушки Эноки.       — Звучит как то, что обычно говорю я, — парировал Какаши.       К этому моменту Наруто начал меньше злиться на себя за то, что не замечал отношений между ними. Они были как кошка с собакой, готовые поругаться и порычать в любой момент, так что трудно было поверить, что они гордые родители прекрасного мальчика. Он не видел между ними особой нежности, во всяком случае, не больше обычного, хотя и понимал, что сейчас у обоих нервы на пределе и они не в духе. Жизнь их ребёнка изменилась навсегда, прежде чем она толком началась. Как ни хотелось указать на себя и сказать: «Быть таким крутым — не так уж плохо», они не хуже него знали, что его жизнь была адским подъёмом в гору... и он был одним из счастливчиков. Большинство других джинчурики погибали преждевременно, затравленные экстремистами вроде Акацуки, или сходили с ума, превращаясь в неуправляемые машины смерти, от которых лучше держаться подальше. Это было непросто. Уж точно не та жизнь, которую Наруто пожелал бы кому-либо, и хотя Какаши с Сакурой изо всех сил делали вид, что справляются, им было тяжело принять ситуацию. Уже тот факт, что ни один из них даже не заговорил о случившемся с их сыном с тех пор, как они выбрались из озера, был доказательством — шок слишком глубок, чтобы выразить его словами.       В поместье ничего не осталось. Ничего, кроме руин и пепла. Наруто прищурился, оглядывая полуразрушенные постройки и вздохнул. Никто не задержался. Не было и намёка, что клан Хатаке остался после гибели своего лидера, а если и были слуги — они давно смылись. Поместье было окончательно и бесповоротно мертво.       Он оглянулся на Какаши и Сакуру, готовясь стать свидетелем ещё одного ледяного обмена колкостями. Но за те несколько мгновений, что он отвернулся, осматривая разрушения, Какаши уселся на каменные ступени, ведущие к тому, что осталось от главного дома, а Сакура села на ступеньку ниже него, между его ног. Оба смотрели на Эноки.       Больше всего Наруто зацепила рука Какаши на шее Сакуры, наполовину запутавшаяся в её волосах. И это его задело. На несколько секунд ему пришлось смирить животное желание подойти и снова врезать Какаши в лицо. Потом он увидел, как Сакура улыбнулась ему... ну что ж, желание кастрировать Какаши не совсем исчезло, но игнорировать его стало хотя бы легче. Сакура что-то видела в их сенсее. Возможно, ей стоило проверить зрение, но Наруто понимал, когда что-то не его дело. Возможно, несколько месяцев назад он бы высказался об их отношениях, но время для упрёков давно прошло. Теперь у них был ребёнок. Они, к лучшему или к худшему, были семьёй.       Он подошёл к ним, и та рука на шее Сакуры исчезла довольно быстро, когда Какаши повернулся к нему. В этот момент он осознал, что его сенсей сознательно сдерживает проявления нежности к Сакуре в его присутствии, вероятно, из совершенно рационального страха перед физической расправой. В каком-то смысле это его немного успокоило. Ему не нравилась мысль, что Какаши неласков с Сакурой. Но в то же время это заставило его задуматься, хорошая ли это идея — делать то, что он задумал.       — Я возвращаюсь в Коноху, — сказал он, доставая из подсумка помеченный кунай и бросая его Какаши. — Держите при себе. Вернусь через полчаса со снаряжением для перемещения, чтобы вытащить вас двоих...э-э-э... троих отсюда.       На кунае были печати Хирайшина. Пока он не разрушен, Наруто мог свободно перемещаться между ним и тем, что в его квартире. Какаши взвесил его на руке и убрал.       — Без проблем.       — Вы... справитесь здесь вдвоём?       Наруто понял, как только сказал это, что его беспокоила не столько их безопасность, сколько то, что Какаши позволит себе в его отсутствие с Сакурой. Они наверняка сделают что-то ужасное... например, поцелуются.       А у Какаши было такое лицо, которое словно говорило: «Я отлично знаю, о чём ты думаешь». Он просто смотрел на Наруто с лёгкой улыбкой, пока тот не покраснел и не перевёл взгляд на Эноки, чьи пухлые ручонки размахивали в воздухе, пытаясь поймать волосы Сакуры.       — Цунаде-сама будет рада узнать, что вы все в порядке, — сказал он, прежде чем активировать Хирайшин и исчезнуть почти беззвучно.       Хотя, насколько она обрадуется новости о шестихвостом джинчурики, осталось невысказанным.

***

      Улыбка Сакуры постепенно померкла после ухода Наруто. Прислонившись спиной к груди Какаши, она осторожно высвободила прядь волос из липкого и удивительно сильного кулачка Эноки. Волосы отрастали уже больше года, и по возвращении их придётся обрезать, если Эноки будет продолжать хвататься за них.       — Он вернётся с оборудованием для экстренной транспортировки, — сказала она вслух.       — Слышал, — беспечно ответил Какаши.       — У тебя ещё есть шанс уйти до его возвращения, — тихо сказала она.       Руки Какаши опустились, свободно обвив её плечи. Она почувствовала его тёплое дыхание возле уха, шевелящее её волосы.       — Это то, чего ты хочешь?       — Нет... но... да. — Она прикусила язык. — Ты же понимаешь, о чём я. Если ты вернёшься с нами, тебя точно посадят. Ты же только что сбежал из тюрьмы.       — Говорит поджигательница, — пробормотал он.       — Ты собираешься говорить серьёзно? — огрызнулась она. — Речь о твоей свободе.       — Какая свобода в изгнании, когда идти некуда? — Он пожал плечами, прижав щёку к её макушке и протянув мизинец Эноки, чтобы тот ухватился. — Я лучше буду рядом с тобой и с ним, даже если ближайшее место, куда я смогу попасть — подземная камера под Конохой. Ты же будешь навещать меня?       — Нет, — упрямо ответила Сакура.       — Правда? — Он не верил. — Даже для супружеских свиданий?       Сакура ткнула его локтем в живот.       — Не шути, — сказала она, хотя и покраснела. — Это не смешно.       — Не могу представить ничего менее смешного, — сказал он. — Они же подглядывают, знаешь ли, через зеркальные стёкла. Отвратительно. Особенно когда ноги прилипают к полу в комнате для свиданий. Не то чтобы я много об этом знал, конечно…       Сакура резко встала и поднялась по оставшимся ступеням, чтобы стоять наверху в возбуждённой, смущённой позе.       — Ты несерьёзен.       — Нет, это ты не слушаешь, — сказал он, глядя на неё снизу вверх. — Я никуда не уйду.       — Снова ведёшь себя как благородный болван, — резко бросила она. — Не будь таким наивным — смирившись с тюрьмой, ты ничего не выиграешь…       — Кроме достоинства. Для нас, — резко перебил её Какаши. — Ты понимаешь, в какой ситуации мы теперь? Одно дело— просить меня бросить тебя с новорождённым, но совсем другое — бросить тебя с монстром.       — Какаши! — возмутилась Сакура. — Как ты можешь такое говорить?! Ты что, и Наруто считаешь монстром?       — Монстр внутри него, и он теперь внутри Эноки, — сказал он. — Ты не можешь это игнорировать. Рано или поздно, через пять лет, десять или пятнадцать, мы снова увидим этого биджу. И где я буду в тот момент? Прятаться в норе в другой стране? Не думаю.       Сакура отвернулась от него совсем, слегка покачивая Эноки на руках, словно пытаясь успокоить его, хотя малыш был совершенно спокоен. Как обычно, Какаши понимал, когда она направляла свой гнев на него. Она была напугана. Вот и всё.       — Неужели ты настолько низкого обо мне мнения, что ожидаешь, будто я с радостью ухвачусь за шанс сбежать и оставить тебя с этой ношей? — спросил он. — Я думал, уже доказал тебе, что готов заплатить любую цену.       — Я просто хочу быть уверена, что ты никогда не сможешь обвинить меня в том, что я не дала тебе выбора, — обиженно сказала она, бросив на него колкий взгляд исподлобья. — И никогда больше не называй его монстром. Я убью тебя. Серьёзно.       Он был вполне уверен, что она не шутит.       — Прости, — сказал он, и они оба замолчали на мгновение, потому что оба знали: слово «монстр» этот мальчик будет слышать всю оставшуюся жизнь.       — Он наш сын, — наконец сказала Сакура. — Это всё, что имеет значение.       — Знаю, — тихо ответил он, — но ты не единственная, кто напуган. И ты не представляешь, как мне жаль, что я не смогу быть рядом с тобой. Что я почти не увижу его...       Ноги Сакуры снова застучали по ступеням вниз, пока она внезапно не уселась рядом с ним, тяжело прислонившись.       — Ты правда напуган, да? — догадалась она.       Он поднял руку, которая слегка дрожала, когда он пытался её удержать.       — Взгляни, — сказал он.       — Это просто потому, что ты под кайфом, — заметила она.       — Ну, не обязательно так уж прямо... Эноки неправильно обо мне подумает, — вздохнул он, обнимая её за плечи и чувствуя, как она прижимается к нему.       Это должно было быть радостным временем для них, но всё было омрачено тем, что ждало впереди. Ему нравилось чувствовать Сакуру рядом, её тепло у своего бока, но как он мог наслаждаться этим, зная, что это, возможно, последний раз, когда он будет так близко к ней в ближайшие месяцы — а то и годы? И как он мог радостно разглядывать малыша на её руках, угадывая, какие черты от него, а какие от неё, когда всё, что он видел, было даром биджу? При дневном свете стало ясно, что изменения не ограничились парой странных родимых пятен на спине. Его глаза, тёмно-синие на той фотографии, что ему показывали, теперь были странного бледно-жёлтого цвета. Это был нечеловеческий оттенок. Любая надежда на то, что его сын сможет сойти за обычного мальчика, разбилась бы, как только кто-нибудь хорошо разглядел бы его глаза.       Эноки, не ведая о страхах родителей, сладко зевнул и решил вздремнуть. Несмотря ни на что, Сакура тихо рассмеялась, радуясь своему новорождённому сыну, что бы с ним ни случилось. Какаши тоже улыбнулся, уверенный хотя бы в том, что джинчурики или нет, их мальчик — определённо самый милый в Конохе.       — Не знаю, как я справлюсь без тебя, — прошептала Сакура, не желая тревожить Эноки. Звучало так, будто Какаши тоже хотел это сказать.       — Вы будете друг у друга, — тяжело произнёс он.       — Но не будет денег и дома, — вздохнула она. — По крайней мере, это не изменилось.       Какаши открыл рот, чтобы что-то сказать, но быстро закрыл. О чём бы он ни собирался сказать, он передумал и вместо этого произнёс:       — Если у тебя проблемы с деньгами... ты ведь понимаешь, мы сидим в одном из богатейших поместий Страны Дождя, которое полностью заброшено и теперь никем не охраняется.       Сакура замерла.       — Уверен, многое сгорело, — продолжил он непринуждённо, — но кто знает, какие сокровища могли уцелеть и просто прячутся под грудой пепла, ожидая... эээ... спасения?       — Ты предлагаешь нам... ограбить поместье, Какаши? — тихо спросила она.       — У тебя что, внезапно проснулись моральные принципы, которых не было при поджоге, Сакура? — поинтересовался он.       Её губы криво улыбнулись, пока она размышляла.       — Знаешь, они ведь так и не заплатили мне за работу...       Он посмотрел на дымящиеся руины.       — О, они заплатили.       — Ну... кое-что могло остаться... — Сакура встала и снова поднялась по ступеням. — Пожалуй, нет смысла оставлять это пропадать зря...       Проказливая сторона Сакуры не требовала долгих уговоров, чтобы выйти наружу. Какаши слабо улыбнулся про себя и последовал за ней внутрь выгоревшего особняка, с лёгкостью перебираясь через завалы упавших балок, черепицы и обугленных панелей стен.       — Бесценная ваза маньчжурской династии... разбита. Гобелен с изображением битвы в долине Сенгу... сгорел. — Сакура копнула ногой кучу пепла. — Я начинаю чувствовать себя немного виноватой за то, что спалила всё это.       Какаши пнул что-то, очень похожее на шкатулку для драгоценностей, но внутри лежали лишь пара пластиковых колец. Можно было смело сказать, что, уходя, слуги прихватили с собой всё ценное, что помещалось в карманы.       Фактически, единственное, что не было разбито, сожжено или украдено — это огромный каменный трон, на котором некогда восседал господин Зуру; тот самый, что использовал Карасу, когда Какаши прибыл сюда. Он торчал из завалов, и если бы не он, невозможно было бы понять, что они стоят в том, что когда-то было самым величественным залом поместья. Какаши присел на него экспериментально, закинув ноги на остатки камина. Сакура села на широкий подлокотник.       — Стоит по меньшей мере пару миллионов, — сказала она, проводя пальцем по узорам из гравированного чёрного камня. — Но вряд ли мы сможем это унести.       — Уверен, сможем. Просто дай Эноки мне, а ты…       — Придурок, — она легко рассмеялась. — Никаких свиданий, супружеских или иных, если ты продолжишь в том же духе.       — Да? — он посмотрел на нею с растущим интересом, но улыбка Сакуры быстро померкла, её взгляд устремился куда-то вдаль. Следуя её взгляду, Какаши быстро понял, на что она смотрит. — Не совсем безлюдно, как я думал, — пробормотал он. — Вижу, пара крыс примазалась...       Сквозь пар и дым проявлялись новые силуэты. Какаши услышал, как под их ногами хрустят обломки, и по мере приближения начал различать, кто они — члены главной семьи и боковых ветвей. Клан, похоже, перегруппировался после ночных событий. Но кто теперь ими руководил?       Мидори, с двумя маленькими тенями-близнецами по пятам, шла впереди остальных, излучая наибольший авторитет. Она остановилась в нескольких метрах от каменного трона. Сакура напряглась рядом с ним. Они были почти наверняка окружены.       — Мы слышали от тех, кто последними покинул озерную пещеру, — начала Мидори, — что Карасу мёртв?       Какаши коротко кивнул.       — Тогда, — сказала она, опускаясь на одно колено, — теперь ты Карасу.       И один за другим все последовали её примеру, опускаясь на одно колено с кулаком, прижатым к земле — в традиционной для шиноби жесте подчинения. Так ниндзя Конохи кланялись Хокаге — за исключением Какаши, который кланялся только Сакуре.       Не все опустились легко. Некоторым членам главной семьи потребовалось несколько секунд, чтобы заставить свои конечности подчиниться. Какаши поймал злобный взгляд Шушуя, когда тот опустил лицо к земле.       Хотя рот Сакуры открылся от шока, Какаши не почувствовал ни малейшей искры удивления от такого поворота. Он перевёл взгляд обратно на Мидори.       — Прошлой ночью вы все были готовы смотреть, как я умираю.       — Мы выполняли приказы Карасу, — холодно ответила она. — Мы будем полностью выполнять и твои приказы, какими бы они ни были.       — Любопытно, — сказал Какаши, и краем глаза почувствовал, как Сакура резко взглянула на него.— Шушуй?       Мужчина вздрогнул.       — Карасу-сама?       — Сними жилет и рубашку и отдай мне, — Какаши развёл рукой над своей обнажённой грудью. — Утро сегодня прохладное.       В джунглях не было ничего «прохладного». Шушуй явно боролся с внутренним протестом, прежде чем подняться и начать расстёгивать серый жилет и стягивать чёрную рубашку. Он молча протянул их Какаши, всё время с нервным подёргиванием мышцы на челюсти, и отступил, уставившись в землю.       Какаши натянул рубашку и жилет, каждый немного великоват для его телосложения, и громко понюхал рукав.       — Хм-м, — он хмыкнул с мрачным неудовольствием. — А теперь сними штаны.       — Карасу-сама! — процедила Мидори. — Пожалуйста, будьте благоразумны.       — Почему ты меня так называешь? — спросил он. — Не помню, чтобы соглашался стать Карасу. Я скорее буду королём свалки, чем лидером этого клана, хотя, полагаю, разница будет невелика. Фактически, можно сказать, я скорее сяду в тюрьму по приказу собственного Хокаге, чем снова буду смотреть на ваши мерзкие рожи.       — Ты... ты предпочтёшь стать пленником собственной деревни, чем быть главой собственного клана? — ошеломлённо спросила Мидори. — Я не верю…       — Да плевать! — рявкнул Шушуй. — Он всё равно не годится! Его отец был изгнан за то, что смешал кровь с чужаком, и он ничем не лучше!       — Мой отец добровольно ушёл из клана до того, как был «изгнан», — отметил Какаши. — Но ты прав, да, я ничем не лучше него.       — Он наследник, — прошипела Мидори. — Карасу ясно дал понять, что линия престолонаследия после его смерти переходит обратно к Сакумо.       Шушуй фыркнул.       — Да, но Карасу…       — Не ожидал, что я буду жив, когда это случится, верно? — догадался Какаши. — Как долго он вообще планировал меня убить? Кто-нибудь из вас может ответить? Полагаю, он задумал убить меня, как только узнал, что у меня будет ребёнок, но интересно, сможет ли кто-нибудь из вас сказать, как долго он хотел моей смерти?       Похоже, никто не мог. Те, кто вероятнее всего был в курсе, вроде Мидори и Шушуя, просто переглядывались, явно выискивая на лицах друг друга признаки большего доверия со стороны Карасу. Какаши чуть не рассмеялся. Карасу всегда держал всех вокруг в неведении, заставляя их тщетно соревноваться за доверие, которого он никогда не давал. Возможно, однажды он планировал доверить все свои знания и планы Эноки, но вместо этого умер раньше времени... и Синдикат умер вместе с ним, оставив всех своих подручных метаться в поисках указаний о последней воле, которую он так и не изрёк.       Карасу ясно дал понять, что хочет, чтобы линия престолонаследия перешла к линии Какаши, но он также хотел смерти Какаши. Неудивительно, что овечки растеряны. Они одновременно ищут его руководства и плюют ему в лицо.       — Возможно, неделю назад я мог бы соблазниться вашим предложением, — сказал Какаши. — Большинство из вас были мне хорошими друзьями на протяжении многих лет. Но это было до того, как вы показали свою готовность воткнуть мне нож в спину по прихоти вашего лидера. — Теперь Какаши действительно рассмеялся. — Я изо всех сил старался защитить вас всех от гнева деревень, которые подстрекал Карасу, но вы укусили руку, которая вас кормила. Так что же мне делать? Вы осквернили моего ребёнка. Что мне делать?       Близнецы за спиной Мидори придвинулись чуть ближе друг к другу.       — Эм! — Рука в толпе неуверенно поднялась. — Я просто хочу сказать, что меня тут не было прошлой ночью... Меня стукнули по голове на тренировке вчера, и я был с дядей Эно. Я узнал про всю эту историю с биджу только после пожара... Я был занят спасением последних слуг.       — Даже Сано, который не может увернуться от удара, чтобы спасти свою жизнь, обладает большими моральными принципами, чем все вы вместе взятые. Вам хоть стыдно? — вопрошал Какаши.       — Стыдно за что? — хмыкнул Шушуй. — Если не хочешь быть Карасу, ладно. Мы заберём истинного наследника — того, за кого Карасу отдал жизнь!       — Эй, — предостерегающе позвала Мидори, но Шушуй проигнорировал её. Он уставился на ребёнка на руках Сакуры и ринулся к ним.       Какаши остался расслабленным в своём кресле.       Шушуй, смущённый его пассивностью, замешкался, ожидая, что тот встанет и преградит путь. Но, решив, что Какаши не собирается его останавливать, он рванул вперёд, чтобы схватить Сакуру за руку. Он не ожидал, что её рука первой взметнётся и ударит его в грудь с силой, примерно в сто раз превышающей обычную для девушки её комплекции.       Шушуй отлетел, скользя и кувыркаясь в золе, пока не врезался в одну из уцелевших опорных балок. Та закачалась, грозя рухнуть, но в этом не было нужды. Шушуй лежал в завалах, хватая ртом воздух и хватаясь за грудь.       Сакура бросила гневный взгляд на любого, кто осмелился бы повторить этот трюк, а Какаши перевёл взгляд обратно на Мидори.       — И, думаю, это всё проясняет, — сказал он. — Вы не получите нашего сына.       — Тогда что нам делать? — потребовала она.       — Мне всё равно. Вы больше не моя проблема, — сказал Какаши, пожав плечами. — Возвращайтесь в Страну Облака и предупредите остальных членов клана... потому что когда я вернусь в Коноху, я расскажу им всё. Все ваши имена, все наши убежища, где находятся ваши дети... Я расскажу им всё, так что вам лучше бежать прямо сейчас. И если кто-нибудь из вас приблизится ко мне или моей семье, я убью вас.       — Мы твоя семья, — сказала ему Мидори.       Он покачал головой.       — С прошлой ночи у меня нет семьи, кроме этих двоих, — сказал он, положив руку на руку Сакуры.       Девушка напряглась. После такой угрозы она, возможно, ожидала, что его родственники нападут на него и попытаются убить. Это был бы логичный выбор для наёмников, чьи личности нужно защищать. Но постепенно они начали уходить, один за другим. Они исчезали так же, как и появились, почти бесшумно растворяясь в пару и дыму, словно призраки.       Мидори задержалась дольше всех.       — Помнишь, — сказала она, — когда мы все ходили в гриль-бар в Отафуку Гай? Я, ты, Карасу, Рэйка и остальные? Ты пошутил, что однажды напортачишь и тебя изгонят, как твоего старика?       Какаши встретил её взгляд не моргнув.       — Помню, — спокойно ответил он.       — Напортачил не ты. Это мы. — Она начала разворачиваться, чтобы скрыться среди завалов. — Ты больше нас не увидишь, Какаши, обещаю тебе.       Сакура посмотрела на руку, которую держал Какаши, заметив, что его костяшки побелели. Он не расслабился, пока последняя фигура не скрылась из виду. Его голос и лицо могли казаться совершенно невозмутимыми, но Сакура знала, что он не был так равнодушен, как притворялся. Она ничего не знала о его прошлой жизни, о его отношениях с семьёй. Услышав, что он делал что-то столь обыденное, как ходить на ужин с таким безумцем, как Карасу, и такой психопаткой, как Рэйка... она поняла, что видит этих людей не так, как он. Для него они были не просто семьёй, но и друзьями.       Она сжала его руку в ответ.       — Мне жаль, — прошептала она.       — М-м? — он всё ещё смотрел в туман.       — Мне жаль, что ты потерял их, — сказала она.       Ему потребовалось много времени, чтобы собраться с мыслями и ответить.       — Думаю, я потерял их давным-давно, — задумчиво сказал он. — Но у меня всё ещё есть моя семья, да? Единственная семья, которая имеет значение.       Она слабо улыбнулась и наклонилась, чтобы мягко прикоснуться губами к его губам.       — Наруто скоро вернётся, — напомнила она.       — Знаю, — вздохнул он. — Давай просто посидим здесь, пока он не пришёл.       По его настоянию Сакура устроилась у него на коленях и положила голову ему на плечо, а его руки обняли её. Какаши посмотрел на спящего малыша и понял, что всё, что ему когда-либо было нужно или чего он хотел, всё, что он тщетно искал в Карасу, Рэйке и остальных родственниках... всё это было прямо здесь, у него в руках.       — «Так скажи ей», — прошептал маленький голосок в глубине его сознания.       — Э-эм, — начал он немного неуверенно. — Ты же знаешь, что я люблю тебя, да?       Сакура фыркнула.       — Это так мило. Ты запнулся.              Проклятие.       — Я же под кайфом, помнишь?       — Что, ты меня любишь, потому что под кайфом? — Её губы сложились в скептическую линию.       — Нет, я имею в виду…       — Я прикалываюсь, — сказала она с озорной улыбкой и, используя руку, которая не была занята Эноки, потянула его голову вниз для ещё одного поцелуя — слаще и дольше предыдущего.       Именно так Наруто и застал их, когда материализовался перед ними, держа четыре огромных свитка и с раздражённым выражением лица.       — Так и знал.

***

      Сакура понимала, что всё происходящее было закономерным, но от этого не становилось легче наблюдать, как Какаши во второй и последний раз уводят АНБУ. Она не протестовала. Если Какаши смирился со своим решением, то и она попытается. Они оказались в административном здании, прямо в кабинете Хокаге, и собралась немалая толпа, чтобы проводить Какаши в разведотдел, хотя далеко не все понимали зачем. Насколько знало большинство, судя по торопливому объяснению Наруто Хокаге, когда он внезапно явился в поисках свитков, Хатаке Какаши только что выполнил экстренную миссию по спасению младенца, который, по слухам, был его сыном. И не только преуспел, но и в одиночку заодно уничтожил Синдикат.       Пока его вели, раздавались одобрительные возгласы и аплодисменты.       Пройдёт ещё как минимум несколько дней, прежде чем остальные новости просочатся по сарафанному радио, и похвалы иссякнут. Станет известно, что сам Хатаке Какаши был членом Синдиката. Что он вовсе не уничтожил его. Что младенец, якобы его сын, не только его, но ещё и биджу. И что он был не на экстренной миссии по спасению, а на самом деле сам его похитил после побега из заключения и превратил в чудовище. Что он сам был лидером Синдиката.       Такова природа слухов.       Сакура была к этому готова. Она даже была готова к тому, что её шишо, бросив один жалостливый взгляд на младенца у неё на руках, объявит, что его нужно изолировать и проверить печать, прежде чем он сможет находиться среди людей.       Так что первые дни Сакуры в Конохе были холодным, одиноким испытанием. Она была прикована к койке в переполненном госпитале, ожидая вестей о своём ребёнке или возлюбленном. Наруто составлял ей компанию. Ино навестила разок, но, судя по всему, ей было трудно смотреть Сакуре в глаза, когда речь заходила о Какаши. Тензо заглянул с парой других джонинов, чтобы извиниться за сам факт существования Какаши, но нужно было заниматься восстановительными работами и помогать множеству раненых и больных. В основном Сакура была обречена лежать в койке, измученная и несчастная, с физической силой тоскуя по Эноки, которая соперничала с её душевной потребностью в нём.       Каждый день тянулся мучительно медленно, и становилось ещё хуже от неизвестности завтрашнего дня. Вернут ли ей Эноки завтра? Узнает ли она наконец о приговоре Какаши? Решат ли, что она достаточно здорова, чтобы выйти, и вышвырнут на улицу? Проведёт ли она ещё одну ночь в этом месте одна или завтра будет спать на диване у Наруто?       Она плакала чаще, чем хотелось бы признаться. Медсёстры, добрые души, пытались напомнить, что гормоны ещё не пришли в норму так скоро после родов, но она знала правду: ей было просто ужасно тоскливо. Если печать Эноки окажется повреждённой, а Какаши приговорят к казни, то ради чего ей вообще жить?       — Всё будет хорошо, Сакура-чан, — пытался успокоить её Наруто, но его слова звучали всё тоньше и слабее с каждым разом. Вместо этого он отвлекал её вопросами о Какаши. Когда всё началось? Почему началось? Что она вообще нашла в этом старом пердуне? Разве она не знает, что он извращенец? Но погоди, с каких это пор Какаши курит?       Сакура всё равно улавливала недвусмысленный намёк, что Наруто не одобряет их отношения, но чем больше он приставал к ней, тем легче, казалось, он с этим мирился.       — Я видел Какаши сегодня, — сказал он на третий день. — В следственном изоляторе, понимаешь? Он там всё выкладывает.       — Надеюсь, не буквально, — пробормотала Сакура.       — Нет, я имею в виду, он рассказывает им всё. Они заставляют писать признание, понимаешь, с Ино, и оно уже страниц на сорок, а почерк у него крошечный. Они с Ино сейчас как-то странно себя ведут, кстати. Она там, чтобы верифицировать всё, что он даёт, но будто они и не в одной комнате, игнорируют друг друга. Прямо как тогда, когда Неджи застукал Тэн-тэн в общем душе, и они неделю друг на друга не смотрели. Ага.       — Как он?       — Думаю, он уже пережил это. Тэн-тэн его в итоге простила, но спроси его, когда он пьян, и он расскажет тебе всё про её родинку на…       — Какаши! Я про Какаши!       Наруто скрестил руки и задумался.       — Он... не счастлив. Выглядит, честно говоря, потрёпанным. Всё спрашивает про тебя и Эноки, а я мало что могу сказать. Не положено. Я даже не знаю, что сказать про Эноки... ты же ничего не слышала, да?       Сакура жёстко покачала головой.       — Цунаде держит это в строжайшем секрете. Даже от меня.       Он поморщился.       — Она хочет как лучше.       — Неужели? — безжизненно спросила она. — Я просто хочу вернуть его. Но я даже не знаю, что делать, когда получу его обратно. Куда мне идти? Наверное, придётся растить его одной, но... джинчурики нужен особый уход или что-то?       — Не думаю, — сказал Наруто, пожав плечами. — Обычный уход.       — Думаешь, нам всем запретят говорить об этом... рассказывать ему? — прошептала она.       Наруто замер.       — Если она попробует, я её отговорю.       Сакура недоверчиво взглянула на него.       — Одним из худших их поступков по отношению ко мне было то, что они скрывали это, — печально объяснил он. — Я знаю, они хотели как лучше, но когда я внезапно узнал так, как узнал, от того, кто пытался меня убить, это было ужасно. После этого стало легче, потому что я хотя бы понял, почему все меня ненавидят. Незнание было просто худшим.       В ту ночь Сакура заснула с тяжёлыми мыслями, слушая звуки госпиталя и плач какого-то другого младенца в какой-то другой палате, для какой-то другой матери. Хотя она знала, что тембр совершенно не похож на Эноки, каждый звук пронзал её, болезненно напоминая о том, чего ей не хватало. Где он был в этот самый момент? Плакал ли он по ней? Был ли голоден? Ему было холодно? Его тыкали, толкали и исследовала команда равнодушных экспертов по печатям, видевших в нём вещь, а не человека? Они причиняли ему боль?       Когда на четвёртое утро в её палату вошла Шизуне с охапкой сложенной одежды, это было почти облегчением. Выписка по крайней мере меняла темп, положив конец этому ощущению зависания в воде, когда не знаешь, где верх, а где низ, даже если ей пока некуда было идти.       — Цунаде хочет видеть тебя в своём кабинете, прежде чем ты уйдёшь, — сказала Шизуне, помогая ей одеться. Сакура не знала, откуда взялась эта одежда, но она сидела лучше, чем её собственная. Для прохладной погоды начала марта ей дали худи с капюшоном и стандартные чёрные штаны, которые носил каждый чунин, джонин и их матери. У неё была тёплая одежда, но как и всё остальное её имущество, её распродали вместе с домом. Он всё ещё продавался? Кто-то уже сделал ставку и въехал?       Шизуне сопровождала её по госпиталю к выходу, и хотя Сакура ожидала косых взглядов, она не знала, что люди могут быть такими бестактными. Некоторые её коллеги-медики даже останавливались, чтобы проводить её взглядом, словно мимо них проплывал призрак. Она благодарила судьбу, что хотя бы не так известна, как Какаши, и, как только она вышла за двери госпиталя, немногие знали её имя, а уж лицо — и того меньше. Она повернула направо.       — Ты куда? — окликнула её Шизуне, указывая налево. — Администрация в эту сторону.       — Я не хочу видеть Цунаде, — сказала Сакура, чувствуя апатичную вялость по отношению к шишо. Та продержала её в неведении четыре дня, не навестив ни разу и не прислав вестей о её ребёнке, и если она собирается вызывать Сакуру, то Сакура хотела сделать назло. — Я пойду в банк... посмотрю, не внес ли кто депозит за мой дом, чтобы вывести меня в плюс. Кто знает? Может, мне хватит снять квартиру?       Шизуне выглядела удивлённой.       — Тебе следует сначала увидеться с Цунаде, — сказала она и украдкой огляделась вокруг. За ними, как назло, наблюдали пару курящих медиков у входа, так что всё, что могла сделать Шизуне, — это многозначительно расширить глаза на Сакуру.       Которая вдруг поняла.       — А, — сказала она и поспешила прочь в сторону башни Хокаге.       Она не обратила внимания на все новые взгляды, которые получила, оставив Шизуне позади и почти побежав вверх по ступеням административного здания. Пара чунинов, с которыми она работала в прошлом, попытались остановить её и поздравить с уничтожением Синдиката — а также с новорождённым — но Сакура увернулась от них, ни разу не остановившись на пути к двери кабинета Цунаде. Она даже не остановилась, чтобы постучать.       Цунаде подняла глаза из корзинки на столе в тот момент, когда дверь распахнулась, синяя погремушка замерла у неё в руке.       Сакура могла только стоять там, слабея от облегчения.       — В ходе нашего интенсивного расследования, — сказала Цунаде, с кашлем усаживаясь в кресло, — мы выяснили, что синяя погремушка ему нравится больше, чем зелёная.       Сакура закрыла дверь от любопытных носов, которые неизбежно попытаются просунуться.       — Он?..       — В безопасности? Да. Насколько мы можем судить, — сказала Цунаде, разводя руками над поразительным количеством бумаг на столе. — Подойди, посмотри.       Сакура подошла к столу, но её глаза видели только агукающего мальчика в корзинке. Ей было совершенно наплевать на все графики, диаграммы и таблицы, которые показывала ей Цунаде.       — Печать родом из Ивагакуре, — сказала Хокаге. — Она не так сложна, как та, что дали Наруто, и у них есть история изнашивания примерно через тридцать лет, так что её в итоге нужно будет заменить. Я беспокоюсь, что там, где Йондайме обеспечил минимальное просачивание между душами Кьюби и Наруто, здесь это может быть не так. Но сейчас я не могу сказать, что она ненадёжна. Тот, кто это сделал, знал, что делал.       Карасу просто повезло, что он мёртв.       — Совет хотел провести более инвазивные тесты, но мне удалось убедить их, что в этом нет необходимости, — продолжила Цунаде. — Трудно сказать, злятся ли они, что у нас на руках ещё один джинчурики, или в восторге, что он потенциально может стать ещё одним Наруто. На нас будет сильное международное давление из-за этого, как только просочится в другие страны, что у нас есть второй джинчурики, а я уверена, что это уже случилось. Наверняка будут санкции против нас... договор могут даже разорвать, и мы снова вступим в гонку вооружений, когда деревни будут пытаться эксплуатировать силу биджу. Если бы у нас не было Наруто, я бы очень беспокоилась, что на нас нападут напрямую. Уверена, что не пройдёт много времени, прежде чем другие деревни или независимые группировки вроде Синдиката начнут строить планы похищения Эноки.       Сакура осторожно вынула сына из корзинки и улыбнулась его круглому личику, выглядывающему из-под огромной шапочки. Она боялась, что он не узнает её, когда она наконец возьмёт его на руки, но его особенно радостное размахивание ручонками при виде её и то, как он тут же ухватился за прядь её волос, успокоили её. Трудно поверить, что такой маленький ребёнок может наделать столько хлопот одним своим существованием. Но разговоры о разорванных международных договорах и экономических санкциях мало что значили для Сакуры. Что она могла поделать? Она не выбирала это для сына и не могла отменить то, что сделал Карасу. Её больше беспокоило, что могут быть группы, планирующие снова его забрать... хотя в тот момент она была очарована крошечным синим комбинезончиком, в который его кто-то одел. Синий — это мило, но Сакура мысленно отметила, что нужно купить ему что-нибудь розовое, под цвет его волос.       — Ты меня слышала? — спросила Цунаде.       — Он в опасности, я поняла, — мягко сказала Сакура, играя с крошечной ручкой сына.       — Не только от чужаков, но, возможно, и от людей внутри этой деревни тоже, — сказала её шишо. — Нам повезло, что у этой деревни не было прямых столкновений с Рокуби в прошлом, но некоторые из живущих здесь — бывшие беженцы из поселений в горах Страны Травы, которые двадцать лет назад атаковал последний джинчурики Рокуби. Неразумно недооценивать обиды. На Наруто в детстве было совершено несколько покушений теми, кто потерял близких в атаке Кьюби. Честно говоря, чудо, что он дожил до взрослой жизни, столько времени прожив один.       — Но с Эноки так не будет, — резко сказала Сакура. — У него есть я.       — Да, — кивнула Цунаде с лёгкой улыбкой. — И у него будет Наруто тоже. Я сказала этому балбесу, что через несколько лет он может начать его тренировать. Я позабочусь, чтобы те же ошибки не повторились. Уверена, Эноки всю жизнь будет знать любовь, и Наруто сказал мне, что не должно быть запрета на разговоры о его состоянии. Что-то насчёт того, что если относиться к этому как к чему-то постыдному, оно таким и станет. Не могу сказать, что я в восторге от распространения новостей; было бы неплохо, если бы все, включая другие страны, оставались в неведении о ситуации, но, возможно, он прав. По крайней мере, определённо нечего выиграть, скрывая от него его собственное состояние. Когда придёт время, ты должна попытаться рассказать ему, кто он.       Рассказать ему, кто он? Сакура моргнула, не думая так далеко вперёд. Она полагала, что ей придётся многому научить его в течение жизни... как держать ложку, как читать, как чистить зубы, потом будут разговоры про пестики и тычинки, а потом однажды у него появится девушка, и Сакура, наверное, будет её ненавидеть...       Она прижала Эноки чуть крепче. О многом нужно было думать, когда она даже не была уверена, что принесёт завтрашний день.       Цунаде пожала плечами.       — Итак, — сказала она, — мы мало знаем о применённой печати, так что могут возникнуть непредвиденные трудности. Если ты заметишь, что печать изменилась или её части выцветают, ты должна немедленно сообщить мне. Если отметины на его спине потемнеют, увеличатся или изменятся любым другим образом, ты должна немедленно сообщить мне. Если его глаза изменятся, или тебе покажется, что его поведение изменилось, или у тебя возникнет какое-либо беспокойство вообще, например...       — Например, я приду домой однажды и найду вместо моего малыша гигантскую пылающую птицу?       — Немедленно сообщи мне, да, — сказала Цунаде, по всем признакам смертельно серьёзная. — Медсёстры объяснили тебе про кормление? Про отрыжку? Купание?       — Э... нет.       — Я пришлю к тебе позже Хинату. У неё есть несколько младших братьев и сестёр, так что, думаю, она даст тебе совет получше моего. Ты уже подавала заявление на декретный отпуск?       — Э... нет, я...       — Я уже взяла на себя смелость, — сказала Цунаде, протягивая ей заполненный бланк. — Ты будешь в оплачиваемом отпуске следующие шесть месяцев, хотя можешь попросить продлить при необходимости. О... вот твой аванс. Он основан на сумме, которую ты заработала за последние полгода.       Цунаде протянула ей ещё одну бумажку, и когда Сакура увидела все нули, она чуть не уронила ребёнка от шока.       — Ого... — прошептала она. — Но... я не... это намного больше, чем я заработала за последние полгода…       — Разве? — прервала её шишо, с безразличным пожатием плеч. — Кстати, вот твой чек за последнюю миссию тоже.       Сакура уставилась на вторую бумажку, которую ей вручили.       — Но это не оговоренная заранее сумма…       — Ты что, на самом деле жалуешься? — рявкнула Цунаде. — У тебя на руках достаточно денег, чтобы купить…       — Чтобы купить квартиру сразу, без ипотеки, я знаю! — воскликнула Сакура. — Я просто не понимаю, почему.       — Потому что тебя отправили на простую разведку, а ты в итоге проникла в самое сердце Синдиката, что в конечном счёте привело к его уничтожению. Миссию в твоё отсутствие повысили до S-ранга, и твоя оплата отражает это. Но я всегда могу понизить её обратно, если тебе не нравится...       — Нет... всё в порядке! Хорошо — Сакура отступила, прежде чем Цунаде снова могла выхватить чек. — Я просто удивлена.       — Почему? Это не подачка, Сакура, ты заслужила эти деньги. И, думаю, они тебе понадобятся, потому что дети — дорогое удовольствие, знаешь ли. Их нужно кормить, одевать, обучать, покупать им игрушки и кровати, и это после того, как потратишь целое состояние на защиту дома от ребёнка, потому что, когда они начинают ползать — столько способов, которыми дети могут себя поджарить в наши дни.       — Я... — начала Сакура озадаченно. — Думаю, мне сначала, наверное, нужно найти дом, прежде чем думать о его защите от ребёнка.       — Что? — Цунаде бросила на неё раздражённый взгляд. — О чём ты? У тебя есть дом.       — Да... но я потеряла его, помните? Он был выставлен на аукцион, — сказала она.       — И был продан, если я правильно помню, — согласилась Цунаде. — И твой долг был погашен.       Продан? Маленькая часть Сакуры хотела засохнуть и умереть, несмотря на хорошие новости, что её долговые дни закончились. Любая надежда вернуть её родной дом детства, который принадлежал женщинам её семьи поколениями, улетела прямиком в ближайшую канализацию. Сакура ждала, что Цунаде поймёт, но когда её шишо продолжала смотреть на неё так, будто это она была глупой, она выпалила:       — У меня на самом деле нет запасного дома! Это был единственный!       — Разве Какаши не сказал тебе? — уточнила Цунаде. — Ты хочешь сказать, что ты была с ним почти полгода, и он ни разу не сказал?       — Сказал что? — Сакура была близка к тому, чтобы задушить женщину.       — Какаши купил твой дом, — сказала Цунаде, хлопнув ладонью по какой-то книге учёта под бумагами об Эноки. —Вот здесь, в его банковских данных, которые вытащили пару дней назад во время расследования. Третьего октября прошлого года он сделал ставку на твой дом примерно через три недели после того, как ты ушла на миссию в Страну Дождя, и выиграл. Он и сам не особо богат — это было больше двух третей денег на его счету — и дом всё ещё на твоё имя. Чёрт, если бы я знала, что он это сделал, я бы, наверное, не была так долго в замешательстве насчёт отца этого мальчика. Такую глупость можно совершить только из любви... или страха перед невероятным шантажом. Я ещё не решила, что именно, но ты говоришь, он никогда не говорил тебе, что сделал это?       Сакура уставилась на свою шишо с открытым ртом.Какаши никогда не говорил ей. Он забыл? Она столько раз упоминала ему, что фактически бездомна, и всё же он не счёл нужным развеять её беспокойство? Зачем он это сделал?       — Я не шучу насчёт расходов, — сказала Цунаде, раскрывая книгу учёта, чтобы та увидела. — Это был очень самоотверженный поступок. У него теперь совсем не осталось денег... он думал, ты вернёшь?       Если бы думал, он бы упомянул об этом.       — Или, может, он знал, что его дни свободы сочтены, — тихо сказала Сакура.       Цунаде с вздохом уронила голову на руку и уставилась на бумаги на столе. Сакура молча оценила, что она и Какаши создали этой женщине ужасно много работы и головной боли.       — Как Какаши? — спросила Сакура после тяжёлой паузы.       — Замечательно, — неопределённо сказала Цунаде, хотя её улыбка казалась скорее забавлённой, чем саркастичной. — Его приговорили прошлой ночью.       Сакура резко вдохнула, хотя старалась не показывать шок. Ледяные иглы закололи кожу головы, пока она представляла худшее. Казнь, подумала она. Определённо казнь.       — Что... эм?..       — Пять лет, — коротко сказала Цунаде.       — До... казни? — дрогнула Сакура.       Цунаде терпеливо закрыла глаза.       — До освобождения, Сакура, — вздохнула она. — Совет прочитал его признание, в котором он, замечу, отрицал гораздо больше, чем признавал, и рекомендовал приговор. Я рекомендовала другой приговор. Мы немного поспорили, но мне удалось сбить его до пяти лет из-за искреннего раскаяния, новой семейной ситуации и того, что он использовал своё положение в Синдикате для саботажа некоторых операций против нас, и если он и помогал в каком-либо ущербе нам, то делал это невольно. И основываясь на твоих и Наруто показаниях, он также помог в неизбежном крахе Синдиката. Некоторые радикалы могут назвать его героем... но не совет, поскольку есть некоторые доказательства, что дезинформация Какаши была напрямую ответственна за убийство половины предыдущих членов совета. Это, наряду с другими последствиями его обмана, не может остаться безнаказанным.       Сакура сглотнула.       — Понимаю, — пробормотала она. Пять лет — не так уж плохо, подумала она, учитывая всё случившееся. Вот только пять лет — всё равно долгий срок, и Эноки проведёт свои самые важные годы развития без отца. Ещё пять лет — и ей будет двадцать пять, почти двадцать шесть, и это всё равно казалось целой жизнью впереди.       — Я смогу его видеть? — спросила она Цунаде. — С Эноки?       Цунаде широко улыбнулась.       — Конечно. Настолько часто, насколько захочешь, полагаю, — сказала она. — Его заточение не будет особенно строгим.       — Это хорошо, наверное, — тихо сказала Сакура, печально глядя на Эноки. Это будут тяжёлые пять лет для всех.       — Я предлагаю тебе пойти домой и отдохнуть, — сказала Цунаде, разглядывая лёгкие синяки под глазами Сакуры и её бледный цвет лица. — Думаю, время наедине с твоим малышом — это как раз то, что тебе нужно, и если тебе понадобится что-то ещё, надеюсь, ты понимаешь, что у тебя много друзей, которые стремятся помочь.       — Спасибо, но думаю, мне придётся научиться быть самостоятельной, — сказала Сакура, вспоминая, как всего год назад она жила практически на гроши и часто приживалась у друзей вроде Ино, чтобы сводить концы с концами. Так продолжаться не могло. Теперь, когда на неё полагается маленький ребёнок, она должна повзрослеть и взять на себя ответственность, и теперь, когда Какаши погасил её долг, она знала, что у неё есть шанс преуспеть. Возможно, однажды она даже сможет вернуть ему деньги.       — Сакура, растить ребёнка невероятно тяжело, — ровно сказала ей Цунаде. — Это не то, что кто-то может сделать в одиночку. Это не то, что кто-то должен делать в одиночку...       Шишо замолчала, взгляд скользнул по бумагам на столе. Она тяжело вздохнула, а затем улыбнулась Сакуре.       — Корзинка даром. Сойдёт, пока не раздобудешь кроватку.       — У меня есть, — улыбнулась Сакура. — На чердаке есть та, которой пользовалась моя мама для меня. Там все мои старые одеяльца и одежда.       — Тогда всё готово, — сказала Цунаде, подмигнув. — Береги себя, Сакура.       — Спасибо, шишо. — Она положила Эноки обратно в корзинку-люльку и глубоко поклонилась своей наставнице, которая отвернулась в кресле, потирая подозрительную ресницу, попавшую ей в глаз.       По пути вниз по лестнице тот факт, что другие люди усиленно старались не смотреть на неё, делал ещё более очевидным, какому пристальному вниманию она подвергалась. Большинство давало ей широкую дорогу, и она сомневалась, что они делали бы так, если бы она не несла ребёнка-джинчурики. Шизуне встретила её в холле с улыбкой.       — Хочешь, я провожу тебя домой?       — Нет, всё в порядке, — сказала Сакура, жаждавшая побыть наедине со своими мыслями, своим ребёнком и старым домом. Она не хотела хлопот поддерживать лёгкую беседу и убеждать Шизуне, что с ней всё в порядке. Она хотела наконец побыть собой.       Она пошла по знакомой дороге домой, улыбаясь Эноки, который, казалось, был очарован всем, что мог видеть из своей корзинки — в основном это была Сакура, небо и изредка дружелюбные пожилые женщины, которые, ничего не ведая, останавливались, чтобы сделать комплимент такому красивому малышу       — Но какой странный цвет глаз...       Могли пройти недели, прежде чем слух о том, что жёлтоглазый мальчик — новый джинчурики деревни, полностью распространится, и незнакомцы на улице начнут сторониться такой неизвестной величины. Пока же Сакура была просто рада, что по пути домой не было осуждающих взглядов, и с каждым шагом её сердце становилось легче. Она шла домой. Этот дом, который она думала, что потеряла месяцы назад, всё ещё был местом, куда она возвращалась, и чувство правильности и принадлежности, которого ей так не хватало, пока её перевозили с места на место в Стране Дождя, наконец возвращалось.       Вот каково это — идти домой. Идти по той же дороге с работы, видеть те же дома, те же сады и ту же собаку, сидящую у углового магазина, терпящую приставания и поглаживания проходящих детей. Та же облезлая краска на двери дома номер шесть, и тот же ржавый велосипед, засунутый между двумя гаражами столько, сколько она себя помнила. Старая жизнь, которую она боялась потерять, когда бежала в Страну Дождя, снова была в её руках, только теперь она шла обратно к ней с Эноки. И когда она свернула на свою улицу и увидела знакомую калитку своего сада, её сердце ёкнуло, и она поняла, что никогда не убегала от этого места из-за ребёнка, а потому что её дом сам её покинул.       — Вот он, — сказала она Эноки, толкая скрипучую калитку, которая всегда протестовала под одним и тем же углом в шестьдесят пять градусов. — Вот что ты будешь называть домом отныне. Больше никаких больниц, никаких исследований, никаких монстров. Отныне только много одеял и плюшевых игрушек, ладно?       Однако Эноки просто выглядел сонным.       Тихо посмеиваясь, она нащупала запасной ключ под цветочным горшком на крыльце — цветы окончательно погибли за жаркое лето без полива — и обнаружила его всё ещё там. Сорняки нужно было выпалывать, но на это было полно времени. У неё же был шестимесячный отпуск.       — Я дома! — воскликнула она в никуда, открывая дверь и вдыхая знакомый запах. Он был слегка затхлым от месяцев неиспользования, но всё ещё тёплым и хранил слабый оттенок аромата, который всегда напоминал ей о матери.       Но здесь было что-то ещё.       — С возвращением.       Сакура резко выпрямилась, все мышцы её тела напряглись от тревоги. Она что, вообразила этот голос? Она настороженно оглядела прихожую и даже заглянула в арку в гостиную. Звук из кухни заставил её вздрогнуть. Похоже, кто-то только что открыл холодильник.       Либо это был чертовски самонадеянный грабитель, либо...       Крепко сжимая ручки корзинки Эноки, Сакура громко прошла по коридору к кухне в задней части дома. И вот он, мужчина, копающийся в её холодильнике. Медленно он выпрямился и помахал ей бутылкой прокисшего молока.       — Какаши... — выдохнула она.       — Привет, любовь моя, — весело сказал он, но она быстро поняла, что обращался он не к ней. Он обошёл стол, вынул сонного малыша из корзинки, поднял высоко и поцеловал в щёку. — Тебя уже ковыряли злые старики? И одели в синий? Как ужасно.       — Какаши.       — Тебе больше бы подошёл белый — он бы сочетался с твоими волосами.       — Какаши!       Он слегка отстранился.       — Или можно оставить синий, он клёвый.       — Какаши. Что ты здесь делаешь? — прошипела она, оглядывая его с ног до головы. Он был чисто выбрит, волосы подстрижены, и он был в свежей одежде, похожей на его собственную. Это было невозможно. Её разум отказывался принимать это. Стресс наконец довёл её до галлюцинаций, и единственный способ, которым её разум мог справиться с мыслью, что Какаши в тюрьме на пять лет, — это вызвать его образ перед ней. В чём Сакура отказывалась себе признаваться. Она не настолько слаба духом, чтобы сойти с ума от небольшого одиночества.       — В смысле? — бесстрастно спросил он, легонько похлопывая Эноки по спине.       Он действительно стоял здесь, не так ли?       — У тебя будут огромные проблемы! Пять лет — это снисходительно! Что, по-твоему, тебе дадут теперь после этого трюка? — потребовала она. Теперь её разум начал догонять и рационализировать происходящее. Конечно, это не галлюцинация. Конечно, он стоит здесь. Просто он снова сбежал из тюрьмы. Идиот всё испортил. Если он не смог отсидеть и дня своего пятилетнего срока...       — Я просто чистил холодильник, — запротестовал он. — У твоего салата выросли ноги, а рисоварка полна мёртвых мотыльков, притворяющихся рисовыми зёрнами, что тревожнее, чем кажется. Не говоря уже о том, что твоя рыбка там выглядит коварной и жирной и подозрительно здоровой для шести месяцев без еды — я подозреваю, что когда ты уезжала, в этом аквариуме было несколько рыбок, да?       — Какаши! — почти закричала она. Она определённо была не в настроении для шуток.       — Ты не рада меня видеть, — бесцветно сказал он.       — Конечно, я рада... нет, чёрт возьми, я не рада тебя видеть! — поправила она себя. — Ты должен быть в тюрьме!       Его глаза слегка сузились.       — А, тебе бы этого хотелось, да? — сказал он, напуская фальшиво оскорблённый вид. — Чтобы ты могла прибрать этого паренька к рукам? Что ж, Сакура, прочти и рыдай.       Он пододвинул лист бумаги, лежавший на кухонном столе рядом с ними, и отвернулся, направляясь к наружной двери, которую он открыл до её прихода. Там он стоял в солнечном свете, глядя на сад, всё так же нежно похлопывая малыша, который теперь определённо заснул у него на груди.       Сакура взяла бумагу и начала читать.       Условия и Термины Домашнего Ареста       Обвиняемый, Хатаке Какаши, будучи полностью осведомлённым об альтернативах, настоящим признаёт и соглашается со следующими условиями домашнего ареста:       — Домашний арест? — громко переспросила она. — Ты под домашним арестом?       — Так и написано, — сказал Какаши.       — Но… Цунаде-шишо сказала мне, что ты получил пять лет.       — Да. — он взглянул на неё через плечо. — Здесь. Надеюсь, ты не против, но раз уж я технически купил у тебя этот дом...       Она уставилась на него, разинув рот, ожидая, что все выпрыгнут из-за занавесок с криком «Попался!», но, возможно, всё было совершенно реально.       — Но... почему? — спросила она.       — У тебя больше места, и у тебя есть телевизор. Если уж я буду заперт следующие пять лет, то пусть будет где поудобнее.       — Нет... я имею в виду, почему тебя посадили под домашний арест? Почему не в тюрьму?       — Это то, что ты предпочла бы? — спросил он, умело изображая обиду. — Просто скажи, Сакура, серьёзно. Ты хотела меня списать со счетов. Они поместили меня сюда, потому что я произнёс очень трогательную речь о твоём положении и напомнил им, что дети без отцов на пятьдесят процентов чаще становятся преступниками. Думаю, я это придумал, но они поверили слёзам.       — То есть, по сути, ты ревел, пока тебя не отпустили.       — Не говори так… — вздохнул он. Он аккуратно положил Эноки обратно в корзинку на кухонный стол и повернулся к ней, слегка приподняв руки. — И это всё, что я заслужил? Допрос? Я умудрился устроить так, чтобы быть с тобой постоянно следующие пять лет, а ты просто стоишь здесь с ужасом на лице?       — Я просто... ты же не... — Она изо всех сил пыталась вспомнить, как говорить. В течение нескольких дней, недель, даже месяцев она морально готовилась к неизбежности тюремного заключения Какаши, к воспитанию ребёнка в одиночку и попыткам не скучать по нему. — Ты... свободен?       — В определённой степени, — сказал он, его руки всё ещё терпеливо раскрыты. — Тебе не стоит читать мелкий шрифт. Там всё очень грустно. Они будут прослушивать телефоны, чтобы убедиться, что я не общаюсь с подозрительными личностями, и если я буду хорошо себя вести, мне разрешат выходить на час в день под присмотром, и нас смогут навещать только люди из предварительно одобренного списка, куда явно не входят преступники — и ещё вот это.       Он указал на свою ногу, и теперь, когда она посмотрела, заметила пластиковый браслет на щиколотке.       — Чешется, — пожаловался он.       — Это же отслеживающее устройство? — бесстрастно спросила она.       — Стандарт АНБУ. Довольно сложно обмануть.       Сакура продолжала смотреть. Его руки всё ещё были раскрыты в приглашающем жесте, ожидая.       — Сакура, — сказал он. — Мы можем быть вместе... разве не этого ты хотела? Это будет нелегко, но я буду здесь для тебя и Эноки.       Она уставилась на него.       — Тебе, по крайней мере, никогда не понадобится няня, — предложил он, его руки начали слегка опускаться.       Вдруг она двинулась, бросившись к нему со слезами на глазах.       — О, слава богу, я так рада, — выдохнула она. — Я думала, тебя запрут в темнице, и тебе будет так одиноко, и я никогда не смогу тебя видеть! Но... ты уверен? Насчёт жизни со мной?       Он улыбнулся, прижимая её к себе и проводя пальцами по её мягкой щеке.       — Мне следовало бы спросить тебя об этом. Я, вроде как, самовольно тут обосновался... надеюсь, ты не против.       — Я не против, — быстро прошептала она, прижимаясь лицом к его груди, чтобы вдохнуть любимый запах — Я не против. Я всегда этого хотела. Ещё в Амегакуре, когда у нас была только одна гостиничная комната... я знала, что не буду против жить с тобой так. Навсегда.       — Навсегда, — повторил он. — Мне нравится.       Они погрузились в тишину, не требующую слов. Сакура просто крепко держала Какаши, впитывая его тёплое присутствие, успокоенная тем, что у них впереди много времени, чтобы сказать всё, что они хотят. Точно так же он обнял её, вспоминая то чувство удовлетворённости, которое мельком испытал в руинах поместья Зуру, когда всё, чего он хотел, умещалось в объятиях его рук. Он был так близок к потере их обоих. И вот они здесь, наконец вместе... и даже по решению суда.       Рядом с ними Эноки зашевелился в корзинке, посасывая свой маленький кулачок.       — Спасибо, что выкупил мой дом обратно, — сказала она наконец. — Прежде чем его купил какой-нибудь другой бомж.       — Что значит «другой»?       — Во сколько он тебе обошёлся? — спросила она.       Он наклонился, чтобы прошептать свою ставку ей на ухо, намеренно касаясь её лица своим, пока их носы не соприкоснулись. Это так подействовало на Сакуру, что она смотрела на его губы полуприкрытыми глазами, пока вдруг не осознала его слова.       — Сколько? — взвизгнула она. — Как оскорбительно... он стоит намного больше.       — Не сомневаюсь, — мягко сказал он.       — Я должна вернуть тебе долг, — начала она неуверенно. — Я слышала от Цунаде, это сильно опустошило твой карман.       Он пожал плечами.       — Всё в порядке, — сказал он. — Просто позволив мне тут коротать время, ты уже возвращаешь долг.       Сакура продолжала смотреть скептически.       — Ты подарила мне прекрасного сына, который лишь иногда похож на гриб. Если бы я мог оценить это деньгами, ты бы точно вернула вдвое…       — Или это ты подарил мне прекрасного сына, и тогда я должна вдвое больше?       Он скривился.       — Слушай... я думаю, после всего, что ты пережила — что я тебе устроил — это меньшее, что я мог для тебя сделать, — тихо сказал он.       — Верно… — размышляла она. — Но ты выкупил это место в октябре, до того как узнал, куда я ушла, и до того как пришёл в поместье искать меня. Значит, ты сделал это потому, что мы поссорились после миссии в Джонане? Это был твой способ загладить вину после того, как лишил меня девственности? Полагаю, приятно знать, что моя девственность стоила примерно половину моего дома.       Он сглотнул.       — Я могу придумать отличный способ, как ты сможешь по-настоящему загладить вину однажды, — сказала она, изо всех сил стараясь не улыбнуться и не покраснеть. — А до тех пор я думаю, что должна как следует вернуть тебе за дом. Я не люблю быть в долгу... больше не люблю.       — Ты можешь расплатиться со мной, выйдя за меня замуж.       Он сказал это прежде, чем успел остановиться, и Сакура моргнула в острой стадии шока. Долгую напряжённую минуту она ничего не говорила, хотя и пыталась. Наконец она сглотнула и посмотрела на его воротник.       — Ты имеешь в виду... взять твою фамилию?       Чёрт. Он должен был знать, что Сакура сейчас думает о фамилии Хатаке.       — Или я могу взять твою, — быстро, немного отчаянно сказал он.       Она мягко улыбнулась ему, тронутая его готовностью так легко уступить в таком деле. Но...       — Нет нужды торопиться, — сказала она, проводя пальцем по его подбородку и нижней губе. — Через несколько месяцев я выйду на работу и скоро накоплю достаточно денег, чтобы полностью вернуть тебе за дом, и тогда я почувствую, что он снова по-настоящему мой. И тогда я выйду за тебя замуж. Если ты ещё захочешь меня к тому времени.       — Скажи мне правду, — вздохнул он. — Это потому что я уголовник, да? Я думал, все девчонки хотят плохих парней.       — Может, несколько месяцев заточения в этом доме со мной нагонят на тебя тоску? — предложила она. — Тогда ты, возможно, будешь рад, что не женился на мне так скоро.       — Как я могу скучать с вами двумя рядом? — спросил он, целуя кончик её носа. — Ни один день с тобой не был похож на другой.       Сакура растаяла.       — Но, — сказал он, отстраняясь, — если это успокоит твою душу, я могу подождать, пока мы будем квиты. Этот дом принадлежал тебе, твоей матери и твоей бабушке; я понимаю. Ты не хочешь чувствовать себя выкупленной, и у нас много препятствий, которые нужно преодолеть, прежде чем мы сможем думать о нормальной жизни.       — Мм, — счастливо промычала она, не желая отрываться от него.       — Первое из которых — кто будет менять этому малышу подгузник.       — А?       Он ткнул себя в нос.       — Он не врёт.       Сакура посмотрела на Эноки, который проснулся и недовольно заворочался.       — Но... у меня нет запасных подгузников.       — Вот тут есть, — сказал он, приподняв часть сложенных одеял внутри корзинки. — И салфетки тоже.       Он протянул их Сакуре, которая лишь бесстрастно на них посмотрела.       — Ты же никогда не меняла подгузники младенцу, да? — догадался он.       — А ты менял?       — Иногда, — пожал он плечами. — Я покажу тебе.       И с поразительной лёгкостью он положил Эноки на кухонный стол, вместе с одеялами, и начал расстёгивать его маленький синий комбинезончик. Сакура села на ближайший стул и с интересом наблюдала, как Какаши разворачивает использованный подгузник — конечно же, вручив его ей — и принялся вытирать Эноки, всё время отвлекая младенца, цокая и корча рожицы. Эноки выглядел столь же заинтригованным, как и Сакура.       — Ты идиот, знаешь это? — заметила она.       Какаши поднял взгляд от застёгивания нового подгузника.       — Почему?       — Потому что ждал так долго, чтобы стать отцом, — сказала она. — После всей этой твоей позиции «мне всё равно», когда я была беременна, ты без ума от него. Тебе явно это природой дано…       — А тебе нет? — спросил он, уловив лёгкий меланхоличный оттенок в её тоне.       — Не думаю, что могу претендовать на звание прирождённой мамы. Не после всего, что с ним случилось по моей вине… — вздохнула она. Она уже напортачила так сильно, как только может человек в роли родителя... настолько, что потеряла своего ребёнка в пользу сумасшедшего криминального авторитета, который вживил в него биджу. Вред от этого никогда не будет устранён. Она просто надеялась, что Эноки не станет ненавидеть её за это, когда вырастет...       — Как только наловчимся, всё будет в порядке, — сказал ей Какаши. — Мы не можем корить себя за то, что сделано. Мы можем смотреть только вперёд... потому что это единственный путь, по которому будет смотреть Эноки, когда вырастет.       Она улыбнулась.       — Спасибо.       — Это ты сказала, а не я, — напомнил он ей. — Он наш сын. Он счастлив, он здоров, и это всё, что имеет значение. Он наш, от кончиков его крошечных пальчиков ног до кончиков его белых волос.       Сакура улыбнулась шире.       — Розовых.       — Прости?       — У него розовые волосы.       Какаши посмотрел на Эноки, потом на неё, потом снова на него.       — Нет. Они явно белые. Ты пошёл в папочку, да, крошка?       — Нет, они розовые, — твёрже сказала Сакура.       — Это просто отблеск от его головки.       — Нет, они определённо розовые.       Это был спор, который никогда не будет разрешён.